Неэтично

Выдыхаешь дым и я ловлю тебя на руки

Выстрел пускаешь мне в висок

Умираю быстро

От тебя один остался патрон

Разноси бардак в моей башке.

      Горячая вода с силой била по плечам, стекая по позвоночнику обжигающими струями. Лорен стояла, упершись лбом в холодный кафель, и тяжело дышала. Пар заполнял стеклянную кабину, превращая ванную комнату в непрозрачный белый кокон.

Что ты творишь?

      Ритм сердца разбивал грудную клетку, а мысли лихорадочно путались. Вопрос пульсировал в больных висках. Лорен Колдвелл та, которая проверяет цифры в отчете до третьей после запятой, которая никогда не оставляет ключ под ковриком, которая… Которая притащила незнакомку домой. — Да к чёрту! — она ударяет кулаком о кафельную стену, чувствуя слабую пульсацию в руке. Совсем не важно, что это не логично, небезопасно, но что-то чертовски знакомое откликается в голове и определенно за рёбрами. Да. Именно там. Это манящее чувство заинтересованности душит, заставляет отпустить все правила и просто отдаться моменту. Забыться. Но только на эту ночь.       Вода смывала запах вишневого дыма и выпивки, но она не могла смыть это странное, тягучее предвкушение где-то внизу живота. Лорен резко выключила воду. Тишина, наступившая мгновенно, показалась оглушительной. Она посмотрела на свои руки: кожа покраснела от жара, пальцы больше не дрожали. Аналитик внутри неё всё ещё кричал об ошибке, о нарушении всех протоколов безопасности. Но другая часть Лорен, та, что задыхалась в офисном кресле последние полгода просто хотела прекратить этот бесконечный внутренний монолог. Она решительно стерла конденсат с зеркала. Из отражения на неё смотрела женщина с лихорадочным блеском в глазах. Больше никаких графиков. Никаких прогнозов. Только ощущения. Лорен вышла в гостиную, на ходу туже перевязывая пояс шелкового халата. Гостья уже чувствовала себя по-хозяйски: она стояла у барной стойки, бесцеремонно рассматривая содержимое открытого шкафа с алкоголем. — Вы всегда так быстро обживаетесь в чужих домах? — Лорен остановилась в дверях, сложив руки на груди. Влажные волосы холодили шею, но она старалась сохранять ледяной тон.       Женщина обернулась, медленно обводя Лорен взглядом. От босых ступней до покрасневших после душа скул. Чувствует сладкий запах, то ли шампуня, то ли геля, но все пространство внутри наполнилось словно дымкой сочных ягод, чертовски хочется попробовать, ощутить этот вкус на кончике языка. На губах появилась ленивая, почти наглая усмешка. — Только в тех, где не наливают. Хотя Вы обещали… — она делает вид, что задумалась, будто взвешивая правильность своих действий. Лорен закатывает глаза. Действительно, ей просто хотелось на хоть секунду расслабиться, смыть с себя этот чёртов день. — Я не привыкла, чтобы гости обслуживали себя сами. — холодно отвечает, направляясь к мини-бару. Холодная капля срывается с мокрых волос и, заставив Лорен вздрогнуть, катится по шее. Спустя мгновенье на кухонной столешнице уже стояла выпивка. Тот самый виски. Гостья тянется первой и уже второй раз за этот вечер поднимает бокал приглашая собеседницу выпить.       Лорен не спешила принимать вызов. Она медленно обвела взглядом кухню, словно проверяя, всё ли в порядке, и лишь затем, с нарочитой небрежностью, взяла свой бокал. Стекло было холодным, контрастируя с жаром, всё ещё исходившим от её кожи после душа. — За что пьем на этот раз? — Лорен вскинула бровь, глядя прямо в темные омуты глаз за стеклами очков. — За Вас. — говорит тихо, почти вкрадчиво.       Лорен не шелохнулась, лишь крепче сжала пальцами стакан. Она привыкла, что люди под её взглядом начинают суетиться, поправлять галстуки или прятать глаза, но эта женщина… она стояла неподвижно, как скала, о которую разбивались все попытки Лорен вернуть себе статус хозяйки положения.       Взгляд гостьи то и дело цеплялся взглядом за фигуру напротив. Вот мокрые темные волосы, что в приглушённом освещении кухни отливали медью, вот пухлые губы, острые скулы и взгляд, чёртов взгляд глубоких синих глаз, который пронизывает, пытается прочитать. Она искала хоть одну зацепку: дрогнувший мускул, слишком глубокий вдох, неосторожный жест. Лорен чувствовала этот взгляд кожей. Он был почти осязаемым, тяжелым и слишком личным. Ей не нравилось быть под прицелом. — За меня? — совершенно сухой смешок прокатился кухней. — Поверьте, я не та, за кого стоит пить. Тем более сейчас. — она опускает взгляд, опираясь спиной на каменную столешницу. Все-таки Колдвелл пьет. Хочет забыться хоть на минуту и утонуть в этом безумии. Убить все мыслительные процессы на которые она только способна. Сдаться.

