Полярное притяжение

      Чимин просыпается в темной, плотно зашторенной комнате, где царит глухая тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием. Воздух кажется тёплым, немного застоявшимся, пропитанным лёгким ароматом древесины и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Он не сразу понимает, что это за запах, но почему-то он действует успокаивающе. Мягкое одеяло, в которое он укутан до самого подбородка, сохраняет тепло, обволакивая тело ленивой, расслабляющей негой, из-за которой даже не хочется вставать. Он медленно моргает, привыкая к полумраку, и, выныривая из вороха подушек, оглядывается, выхватывая едва различимые очертания комнаты. Те самые очертания, что были знакомы ему ещё вчера, когда они с Чонгуком впервые вошли сюда. Но что-то странное в этом утре. Он не помнит, как оказался в постели, не помнит момента, когда заснул. Воспоминания кажутся размытыми, словно кто-то стёр несколько последних часов, оставив после себя только глухую, пульсирующую боль в висках.       Мужчина морщится, чуть глубже вжимаясь в постель, но всё же откидывает одеяло, проводит ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли в единое целое. В голове пустота. Всё, что он может осознать прямо сейчас, — это тяжесть век и ощущение лёгкой разбитости. Он опускает взгляд и замечает, что на нём его пижамные штаны и футболка. Когда он успел переодеться? Кто его переодел? Почему он ничего не помнит? Его губы складываются в недовольную линию, и, ощущая растущее раздражение, он медленно приподнимается, подползает ближе к краю кровати, всё ещё пытаясь вспомнить события прошлого вечера. И вот тогда его взгляд падает на фигуру, растянувшуюся прямо на полу.       Чонгук.       Он валяется на ковре у самой кровати, развалившись в неестественной позе, словно был намерен так и спать всю ночь. На нём только свободные штаны, загорелая кожа слегка поблёскивает в тусклом свете, пробивающемся из-за занавесок, а широкая спина, испещрённая мелкими родинками и татуировками, медленно поднимается и опускается в такт ровному дыханию. Голова его чуть запрокинута, рот приоткрыт, а дыхание сопровождается тихим, едва слышным посапыванием. Чимин смотрит на него пару долгих секунд, словно не веря своим глазам, а затем хмурится.       Прекрасно. Он протягивает руку к ближайшей подушке, сжимает её пальцами, чуть замахивается и с размаху бросает прямо в спину Чонгука. Подушка глухо ударяется о его бок, но тот даже не шелохнётся. Только чуть шевелит губами, бормоча что-то нечленораздельное, и продолжает спать, не проявляя ни единого признака жизни. Чимин прищуривается.       — Ты издеваешься?       Он хватает ещё одну подушку, в этот раз целясь точнее, и снова швыряет её.       — Вставай, идиот!       На этот раз подушка попадает прямо в плечо. Чонгук слегка вздрагивает, хмурится, натягивает руку повыше, словно пытается спрятаться от внешнего мира, но даже после этого не просыпается. Чимин тяжело вздыхает, чувствуя, как в нём растёт раздражение.       — Чон, если ты сейчас не встанешь, я на тебя прыгну.       Комната замирает в полной тишине. Никакой реакции. Чонгук продолжает спокойно дышать, его грудь размеренно поднимается и опускается, и, кажется, ничто в этом мире не может его разбудить. Пак же сжимает губы в тонкую линию, закатывает глаза и глубоко вздыхает.       — Ты сам этого захотел.       Он перекатывается ближе к краю кровати, подгибает колени, прикидывая расстояние, и уже явно намеревается исполнить свою угрозу. Чимин медленно сползает с кровати, нащупывая ногами пол, но, не успев сделать и шага, запинается о чужие ноги. Он чертыхается, теряет равновесие, а Чонгук, которому в сонном состоянии явно плевать на окружающий мир, машинально дёргается, переворачиваясь на спину, и лениво приоткрывает глаза.       Следом за этим Чимин смачно плюхается прямо ему на бедра, усаживаясь настолько властно и уверенно, будто так и было задумано. Тепло чужого тела под ним чувствуется сразу — разогретая сном кожа, напряжённые мышцы под тонкой тканью, и Чонгук вздрагивает, окончательно просыпаясь. Он моргает несколько раз, всё ещё не до конца понимая, что происходит, но ощущает тяжесть на себе, тепло, чужое дыхание слишком близко. А затем его губы раздвигаются в ленивом, недовольном ворчании.       — Сгинь, нечистая сила… — голос сиплый, хриплый после сна, а рука автоматически тянется к глазам, чтобы отгородиться от Чимина, нависшего над ним с мрачной, но раздражённой физиономией.       — Чон, какого хрена?..       — С утра не хочу на тебя смотреть, тошно, — он со вздохом закрывает глаза и отворачивается, будто надеется, что если он проигнорирует ситуацию, то она просто исчезнет.       Но Чимин — не та проблема, которая исчезает, если её не замечать. Он резко хватает его за подбородок, сжимая достаточно сильно, чтобы Чонгук даже сквозь сон почувствовал этот властный, раздражённый захват. Тёплые пальцы впиваются в его кожу, заставляя открыть глаза шире.       — Ты что, блять, идиот? — его голос ровный, но в нём явно слышится недовольство, а в глазах сверкает опасный огонёк. — Ты мне лучше скажи, какого хрена я проснулся тут, нихуя не помню, а ты валяешься на полу, даже без единой мать его подушки?!       Чонгук прищуривается, медленно моргает, затем ухмыляется. Его тело расслабленное, взгляд ленивый, губы тронуты лёгкой усмешкой.       — Во-первых, ты слишком громкий для этого времени суток. Во-вторых… — он зевает, демонстративно широко, потом проводит языком по верхним зубам, разглядывая Чимина с откровенным интересом. — Ты только что оседлал меня, так что, возможно, у тебя есть ко мне чувства?       Чимин очень медленно моргает, прежде чем его пальцы сжимают подбородок Чонгука ещё сильнее, ногти надавливают на кожу, оставляя едва ощутимый след. Он нагибается ближе, их лица оказываются на опасном расстоянии.       — Я тебе сейчас выбью все зубы, Чонгук.       Тот даже не вздрагивает. Лишь ухмыляется шире, медленно, с лукавым блеском в глазах.       — Ого. Уже любовь…       Чонгук лениво скользнул взглядом по лицу Чимина, изучая каждую эмоцию, мелькающую в его глазах. Было ли там раздражение? Безусловно. Доля злости? Наверняка. Но что-то ещё, более тонкое, неуловимое, проскользнуло в его чертах, когда Чонгук, не меняя ленивой позы, поднял руки и положил их на его талию. Пальцы легко сомкнулись на тонкой ткани футболки, ощущая тепло чужого тела и напряжённые мышцы под пальцами. Он не стал напористым, не потянул его к себе резко — нет, лишь слегка сжал, почти невзначай, но достаточно, чтобы почувствовать, как дыхание Чимина едва заметно сбилось.       Его реакция последовала мгновенно. Он замер, будто в замешательстве, и это было восхитительно. Чонгук видел, как его взгляд чуть дрогнул, как пальцы, что сжимали его подбородок, разжались, будто он на мгновение забыл, что вообще происходит. В глазах мелькнуло что-то похожее на шок, прежде чем Чимин нахмурился, а его губы дрогнули в сдержанном возмущении.       — Ты чего… — начал он, но не успел договорить. Чонгук ухмыльнулся, чуть сильнее сжимая его талию, ощущая, как мышцы под его ладонями невольно дёрнулись, будто от слабого разряда тока.       — Как это ты не помнишь? — голос был ленивый, чуть растянутый, с нотками чистого самодовольства. — Сам же говорил, что если знатно ужраться, то сможешь сделать всё, что захочешь.       Чимин на пару секунд замер, а затем его брови медленно нахмурились, во взгляде зажглась характерная подозрительность.       — Это вообще-то твои слова были.       — Ну, если так, значит, ты их просто позаимствовал.       — Чон, к чёрту твои словесные игры, мне нужна чёткая концентрация факта — что случилось после нашего поцелуя?!       Чонгук ухмыльнулся шире, абсолютно не смутившись. Он медленно наклонил голову чуть ближе, заставляя Чимина рефлекторно напрячься, словно он сам не знал, чего ожидать. Взгляд скользнул по чужим губам, затем вверх, снова к глазам, а уголки губ дрогнули в едва сдерживаемой насмешке.       — Хочешь повторить, дорогой? — он сказал это так мурлыкающе, так низко, что Чимин на секунду даже завис, словно его процессор перегрелся от обилия раздражающих факторов. А затем со злостью толкнул его в грудь, заставляя Чонгука глухо хмыкнуть от удара.       — Ты меня бесишь!              — О, уже не «люблю», а «бесишь»? Как быстро всё меняется.       Чимин закатил глаза так, что можно было подумать, что он сейчас их не вернёт. Он резко поднялся, решительно слезая с Чонгука и направляясь к окну. Мужчина собирался открыть шторы, дабы впустить свежий воздух и утренний свет, надеясь, что это хоть немного прояснит его голову. Шторы разошлись, комната тут же наполнилась мягким светом утра, который, однако, для него оказался слишком резким. Чимин зажмурился, но через секунду взял себя в руки, с силой распахивая окно. Ветер сразу же ворвался в комнату, приятно холодя кожу, принося запах хвои и океана.       Чон же тем временем лениво сел, протирая глаза и потягиваясь, растягивая позвоночник. Его забавляло это утреннее представление, особенно после столь эффектного пробуждения. Он провёл рукой по затылку, чуть взъерошивая волосы, а затем усмехнулся.       — Ну, раз ты так настаиваешь, могу прояснить кое-что. После нашего поцелуя, который все так ждали, мы довольно быстро приложились к виски. — Он сделал паузу, заметив, как Чимин замер, словно пытаясь вспомнить. — Не то чтобы напоказ, но каждый из нас так знатно выпил, стараясь не попадаться друг другу на глаза.       Чимин повернулся, прищурился, но пока ничего не говорил, лишь скрестил руки на груди.       — Когда я наконец решил подняться в комнату, с намерением принять душ и завалиться спать, то увидел весьма… трогательную картину, — продолжил Чонгук, медленно вытягивая ноги. — Моя мама укладывала тебя спать.       Чимин резко выпрямился, словно его током ударило.       — Что? — он смотрел на Чонгука, как на сумасшедшего. — Твоя мать… что?       Чонгук безразлично пожал плечами, наблюдая за его реакцией с ленивым интересом.       — Ну, выглядело это именно так. Ласково гладила тебя по волосам, укутывала, словно ты ребёнок.       Чимин смотрел на него, совершенно потеряв дар речи. Его мозг просто отказался воспринимать информацию.       — Ты хочешь сказать, что твоя мать укладывала меня спать?       — Скорее всего, да, — Чонгук потянулся за бутылкой воды, что стояла на тумбе, сделал несколько глотков и продолжил, словно обсуждал самую обыденную вещь. — Потому что, когда я вышел из душа, её уже не было.       Чимин моргнул. Ещё раз.       — Нет, постой, давай вернёмся назад. Она… она меня гладила по голове?       — Ага, — Чонгук кивнул, поставив бутылку обратно.       — И укрывала?       — Определённо.       — Как ребёнка?!       Чонгук ухмыльнулся.       — Ага, как ребёнка.       