Брак по расчёту и договору, или нечто большее?

*От лица Ганнера.*

С лицом невозмутимым восседал я за фамильным столом, потягивая ароматный отвар из фарфоровой чаши тончайшего заморского дела, и перелистывал страницы тома в потертом сафьяновом переплете. Место сие было королевской трапезной. Разделяли со мной утреннюю трапезу брат мой Цион, родитель наш — государь Виктор — и мачеха его нынешняя супруга. К слову о последней: отчего же ныне нет с нами нашей родной матушки? Увы, она покинула сей бренный мир, разрешившись от бремени моим младшим братом Азатом, который, к величайшему горю нашему, не вдохнул здешнего воздуха и часа. Я любил её безмерно. Брат Цион и отец наш любили её столь же истово. И весь народ койский питал к ней глубочайшее почтение. Даже слишком пылко… Но об этом после. Овдовев, батюшка сочетался вторым браком с Александрой Фодэтой Валентиновной. Впрочем, ходили промеж черни дурные толки о кончине нашей с братцем истинной матери, но исповедь о тех мрачных делах отложу до иного часа. — Чады мои, — прервал тишину король Виктор, устремив на нас тяжелый взор. — Воззритесь на меня. Должен я поведать вам нечто весьма важное. Мы с Ционом переглянулись, ибо по одному лишь голосу родителя уразумели: грядет дело государственной важности. — Мы внемлем тебе, папенька, — учтиво молвил младший брат, подтверждая, что слух его остер. — Внимательно слушаем. — Ганнер! — вдруг раздался строгий окрик. То подала голос мачеха. — Изволь убрать книгу! За столом вкушают пищу, а не предаются праздному чтению! Неучтиво сие во время трапезы! Гаркнула женщина, да так властно, что мне оставалось лишь покориться. Со вздохом убрал я фолиант на край дубового стола. — Вот и славно, — процедила она. Строга наша мачеха, надобно признать. Да только имени её я доселе не назвал. Итак, знакомьтесь: Александра Фодэта Валентиновна. Право слово, ума не приложу, чем пленила она нашего батюшку. Быть может, нравом своим крутым? — Александра, — с укором произнес отец, метнув в супругу ледяной взгляд. — Хоть я и согласен, что читать за едой моветон, пусть читает. Какое тебе до того дело? — Никакого, — ответствовала мачеха, вперив в меня взор свой пронзительный, будто желая испепелить дотла. Невольно содрогнулся я всем телом. Каждый раз, как смотрит она на меня или на Циона, охватывает нас дрожь неодолимая. — Так что же ты хотел нам сказать, государь? — поспешил я прервать гнетущее молчание, обратясь к венценосному родителю. — Ты помянул нечто важное? — Ах да, — выдохнул он, оглядев каждого. — Мною вынесено решение дать великий бал. В честь процветания державы нашей, коей минуло бессчетное множество лет. Однако ж касается торжество не токмо годовщины. Касается оно тебя, Ганнер. Взгляд отца остановился на мне. От слов сих едва не поперхнулся я горячим настоем. Пару раз моргнув, всмотрелся я в очи государя. Лицо его было серьезно и спокойно; в глубине зрачков читалась непреклонная уверенность — то была правда, а не шутка. Цион переводил растерянный взор с батюшки на меня, тщась постичь смысл речей. Королева-мачеха же пребывала в недоумении, задумчиво водя ложкой по краю тарелки с похлебкой, и тихо вздыхала. — Узнаете всё в урочный час, — заключил король. — В любом случае, дворцовые люди подготовят палаты, вам же надлежит проверить каждую мелочь. — А-ага, — понурился я. Цион тут же ободряюще опустил руку мне на плечо. — А мы с братом что должны делать? — Вам подобает лишь избрать достойные наряды для празднества, — ответил отец, отправляя в рот виноградную ягоду. — Главное — блюсти этикет и законы гостеприимства. — Э-э… угу.