Но только на эту ночь!

      Лорен поставила пустой стакан на мрамор. Звук получился слишком резким, почти агрессивным в этой вязкой тишине. Она кожей чувствовала, как гостья продолжает изучать её. Каждый вдох, каждый изгиб тела. Это было невыносимо. — Хватит на меня пялится! — не выдерживает, снова хамит и поднимает колючий взгляд. Глаза в глаза. Гостья хмыкает и делает шаг навстречу, олицетворяет собой тотальное спокойствие, величественное, такое, что дышать страшно. И Лорен не дышит. Пытается, но просто не выходит. — Если надо будет, встанешь предо мной на колени и я буду смотреть столько, сколько мне захочется.       Лорен рванула воздух легкими так резко, будто её только что вытянули из ледяной воды. Оглушительная тишина кухни разбилась о свист её собственного дыхания. Она захлебывалась им, чувствуя, как кислород обжигает горло, а по венам растекается неконтролируемая ярость. Единственное, что помогало не провалиться в этот вязкий, паточный тембр. — На колени? — Лорен выдавила это вместе с хриплым, ломаным смешком. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума, так что край её шелкового халата коснулся грубой ткани пиджака гостьи. — Да… да что ты себе позволяешь?! Ярость смешанная с возбуждением просто с головой захлёстывает Колдвелл. Бьет по вискам, душит и тянет где-то внутри. Лорен даже не понимает как сама переходит на «ты». Она чувствовала себя так, словно её выбросили из стратосферы без парашюта, и земля приближалась с пугающей скоростью. — Чего никогда себе не позволишь ты — говорить то, что хочу. — все та же глыба спокойствия. Уже гостья делает шаг, настигает, будто только одним взглядом подминает под себя. Она всего на полголовы выше, но Лорен, будто крошка в этом пространстве, теряется, фокусируется только на тёмных глазах. Чёрт. — Заткнись… — выдохнула Лорен. Её губы дрожали, а в синих глазах плескалось чистое, неразбавленное безумие. Она пытается спастись. Реанимироваться, пусть даже только в своих глазах. — Просто закрой свой чёртов рот. — Сделай это сама, — Элиза наклонилась к самому её уху, обжигая дыханием. —Возьми то, что тебе нужно.       Лорен почувствовала, как по коже прошел электрический разряд, выбивая остатки воздуха из легких. Это был вызов. Неэтичный, прямой, бьющий наотмашь по её гордости. Она стояла так близко, что Лорен видела собственное отражение в темных глазах. Отражение женщины, которая больше не принадлежала себе. Колдвелл не выдержала. Она рванула воротник пиджака женщины на себя, сминая дорогую ткань в кулаках. Ей хотелось ударить, оттолкнуть, уничтожить эту уверенность, но вместо этого она впилась в её губы в поцелуе, который больше походил на попытку перегрызть горло. Грубо, жадно, почти самоотверженно. Хватает за волосы на затылке и тянет эти темные кудри, почему-то поражаясь их мягкости. Забывается в моменте, просто дуреет от близости, кусает чужие губы. Партнерша не просто отвечает — подавляет. Её поцелуй не имеет ничего общего с нежностью, это скорее акт насилия, Лорен просто теряет голову. Она целует так, будто вырывает право на собственное дыхание. Грубо, с каким-то холодным, расчетливым остервенением.       Колдвелл чувствует металл пирсинга на чужой губе. Холодный, чертовски правильный в этом хаосе. Гостья прикусывает её нижнюю губу, тянет, почти до боли, заставляя Лорен всхлипнуть прямо ей в рот. Каждое движение её губ это новый виток наслаждения, смешанного с чем-то темным и липким, от чего внизу живота всё окончательно завязывается в тугой узел. Лорен пытается отвечать так же жадно, пытается перехватить инициативу, впиваясь ногтями в плечи сквозь ткань футболки, но гостья только сильнее вжимает её в столешницу. Её поцелуи становятся тяжелее, глубже. Она не дает хозяйке дома опомниться, короткими, рваными касаниями губ перекрывает любую возможность для маневра.       Они отрываются друг от друга всего на дюйм. Ровно столько, чтобы в легкие попал хоть какой-то воздух, не отравленный чужим дыханием. Колдвелл все еще сжимает кулаки, вцепившись в волосы на затылке незнакомки, и чувствует, как пальцы сводит от напряжения. — У тебя есть имя? — выплевывает Лорен. Голос звучит надтреснуто, сипло, глаза просто сверкают нездоровым огнем. Женщина хмыкает. Близость такая, что Лорен видит, как расширяются её зрачки, почти стирая радужку. На губах та самая наглая, неэтичная усмешка. — Элиза. Она пробует имя на языке. Короткое, резкое. Словно удар. — Лорен, — бросает она в ответ, хотя это чертова формальность. Попытка вернуть себе контроль, пока спина чувствует холод камня. Она тянет за края пиджака, бесцеремонно сдирая его с плеч гостьи. Тяжелая ткань падает на пол. Под ней простая черная футболка, которая облепляет тело Элизы, не оставляя места для догадок. Лорен задирает край ткани, её пальцы мажут по горячей коже ребер, и она замирает. Там нет чистого места. Весь левый рукав сплошное месиво из чернильной готики. Острые шпили соборов, фигуры ангелов с поломанными крыльями и рыцарь, застывший в вечном карауле среди вязи манускрипта. Лорен ведет ладонью ниже, туда, где на животе и ребрах извивается дракон. Красно-черная чешуя, мощные крылья и цепи. Чертовы цепи, вплетенные прямо в кожу. Вязь узоров так гармонично украшает подтянутое тело, будто хаос уже родился с ней. Чёрт её дери. Как же сексуально.       