Чимин прикрыл глаза, глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул.       — Ты что, блядь, шутишь?       — Абсолютно нет, — Чонгук невозмутимо опёрся локтями на колени. — И, кстати, ты настолько крепко спал, что я решил не дёргать тебя за одеяло и подушку. Так что просто лёг на тёплый пол.       Чимин открыл рот, но тут же закрыл.       — Блядь. — Чонгук лишь фыркнул, наблюдая за его моральным разрушением.       Окончательно проснувшись и приняв душ, они начали собираться, чтобы спуститься вниз на завтрак. Чонгук, как обычно, носился по комнате, одной рукой натягивая футболку, другой пытаясь запихнуть голову в толстовку, при этом всё ещё оставаясь с влажными, непослушными волосами, которые никак не хотели укладываться как надо. Он дернул ткань, но та не поддавалась, и в итоге толстовка съехала наполовину, застряв на плечах.       — Чёрт возьми… — пробормотал он, рывком натягивая рукава, но всё равно умудряясь выглядеть так, будто только что дрался с собственной одеждой.       Чимин, в свою очередь, не спеша двигался по комнате, методично заправляя постель, аккуратно ставя всё на свои места, словно не мог позволить себе оставить хоть один уголок в беспорядке. Простыни ровные, подушки сложены, одеяло расправлено без единой складки — всё идеально. Он провёл ладонью по ткани, убирая невидимую пыль, и с лёгким раздражением покосился на носившегося по комнате Чонгука.       — Ты ведёшь себя как ребёнок, — проворчал он, стряхивая невидимые складки с одеяла и поправляя подушки, прежде чем развернуться и устало прислониться к комоду.       — Я всё слышу, если что, — отозвался Чонгук, наконец справившись с толстовкой и быстро растрёпывая волосы, чтобы не выглядело так, будто он только что с кем-то подрался. — И вообще, напомню тебе, что я младше тебя. Если ты вдруг забыл.       Чимин закатил глаза, ловя его взгляд в зеркале.       — О да, на целых три несчастных года. Вау. — Он фыркнул и, скрестив руки на груди, продолжил наблюдать за ним с выражением глубокой усталости. Чонгук усмехнулся, обуваясь и мельком оглядывая себя в отражении.       — Бла-бла-бла… говорит тот, кому уже перевалило за тридцать, — лениво бросил он, поправляя манжеты на рукавах. — Всё, старик, ты уже разваливаешься.       Чимин приподнял бровь, но вместо того, чтобы оскорбиться, лишь хитро улыбнулся, вкрадчиво подходя ближе.       — Кто-то недавно хорошо так оценил мой зад, — сказал он, голос его был тёплый, мягкий, почти мурлыкающий, но с отчётливой ноткой ехидства. — Как и поцелуй.       Чонгук замер на мгновение, и хотя он попытался не выдать себя, лёгкий румянец всё же окрасил его щеки, выдавая замешательство. Пальцы напряглись на застёжке толстовки, и он быстро отвернулся, пробормотав что-то невнятное, и без лишних слов вышел из комнаты первым. Пак же, наблюдая за его поспешным уходом, усмехнулся, слегка покачав головой.       — Неплохая реакция, Чон, — тихо хмыкнул он, прежде чем последовать за ним вниз.       Мужчина неспешно спускался по деревянной лестнице, лениво скользя взглядом по гостиной, прежде чем его внимание привлек Чонгук. Тот уже стоял на кухне, наливал себе в большую чашку горячий кофе, с блаженным видом вдыхая аромат. В другой руке у него был поджаренный тост, который он откусил с таким аппетитом, будто не ел целую вечность. Он не сел за стол, не взял тарелку — просто стоял, лениво прислонившись к кухонному острову, наслаждаясь завтраком стоя. Чимин едва заметно улыбнулся. Вот уж кто никогда не изменится. Но ровно до того момента, пока из другой части кухни не раздался звучный голос Джонатана:       — Чонгук! А ну-ка быстро сел за стол и поел, как нормальный человек!       Младший Чон буквально замер с кусочком тоста у рта. Выражение его лица мгновенно сменилось на какое-то виновато-удивлённое, словно он и забыл, что здесь ещё кто-то есть. Он медленно повернул голову в сторону отца, потом перевёл взгляд на Чимина, который уже откровенно хохотал, прикрывая рот рукой. В его взгляде мелькнули молнии.       — Радуется, ублюдок, — пробормотал он себе под нос, но, видимо, недостаточно тихо, потому что Чимин расслышал и только громче расхохотался.       Чонгук шумно выдохнул, закатил глаза и, наконец, подчинился, с трудом оторвав себя от уютного уголка кухни и направляясь к столу, где его уже ждал отец с едва заметной, но победной улыбкой. В этот момент в помещение вошла Анна, неся в руках две тарелки, из которых доносился восхитительный аромат свежей выпечки. Горячие, ещё дымящиеся булочки с золотистой корочкой, источавшие запах корицы и масла, тут же привлекли внимание Чимина. Он проводил их взглядом, но, прежде чем успел сказать хоть слово, Анна с тёплой улыбкой обратилась к нему:       — Милый, ты как себя чувствуешь? Всё хорошо?       Чимин буквально выровнялся по струнке, даже дыхание на секунду задержал, настолько неожиданным был для него этот вопрос. Он никогда не был тем, кому с утра заботливо задают такие вопросы. Никогда не слышал от матерей давних друзей, что он «милый». От неожиданности он даже не сразу нашёлся с ответом, просто посмотрел на Анну, которая искренне ждала его реакции, а потом, быстро собравшись, кивнул:       — Да… всё прекрасно, спасибо.       Анна довольно улыбнулась, поставила тарелки на стол и села рядом с сыном, между делом одёргивая ему рукав, будто тот снова был подростком. Чонгук лишь терпеливо закатил глаза, но ничего не сказал, в глубине души слишком привык к подобным жестам матери.       