***

Королевское семейство — отец, мачеха и двое принцев — чинно трапезничало. Три служанки, девицы благородного звания, стояли поодаль, смиренно сложив руки. Казалось, само Время остановило ход, скованное мертвой тишиной, нарушить которую страшился каждый. Старший и младший принцы терялись в догадках о грядущем бале, лишь изредка встречаясь взорами. Королева-мачеха также размышляла о торжествах. Король же понимал: сия затея чревата последствиями тяжкими и смутами, однако выбора у него, правителя и главы государства, не было вовсе. (Или был? Или то ему лишь мнится? Неведомо).

*Конец от лица Ганнера*

***

Спустя полтора часа после завтрака.

— Благодарствую за хлеб-соль, — поднялся старший сын, отвесив глубокий поклон отцу и мачехе. Государь улыбнулся в ответ, королева же растянула губы в улыбке странной, таящей недобрый блеск. — Могу ли я удалиться? — Ступай, — махнул рукой правитель. — И пекись о завтрашнем торжестве. Гости прибудут рано. — Не извольте беспокоиться, — пробормотал Ганнер, задвинул стул, схватил заветный том и поспешил скрыться в коридорах замка. — Я тоже насытился, — промолвил Цион, отставляя пустое блюдце. — Позволишь ли уйти? — Можешь ступать, — кивнул король. — Тебя сие тоже касается, Цион. Напомни брату, что праздник начнется ровно в восемнадцать часов пять минут пополудни. Чтоб минута в минуту явился. — Понял, папенька, — покорно отвечал юноша. — Передам немедля. Не тревожься. — Не разочаруйте меня, иначе пеняйте на себя, — сплетая пальцы, бросил мужчина. — Ясно вам? — Да, понятно, — отрешенно кивнул младший принц. Женщина молчала, буравя их обоих взглядом. — Будь уверен, мы тебя не подведем! — На вас вся моя надежда, — сурово процедил сидящий, сверля сына очами. — Без глупостей! — Понял, понял! — буркнул синеволосый юноша, бросив на отца пустой взгляд. — Скажу Ганнеру… Развернувшись спиною к трону, он подошел к дверям, растворил их, вышел вон и затворил за собой створки, даже не обернувшись… «Ох уж эти дети, — подумал про себя государь, тяжело вздохнув и принимаясь за печеное яблоко. — Вроде юноши взрослые, а ведут себя аки юнцы неразумные. Хотя скорее Цион ребячится, нежели Ганнер. Рано иль поздно примут они корону!» Улыбнулся король, представив, как сыновья делят меж собою тяготы власти, решают судьбы войны и мира, и какие плоды принесут те деяния державные. — Ваше Величество, — щелкнула пальцами перед самым носом мужа Александра. — Спуститесь с небес на землю. — Прости, Александра, — встрепенулся король, выйдя из забытья. — Замечтался о грядущем. — Он встал, придвинув кресло, подобно своим отпрыскам. Мачеха смотрела на него с тревогой. — Не беспокойся, здоров я вполне. Мягко провел он ладонью по её волосам, заправив выбившуюся прядь за точеное ушко. — Не сомневайся в сем, моя королева, — шепнул он ей на самое ухо, от чего по телу женщины прошел сладостный трепет. — Угу, — залился бледным румянцем лик бывшей Фодэты. — Я поняла вас, мой король. — Она коснулась губами его щеки. — Хорошо, — усмехнулся её супруг. — Жду вас в покоях, миссис Бланшанская. Не опаздывайте. — Шутливо ущипнул он её за предплечье. Женщина ойкнула, возможно, слегка переигрывая, и протянула мужу удовлетворенный вздох. — Если вы сыты, идемте. Нечего нам здесь более делать. — Угу, — протянула она, вкладывая свою ладонь в его. — Согласна. Идем. — А вы, сударыни, — обратился монарх напрямую к прислуге. — Приберите здесь всё до блеска. Ясно вам? — Да, господин, — в унисон отозвались девицы и принялись за труды. Государь с супругой вышли из столовой, направляясь туда, где будут лишь он да она. В свои покои…