Кожа горячая, почти обжигающая. Живот Элизы едва заметно вздрагивает от этого прикосновения, и дракон на её ребрах словно приходит в движение, извиваясь в такт рваному дыханию. Аналитик вскидывает взгляд, в котором ярость уже давно проиграла место этой больной, тягучей жажде. Элиза не отвечает. Она перехватывает запястье женщины и тянет её за собой, прочь из кухни. Они идут через темный коридор, и Лорен едва успевает переставлять ноги, чувствуя, как пояс халата опасно ослабевает при каждом шаге. В спальне густой полумрак. Брюнетка толкает её к кровати. Прохладные простыни обжигают спину, а мокрые после душа волосы тяжелым, холодным грузом рассыпаются по подушке, липнут к шее. Гостья нависает сверху, упираясь коленями в матрас по обе стороны от бедер. Она медлит. Вся недавняя агрессия внезапно сменяется чем-то другим: вязким и трепетным, от чего у Лорен перехватывает горло.       Горячая ладонь зарывается в её волосы, пропуская сквозь них влажные, спутанные пряди. Её руки спускаются к плечам. Медленно, почти ласково, Элиза развязывает халат до конца, распахивая его полы в разные стороны. Выясняется, что под ним ничего. Только обнаженная, бледная кожа. Элиза замирает. Она смотрит на Лорен так, будто та самое запретное и ценное, что ей когда-либо доводилось видеть. Её пальцы осторожно касаются живота, поднимаясь выше, к ребрам. Колдвелл вздрагивает, выгибаясь навстречу этой внезапной нежности, чувствуя, как влажные волосы мажут по плечам. — Никаких разговоров, — шепчет Элиза прямо в губы.       Она наклоняется ниже, и этот поцелуй выходит совсем другим. Не тем яростным столкновением на кухне, а чем-то глубоким, затяжным, от чего в голове окончательно гаснет свет. Она целует медленно, словно вычерчивая контур губ, пробуя их на вкус так долго, что у партнерши перехватывает дыхание. Тяжелая ладонь скользит по бедру Колдвелл, обжигая кожу, а затем поднимается выше, к талии. Влажные пряди волос липнут к подушке и плечам, холодя шею, но там, где их прижимает горячая рука Элизы, всё начинает искрить.       Элиза отрывается от её губ и спускается к шее, оставляя дорожку из острых, жадных поцелуев. Она прикусывает нежную кожу у ключицы, и Лорен всхлипывает, вскидывая бедра, окончательно теряя остатки своего хваленого контроля. Пальцы её лихорадочно блуждают по спине гостьи, впиваясь в рельеф мышц. — Элиза… — выдыхает Лорен, и это имя звучит как мольба. Но та не дает ей договорить. Она перехватывает руки аналитика, вжимая их в матрас по обе стороны от головы, и смотрит сверху вниз. Смотрит хищно, собственнически. В полумраке спальни её зрачки кажутся бездонными колодцами, в которых Лорен тонет без шанса на спасение.       Женщина снова наклоняется, на этот раз ниже, её губы мажут по груди, а холодный металл пирсинга обжигает кожу. Лорен выгибается дугой, задыхаясь от этой невыносимой, электрической близости. Всё пространство спальни заполняется запахом виски и чистой, ничем не разбавленной похоти. Она не дает ей опомниться. Ладонь скользит вниз, по животу, заставляя Лорен судорожно втянуть воздух. Каждое движение гостьи выверенное, почти хирургическое, лишенное случайных жестов. Она изучает Лорен так, будто читает открытую книгу, которую знала наизусть еще до того, как переступила порог этого дома.       Лорен тянется навстречу, её пальцы впиваются в татуированные предплечья, царапая идеальные узоры. Ей физически необходимо чувствовать эту жесткость, эту реальность, которая так грубо ворвалась в её мир. Она закидывает голову, подставляя шею под новые укусы, и влажные волосы тяжелым грузом мажут по подушке. — Ты слишком много думаешь, — шепот у самого уха обжигает. — Выключи голову.       Она прижимает Колдвелл к матрасу всем весом, не оставляя пространства для маневра. Пальцы находят то самое место, и Лорен выгибается дугой, впиваясь ногтями в её кожу. Мир сужается до одной точки, до этого ритма, до ощущения полной, абсолютной потери власти. Элиза не сводит с неё глаз. Она наблюдает за тем, как хозяйка дома рассыпается, как с её лица сползает маска ледяной королевы, оставляя только чистую, обнаженную потребность. В этом взгляде нет сочувствия, только жадный, исследовательский интерес хищника, который наконец-то добрался до сути.       Лорен всхлипывает, её дыхание становится рваным, прерывистым. Она захлебывается в собственных ощущениях, не в силах больше сопротивляться этому напору. Всё, что казалось важным еще час назад, сгорает здесь, в этой спальне, под чернильными руками женщины, чьего имени она не должна была знать. — Смотри на меня, — приказывает Элиза низким, властным голосом.       И она смотрит. Прямо в эти темные глаза, где отражается её собственный крах. Она понимает, что после этой ночи уже ничего не будет прежним. Но сейчас, когда Элиза делает еще одно движение, заставляя сорваться на хриплый крик, ей на это плевать. Лорен впивается ногтями в плечи напротив, оставляя бледные борозды. Она задыхается, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугую, звенящую тетиву. Каждое движение прицельное, бьющее точно в цель, лишающее последних крох кислорода.       Пульсация внизу живота становится невыносимой, граничащей с болью. Лорен рвется навстречу руке партнерши, отбрасывая голову назад. Влажные волосы липнут к щекам, мешают дышать, но ей плевать. Она хочет, чтобы это длилось вечность, и одновременно молит, чтобы это закончилось прямо сейчас. — Ты… чёрт… — хрипит, и это всё, на что хватает её голоса.       Элиза не отвечает. Она резко меняет темп, заставляя Лорен буквально выть от неутоленного желания, а затем, когда Колдвелл уже готова сорваться на крик от этой пытки, дожимает.