За завтраком царила лёгкая, непринуждённая атмосфера, наполненная тихими разговорами, негромким смехом и ароматом свежесваренного кофе. Анна с заботой наполняла чашки, ловко разливая напиток, а Хенни, сияя от радости, с явным удовольствием рассматривала двух молодых людей, сидящих рядом. Она явно была в восторге от всего происходящего, а потому не теряла возможности комментировать каждую мелочь, иногда вставляя добродушные замечания. Джонатан же лишь молча листал газету, время от времени бросая внимательные взгляды на сына и его «жениха», но пока не вмешивался в разговор.       Чонгук, несмотря на сонный вид и растрёпанные волосы, уверенно поддерживал беседу, рассказывая матери и бабушке о Нью-Йорке, о работе, а затем перевёл тему на местные новости, интересуясь тем, что изменилось за время его отсутствия. Чимин молчал, предпочитая оставаться сторонним наблюдателем, но долго в стороне остаться не удалось. Хенни, будучи женщиной с пытливым умом и богатым жизненным опытом, моментально втянула его в беседу.       — Так, милый, расскажи нам, как вы познакомились? — спросила она, подперев щёку ладонью и тепло улыбнувшись.       Чимин, который в этот момент как раз потянулся за чашкой, слегка замер, но быстро взял себя в руки. Он сменил выражение лица на более расслабленное и с лёгкой, чуть небрежной улыбкой ответил:       — В редакции.       — О, я помню эту редакцию! — оживилась Хенни, повернувшись к Чонгуку. — Ты ведь рассказывал мне о ней. Кажется, ты говорил, что там работает твой строгий начальник, настоящий тиран!       Чонгук с усмешкой скосил взгляд на Пак Чимина, который, в свою очередь, только слегка фыркнул, делая вид, что ничего не слышит.       — А теперь этот тиран мой будущий муж, — с напускной драматичностью заметил Чонгук, поднимая чашку и делая глоток кофе.       — Ну, эволюция отношений, что сказать! — весело подытожила Хенни, от чего Чимин едва не подавился напитком.       Чимин чувствовал себя странно. Он привык к тому, что его обсуждают, привык к вопросам, привык к осуждению и даже к скрытым насмешкам за спиной. Но здесь всё было иначе. Никто не пытался вывести его на чистую воду, никто не сомневался в его намерениях, никто не пытался подловить на лжи. Эти люди просто… радовались за него.       И от этого становилось не по себе. Он почувствовал взгляд. Чонгук чуть наклонился вперёд, внимательно разглядывая его, будто изучая, что у того творится в голове. Чимин поймал этот взгляд, но тут же отвёл глаза, стараясь не выдать смущения. Он хотел что-то сказать, но в этот момент Анна вдруг мягко накрыла его ладонь своей, легко сжав пальцы, и с тёплой, искренней улыбкой произнесла, словно прочитала его мысли:       — Чимин, милый, другого и быть не может. Ведь ты уже почти часть нашей семьи. Второй любимый сын.       Стук прибора о тарелку был оглушительным. Чонгук поперхнулся кофе, резко отставил чашку, закашлялся, и даже Джонатан поднял глаза от газеты, с недоверием посмотрев сперва на сына, потом на Чимина. Он же сам на секунду замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он ощущал, как горячий взгляд Чонгука прожигает его насквозь.       На мгновение их глаза встретились. И в этом взгляде пронеслось слишком многое.       Чимин сглотнул, быстро выдернул руку из-под ладони Анны и, чтобы разрядить обстановку, тут же заговорил:       — Вообще-то, я бы хотел осмотреть город. Если есть такая возможность.       Анна, не заметив смены настроения, оживилась:       — Конечно! Хенни, может, мы…       — Пусть Чонгук покажет, — вдруг вставил Джонатан, бросая короткий, но выразительный взгляд на сына. — Ты же всё ещё помнишь, как выглядит город, верно?       — Думаю, он не мог его забыть, — поддержала Хенни. Чонгук на секунду прикусил губу, снова посмотрел на Чимина, но затем лишь скептически хмыкнул.       — Ну, если мистер тиран не против, — лениво бросил он, вытягиваясь в кресле, — могу провести тебе экскурсию.       — Хочешь показать мне все места, где тебя таскали за ухо в детстве? — с усмешкой поинтересовался Чимин.       Но тут вмешалась Анна, которая, сложив руки на груди, выразительно посмотрела на сына. В её взгляде читалась привычная материнская строгость, мягкая, но твёрдая, та, что не оставляла места для споров.       — Вообще-то, Джонатан ждал тебя, Чонгук, чтобы кое с чем разобраться, — напомнила она смотря на мужа, и её голос был таким спокойным, что в нём невозможно было усомниться. — Так что город тебе показать не удастся. Но раз уж мы с Хенни как раз собирались по делам, можем взять Чимина с собой.       Чонгук напрягся, скользнув внимательным взглядом по матери, будто проверяя, есть ли шанс отвертеться. Он тут же посмотрел на отца, но тот, не отрываясь от газеты, лишь хмыкнул, сделав вид, что ничего не слышал. Слишком явное равнодушие, за которым скрывалась очевидная заинтересованность. Младший Чон понял, что выбора у него нет, и шумно выдохнул.       — Да, конечно, — сквозь зубы бросил он, встав из-за стола и сразу направляясь в сторону кабинета отца, уже заранее закатывая глаза в ожидании нового «важного разговора». Джонатан спокойно сложил газету, перевёл взгляд с жены на Чимина, чуть приподнял бровь и лениво бросил:       — Надеюсь, ты уже привык к его ребячеству.       Чимин, который до этого момента только наслаждался этим небольшим семейным спектаклем, слегка усмехнулся, пожав плечами.       — О, думаю, у меня уже выработался иммунитет.       Джонатан не ответил, только одобрительно хмыкнул, как будто оценил его слова, и ушёл следом за сыном, оставляя за столом только женщин и Чимина. Висевшее в воздухе напряжение рассеялось почти сразу. Анна, будто ничего не случилось, продолжила заниматься кухонными делами, а Хенни уже принялась убирать со стола. Чимин, без лишних слов, просто начал помогать, молча собирая тарелки, не торопясь, стараясь аккуратно ставить их в посудомоечную машину, пока женщины оживлённо переговаривались о своих планах на день.       Он не привык к этому. К этой простоте, к этому домашнему уюту, где каждый знал своё место, но при этом никто никого не напрягал, никто не пытался давить. Всё было настолько естественным, что он чувствовал себя здесь… чужим. Но даже несмотря на это, он продолжил делать то, что считал правильным.       — Ты очень воспитанный, милый, — заметила Хенни, когда он закончил с посудой и вытер руки о полотенце.       Чимин на секунду замер, не зная, как отреагировать, затем коротко усмехнулся, сделав вид, что не воспринял её слова всерьёз.       — Просто не люблю сидеть без дела, — отмахнулся он, но Хенни только понимающе улыбнулась.       Поднявшись к себе в комнату, он быстро переоделся, накинув что-то более подходящее для прогулки. Утренний воздух был свежим, чуть прохладным, но не пронизывающе холодным, и он не хотел мёрзнуть. Его взгляд случайно зацепился за ветровку Чонгука, висевшую на спинке стула. Глубокий тёмный цвет, мягкий, но плотный материал, запах — он даже не мог сказать точно, чем пахло. То ли свежим воздухом, то ли чем-то едва уловимым, родным. Она была удобной, тёплой, и, что самое главное, подходила под его сегодняшний образ.       «Почему бы и нет?» — подумал он, накидывая её на плечи и застёгивая молнию. На нём были тёмные брюки, лёгкий бежевый свитер, а ветровка Чонгука дополнила этот образ так, словно с самого начала принадлежала ему. Он бросил последний взгляд на себя в зеркало, провёл пальцами по волосам, проверяя, всё ли на месте, и с лёгким выдохом направился вниз, где его уже ждали.       — Ну, посмотрим, что интересного есть в этом городе, — пробормотал он себе под нос, прежде чем открыть дверь и шагнуть за порог.

***

      Пришвартовав катер на причале в Джуно, Чимин медленно выбрался на пристань, чувствуя, как его тело ещё слегка подрагивает от морской качки. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие прохладным утренним воздухом, пропитанным солью и ароматами свежего хлеба, доносящимися с ближайших пекарен. Он подал руку Хенни, помогая ей выйти, и та, с тёплой улыбкой, благодарно сжала его ладонь. Чимин невольно улыбнулся в ответ. В её лице, в мягких чертах, в теплоте её взгляда было что-то, что пробуждало в нём давно забытые ощущения. Напоминание о детстве, о бабушке, о доме, который он когда-то потерял. Этот момент был настолько мимолётным, но таким тёплым, что ему вдруг захотелось задержаться в нём подольше.       От причала они решили пройтись пешком. Джуно жил своей размеренной жизнью. Люди неторопливо прогуливались по улицам, переговаривались, смеялись, останавливались у витрин небольших магазинов. Кто-то сидел за столиками летних кафе, потягивая кофе, кто-то скупал свежую выпечку, кто-то просто наслаждался утренним солнцем. Анна и Хенни вели Чимина по узким улочкам, наперебой рассказывая о городе, о его истории, о заведениях, где стоит побывать, и о местах, в которые лучше не заходить. Он слушал их, вставляя короткие реплики, но большую часть времени просто молчал, позволяя себе впитывать в себя атмосферу города. Здесь было тихо, но не пусто. Живо, но без лишней суеты. Не так, как в Сеуле, где он вырос. Не так, как в Нью-Йорке, где он привык к бешеному ритму, к вечному шуму машин и разговоров. Здесь всё было иначе.       Они свернули к небольшой пекарне, двери которой были распахнуты настежь, а тёплый запах свежего хлеба, сливочного масла и корицы буквально окутал их, словно мягкое одеяло. Внутри царила уютная атмосфера: деревянные полки, аккуратно разложенные багеты, хрустящие круассаны, ароматные пирожки с яблоками, стеклянные банки, наполненные печеньем. За прилавком стояла пожилая женщина, встречая каждого посетителя тёплой улыбкой.       — Доброе утро, девочки! — приветствовала она Анну и Хенни, а затем её взгляд скользнул на Чимина, и она чуть прищурилась, будто приглядываясь. — А это кто у нас такой красивый?       — Наш будущий зять, — тут же заявила Хенни с весёлым блеском в глазах, игриво подталкивая его локтем. Чимин едва не поперхнулся воздухом, но женщина только рассмеялась.       — Тогда тебе точно стоит попробовать наш фирменный кофе! Узнаешь, чем тут завтракают в твоей новой семье.       Отказываться смысла не было. Уже через несколько минут в его руках оказался горячий кофе, пахнущий карамелью и специями, а женщины, довольные покупками, вывели его на центральную площадь. Они остановились у большого фонтана, откуда открывался вид на здание администрации. Вокруг кипела жизнь: кто-то читал газету на лавочке, дети бегали по краю фонтана, смеясь и пуская брызги, пары прогуливались, время от времени останавливаясь у уличных торговцев. Чимин пил кофе, слушал разговоры Анны и Хенни, но в какой-то момент осознал, что его мысли унеслись куда-то далеко. Он не понимал, почему этот день, эта прогулка так сильно его трогает. Почему все эти простые моменты оставляют в нём чувство странной тоски. Он всегда жил так, словно был один. Он привык к этому. К пустоте, к холодной независимости, к тому, что ему не нужна семья. Что её просто нет.       