***

*В иной части королевства. Дорога Рэйтару.*

Путь был долог и утомителен. Две кареты катились по раскисшей от осенней влаги дороге, глухо топоча копытами лошадей. Королевская чета смежила веки на жестких бархатных скамьях, утомленная дорожной тряской. Юная дева, сидящая подле отца, была сумрачна и полна дурных предчувствий. Принцесса Йента ерзала, не зная, куда деть руки. Король Вигхельм Второй созерцал унылый пейзаж сквозь слюдяное оконце. Осень расстелила вокруг парчу дивную: падали листья желтые, багряные и рыжие. Листопад, чудное явление природы, завораживал взор. — И долго ль нам еще ехать? — нарушила молчание дочь. — Мне мнится, сбились мы с пути… — Нет, милая, — покачал головой Вигхельм. — Держим путь верный. Езда предстоит долгая, потому запасись терпением. — Что ж, хорошо, папа, — тихо молвила леди, уставившись в пол. Что же до королевы Мэриэаны и старшей принцессы Астерии? Супруга короля соседнего государства Рэйтару молчала, погруженная в думы свои, не замечая ни листопада, ни дороги. Начальница гвардии и наследница престола Астерия же места себе не находила, снедаемая тревогой за сестру. Заметив волнение дочери, королева положила ладонь ей на спину: — Астерия, не беспокойся, с Йентой ничего худого не случится. — Я стараюсь, матушка, — вздохнула девушка, подняв на неё тяжелый взор, — но всякий раз, когда грозит беда, душа моя трепещет. Страх заставляет меня быть сильной наперекор всему… — Я тоже жила под вечными угрозами, — поправила седую прядь королева Мэриэана. — Были у меня и выкидыши, были мятежи и кровавые бойни, грозившие древнему роду нашему. Молила я Всевышних даровать мне здоровых детей. И ими стали вы. Первой родилась ты, крохотная, хрупкая, словно цвет лесной. Отец твой, узнав о твоем рождении, примчался тотчас. Ожидал он узреть сына-наследника, но, увидев дочь, пал духом. Был разочарован и гневлив. Голос королевы звучал нежно, точно арфа, приковывая внимание. Пурпурноглазая красавица Астерия внимала, боясь перебить. — Папа был таким… потому что ждал мальчика? — дрогнувшим голосом спросила принцесса. В словах её слышалась давняя детская обида. Королева кивнула. — Знать мужская давит на него и поныне. Не верят они в силу женского ума и воли. — Вздохнула госпожа Мэриэана. — Хотя бабка твоя правила страной регентшей при сводном своем брате весьма успешно. Ныне я запамятовала, какая беда тогда стряслась… — Мама, ты не договорила! — нетерпеливо прервала Астерия, сцепив пальцы. — Сказывай далее! — Не терпеливая ты моя, — усмехнулась королева, уголки губ которой наконец приподнялись. — Изволь. Когда отец твой опечалился, рек он: *«Я разочарован, Мэри. Весьма»*. А я ответила: *«Не сокрушайся, любовь моя. Дочь принесет нам радость, лад и славу. Она возвысит дом наш в глазах народа и всего света»*… — Она взглянула в окно, вспоминая ту пору. — Помню я, как нянчила тебя. Ровно так же было и с сестрой твоей, Йентой. Старшая принцесса слушала, впитывая каждое слово. Сердцем чуяла она неладное, но разум отказывался видеть правду. Ей стало стыдно за слепоту свою, за то, что не могла защитить родителей от высокомерия знати. Сжала она кулаки до боли в костях, беззвучно творя молитву раскаяния. Служанки и фрейлины, слышавшие речи сии, пытались утешить деву, гладя по плечам, но тщетны были их старания. Однако голос матери, нежный и ласковый, вновь привлек её: — Тебе не в чем винить себя, дочь моя. С судьбой своей я давно смирилась. А вот отец твой — никак…