Мир схлопывается.

      Лорен выгибается так сильно, что, кажется, ещё секунда и она сломается. Вспышка перед глазами, оглушительный шум крови в ушах и резкий, рваный выдох в плечо напротив. Она вцепляется в её чистую спину, чувствуя, как судорога сотрясает всё тело. Элиза не отстраняется. Она накрывает Лорен собой, вжимая её в матрас, позволяя переждать этот шторм. Тяжелое дыхание гостьи обжигает шею, а её сердце стучит так же бешено. В один ритм, ломая все барьеры.       Постепенно звон в ушах стихает, оставляя только вязкую тишину спальни. Колдвелл лежит, не в силах пошевелить даже пальцем. Элиза медленно приподнимается на локтях, заглядывая в лицо Лорен. В её глазах больше нет того расчетливого азарта. Там что-то тёмное, тяжёлое и чертовски опасное. Она проводит большим пальцем по нижней губе Лорен, ощущая влажность. — Неплохо, киса. — шепчет она, и в этом шёпоте Лорен слышит то, чего боялась больше всего. Победу. Полную и безоговорочную.

***

      Колдвелл курит свои вишнёвые прямо в кровати. Курит и думает. Она дала трещину. Большой такой скол на фарфоровой фамильной вазе. Разрешила этому тембру, напоминающему сладкую патоку, коснуться чего-то глубоко внутри. Разрешила поломать свою идеальность. Маска на мгновенье упала.