Но сейчас, стоя здесь, среди людей, которые, по сути, ему чужие, он вдруг понял, что чувствует себя частью чего-то. Пусть на время, пусть в иллюзии, но это было слишком реально. И это его пугало. Прогулка продолжалась, ведя их всё дальше по уютным улицам Джуно, и Чимин чувствовал, как его мысли расползаются, будто капли дождя по стеклу. Он не мог точно определить момент, когда это произошло, но в какой-то момент осознание нахлынуло на него, проникло в сознание, пропитало каждую мысль. Всего два дня. Он здесь всего два дня, а ощущение, будто прошла целая жизнь. Будто этот город, эти люди, этот воздух — всё было его частью. Словно он уже давно вписался в эту картину, растворился в ритме чужой жизни, которая неожиданно стала казаться не такой уж чужой.       Он видел, как местные приветствуют Анну и Хенни, как мужчины в фартуках из булочных машут им через дорогу, как кто-то останавливается, чтобы перекинуться парой фраз, как люди смеются, рассказывая о своих буднях, интересуются, как дела у семьи. Всё здесь пропитано тёплым уютом, тем, которого он сам так давно не чувствовал. Может быть, даже никогда. Город жил медленно, без спешки, без той гонки, которая пожирала мегаполисы, где каждый день — это бесконечная череда сделок, встреч, напряжённых разговоров и вечной борьбы за место под солнцем. Здесь же казалось, что солнце светит для всех одинаково. Спокойно, мягко, без того давления, которое он привык ощущать каждый день.       И это пугало.       Привычка держать людей на расстоянии — его единственная защита. Он не мог позволить себе привязываться. Не мог позволить себе забыть, что вся эта сказка — лишь временная постановка, спектакль, у которого есть заранее написанный финал. Он вернётся в Нью-Йорк, вернётся к своей жизни, и от всего этого не останется ничего. Только воспоминания. А привязанность — это слабость, которая делает финал ещё более болезненным. Он слишком хорошо знал, каково это — терять.       Он должен их оттолкнуть.       Но реальность разбивала все его барьеры, как морская волна о прибрежные камни. Анна и Хенни, смеясь, взяли его под руки, и он даже не успел опомниться, как его унесло дальше по улице, в разговор, в тепло, в их радость.       — А теперь, Чимин, мы покажем тебе легендарное место! — с заговорщическим видом объявила Хенни.       — Место, которое изменило жизнь нашего мальчика, — добавила Анна с мягким смешком.       — Что за место? — спросил он, краем глаза наблюдая за тем, как прохожие кивают в сторону женщин, а кто-то приветливо улыбается ему самому. Они свернули за угол, и перед ними открылось двухэтажное кирпичное здание с большими окнами и аккуратной лужайкой перед входом. В небе над зданием кружили чайки, ветер с океана тянул прохладу, но здесь, у старых стен школы, было тепло.       — Это школа, в которой учился Чонгук, — с гордостью сообщила Анна. Чимин чуть сощурился, рассматривая здание.       — Так вот откуда он такой… — он запнулся, подбирая слова, но в итоге только вздохнул. — …с характером. — Анна и Хенни рассмеялись.       — О, мальчик, если бы ты только знал, что тут творилось, — засмеялась Хенни, качая головой. — Чонгук был самым непоседливым ребёнком в истории этой школы!       — Он постоянно влезал в передряги, — подхватила Анна, улыбаясь воспоминаниям. — То кого-то защищал, то сам кого-то задирал, то сбегал с уроков кататься на скейтборде.       — А ещё был чемпионом по армрестлингу среди старшеклассников, — добавила Хенни. — Даже тренер по футболу пытался его затащить в команду, но этот упрямец отказался.       Чимин слушал, как они рассказывают истории о Чонгуке, наполненные теплом и любовью, и в какой-то момент осознал, что улыбается. Настояще. Без принуждения, без маски. А потом… потом вдруг рассмеялся.       Искренне. От души.       Этот смех вдруг разорвал внутри что-то застывшее, древнее, как будто он слишком долго держал в себе пустоту, а теперь из него хлынуло что-то живое. Он даже не сразу осознал, что смеётся так давно, что уже чувствует лёгкую боль в животе. Когда в последний раз он так смеялся? Когда в последний раз он чувствовал себя настолько свободно? Он и не помнил. Может быть, ещё тогда, когда были живы его родители. Когда была жива бабушка. Когда он был ребёнком, который не знал, что значит бояться одиночества.       Мужчина замер на секунду. Смех стих, но улыбка осталась. Он посмотрел на Анну, на Хенни, на этих двух женщин, которых знал всего пару дней, но которые светились таким теплом, что рядом с ними невозможно было не чувствовать себя частью чего-то большего. Он не должен был этого чувствовать. Но впервые за долгие годы ему было всё равно.       В то же время Чонгук стоял на заднем дворе, в одной футболке и спортивных штанах, крепко сжимая в руках колун. Дрова, которые он раскалывал, разлетались на аккуратные куски, но его мысли были далеко отсюда, запутанные, не дающие покоя. Он даже не помнил, как взялся за это занятие. Может, хотел отвлечься, может, просто нужно было выплеснуть раздражение, которое копилось в груди, разъедая его изнутри. Несколько минут назад он в очередной раз повздорил с отцом. Снова разговор зашёл о семейном бизнесе, о будущем, о его обязательствах. Отец вдруг заявил, что если Чонгук теперь связан узами брака, то они с матерью спокойно могут уйти на пенсию и отправиться в Европу, как давно мечтали. На полгода, а может, и дольше. Колесить по странам, наслаждаться видами, чувствовать свободу, которую так долго откладывали ради семьи, ради дела.       Чонгук знал об их мечтах. Он слышал об этом ещё в детстве, потом, когда уже был подростком, а потом, когда собирал вещи перед своим переездом. Отец и мать столько лет посвящали себя этому городу, этой жизни, строили, развивали, сохраняли, оберегали. Они заслужили покой. Он не мог отрицать этого. Но теперь он смотрел на ситуацию под другим углом. А если он не вернётся? Если он так и останется в Нью-Йорке, даже после всей этой сделки с Паком? Если его будущее уже там, среди высотных зданий, среди возможностей, среди того, что он по-настоящему хотел? Он же уже давно понял, что его тянет туда, в большой шумный город, к свободе, к творчеству, к возможности писать, к мечтам, которые он пронёс через все эти годы. И Чимин, чёрт бы его побрал, теперь дал ему эту возможность официально. Полгода — и он сможет стать журналистом, занять место, о котором мечтал, реализоваться.       Но что будет потом? Ещё один удар по дереву. Расколотая древесина разлетается в стороны, а Чонгук стирает пот со лба.       Через год этот фарс закончится. Они разведутся, Чимин получит свою свободу, а он? Он вернётся сюда, в этот дом, примет условия отца? Окажется в ситуации, где выбора уже не будет? Он всегда знал, что однажды придётся смириться, что однажды ему придётся пустить корни, отказаться от своих рвений и амбиций ради семьи. Ради их бизнеса, ради их наследия. Но он никогда не знал, когда этот момент настанет.       Теперь же, наблюдая, как очередное полено с глухим треском распадается надвое, он вдруг осознаёт, что этот момент не так уж и далёк.       И это сводило с ума. Отец надеялся, что этот брак станет точкой. Что он перестанет бегать, перестанет метаться между мирами, что наконец останется здесь, примет свою судьбу, возьмёт на себя ответственность. Но Чонгук не был уверен, что хочет этого. И он не знал, что делать.       Столько вопросов и так мало ответов. Чонгук никогда не был человеком, который утопает в раздумьях, но сейчас, когда он остался один, когда единственный звук, нарушающий тишину двора, был глухой стук топора о дерево, его мысли будто сорвались с цепи. Они роились, сталкивались друг с другом, не давали покоя. Чем больше он пытался сосредоточиться на простом механическом действии — поднять топор, опустить, снова поднять — тем сильнее его накрывало это внутреннее беспокойство. Он не знал, что делать, перед каким выбором встать. Что будет, если он решит остаться? Родители будут счастливы. Отец, наконец, передаст ему бразды правления, мать и бабушка перестанут волноваться. Всё встанет на свои места. Все будут довольны. Все, кроме него.       И, что самое странное — кроме Чимина.       Почему именно он всплыл в его мыслях? Почему этот человек вдруг стал частью уравнения, в котором его, по сути, не должно было быть? Почему он так много думает о нём? Почему этот чёртов стервятник, которого он клялся ненавидеть, вдруг засел у него в голове, как заноза, которая не даёт покоя? Почему впервые за три года он действительно задумывается о его чувствах? Почему вообще решил ввязаться в эту аферу, которая может стоить им обоим десяти лет жизни за мошенничество, если они облажаются? И почему каждый раз, когда кто-то позволяет себе сказать хоть слово о Чимине, он так рьяно встаёт на его защиту?       Топор со свистом рассёк воздух, глубоко вгрызаясь в очередное полено. Чонгук скрипнул зубами, сжимая рукоять так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он ненавидел чувствовать себя так. Раздражённым. Взволнованным. Не контролирующим ситуацию. Он не привык к этому состоянию, не привык, чтобы кто-то занимал так много места в его голове. Но сейчас, когда он вспоминал взгляд Чимина за завтраком, тот момент, когда его приняли, когда ему предложили место в семье, он понимал — есть в этом человеке что-то, чего он пока не осознаёт. Что-то, что задевает его за живое. Может, он знает это на каком-то глубинном уровне, просто не хочет признать? Может, где-то внутри он чувствует, что Пак Чимин не такой, каким кажется на первый взгляд? Что за всей этой бронёй из холодных взглядов, надменных ухмылок и режущих, отточенных слов скрывается нечто большее? Он знал, что Чимин бесит его до чёртиков. Бесит даже своим единственным присутствием. Но почему же тогда он не может выбросить его из головы?       Треск разлетающегося полена разорвал воздух, но он едва заметил это. Он размахнулся снова, с ещё большей силой, с такой яростью, с какой никогда раньше не колол дрова. Топор снова вонзился в древесину, раскалывая её, выпуская наружу глухой стук, словно эхом отражая его собственные мысли. Один удар. Второй. Третий. Он продолжал, как будто пытаясь выбить из себя всё это чёртово раздражение. Злость кипела в груди, но он не мог понять — злость на себя или на то, что эта чёртова игра вдруг перестала быть игрой. Когда дров осталось совсем мало, Чонгук в последний раз размахнулся и с глухим стуком вогнал топор в бревно, оставив его торчать в древесине. Глубоко вдохнул, вытер пот с лица краем футболки, ощущая, как влажная ткань прохладой касается разгорячённой кожи. В груди гулко стучало сердце, ладони ныли от напряжения, а дыхание всё ещё было сбитым после физической работы. Он не спешил двигаться, просто стоял, переводя дух, а затем поднял голову и оглядел двор, словно надеясь, что окружающий порядок поможет разобраться в мыслях.       Но всё было слишком запутанно.       Мозг продолжал лихорадочно работать, выстраивая ненужные цепочки размышлений, но чем больше он пытался прийти к какому-то логическому завершению, тем сильнее осознавал, что никаких решений у него нет. Только пустота. Только неопределённость. Только непрошеное, раздражающее ощущение, что он снова застрял между двух миров — тем, который должен принять, и тем, в котором действительно хочет жить. Снова глубоко вдохнув, Чонгук развернулся и начал собирать расколотые поленья, складывая их в аккуратную стопку. Мышцы спины и плеч ныло тянули после монотонной работы, но привычные движения были почти медитативными. Он просто делал то, что требовалось, позволяя телу работать, а сознанию хоть ненадолго отключиться. Но даже это не помогало.       Когда последняя охапка дров была сложена, он поднялся, медленно потянулся, разминая затёкшие мышцы. Привычка работать руками всегда спасала его от лишних мыслей, но сегодня даже это не помогало избавиться от липкого ощущения внутреннего раздрая. Он оглянулся на небо — солнце уже опустилось ниже, скользя тёплыми лучами по горизонту. Значит, вечер приближался. Самое время принять душ.       Не торопясь, он поднялся в свою комнату, вышел на веранду и замер, подставляя лицо под последние солнечные лучи. Тёплый ветерок лениво трепал влажные от пота волосы, обдувал разгорячённую кожу, а воздух пах солью и свежестью хвои. Он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение застыть, просто впитывая момент, а затем, ни о чём не думая, начал раздеваться прямо там.       Футболка взлетела первой — воздух мгновенно обжёг кожу, заставляя её покрыться мурашками. Он лениво провёл пальцами по затылку, потёр шею, ощущая, как та немного затекла. Нижняя губа невольно дёрнулась, когда он легко прикусил металлическое кольцо в проколе, едва касаясь его кончиком языка, а затем одним движением стащил с себя спортивные штаны, с лёгким хлопком отбрасывая их в сторону. Остались только боксёры, но долго задерживаться в них он не собирался. Он сделал пару ленивых движений, разминая плечи, затем без раздумий избавился от последнего элемента одежды и шагнул к ванной, когда дверь перед ним неожиданно резко распахнулась.       Он даже не успел сообразить, как на него буквально вылетел абсолютно голый Чимин. Столкновение было таким неожиданным, что их тела столкнулись с глухим звуком, и прежде чем кто-то успел отреагировать, они потеряли равновесие и рухнули на пол. Чонгук оказался сверху.       Воздух между ними напрягся, стал вязким, тяжёлым. Тёплая кожа к тёплой коже. Горячее дыхание, смешанное, пересекающееся. Чонгук моргнул, осознавая, что буквально нависает над Чимином, его руки упёрлись в пол рядом с головой, а одно из бедер неудачно — или удачно? — оказалось зажато между ног Чимина.       Тот выглядел не менее ошеломлённым. Его глаза расширились, губы чуть приоткрылись от шока, грудь вздымалась в быстром дыхании. Он просто смотрел на Чонгука, не двигаясь, не понимая, как вообще это произошло, и, самое главное, что с этим делать. Тишина казалась оглушающей. А потом Чонгук выдал первое, что пришло в голову:       — Окей… Это был неожиданный поворот. Даже я охуел. — Чимин моргнул, будто только сейчас пришёл в себя.       — Слезь с меня, идиот.       Чонгук лениво ухмыльнулся, но не двинулся.       — Дай мне хотя бы осознать факт, что это реально происходит.       — Слезь.       Но вместо того чтобы сразу слезть, Чонгук позволил себе задержаться. Нагнулся чуть ниже, едва уловимо вдыхая аромат чужой кожи, и только сейчас понял, насколько приятно пах Чимин. Едва ощутимый аромат чего-то свежего, лёгкого, совсем не похожего на привычные резкие ноты дорогих парфюмов, которыми он обычно пользовался. Это был запах геля для душа, смешанный с естественным теплом кожи, от которого внутри что-то дрогнуло.       — Чонгук, — раздался ровный, но угрожающий голос. — Я тебе последний раз говорю. Слезь.       Чонгук лениво поднял взгляд, не меняя расслабленной позы, и криво усмехнулся.       — Не-а.       — Что значит «не-а»? — Чимин чуть приподнялся на локтях, но Чонгук не сдвинулся ни на миллиметр.       — А то и значит. Мы оба голые, и, как минимум, в условия нашего контракта не входило то, что мы будем видеть друг друга без одежды.       Чимин моргнул, потом сощурился, будто не веря, что слышит это.       — Ты издеваешься?       — Абсолютно серьёзно.       — Это абсурд! — выдохнул он, судорожно массируя виски. — Мы парни. Что там можно не видеть? Я ещё в школе с друзьями мерился, у кого больше.       Чонгук удивлённо поднял бровь.       — У вас в Корее принято мериться? — Чимин замер, понимая, что сейчас ляпнул, и резко покраснел кончиками ушей.       — Я сказал забудь!       — О, нет, теперь я точно не забуду, — хмыкнул Чонгук, склонив голову набок. — Вы что, реально стояли в ряд, глядя друг другу в…       — СЛЕЗЬ! — Чонгук усмехнулся, но всё же, решив не испытывать судьбу, медленно поднялся, давая Чимину возможность быстро вскочить и прижать ладонь к лицу, закрывая глаза и явно пытаясь переварить произошедшее.       — Ты это нарочно делаешь? — спросил он, всё ещё красный.       — Конечно. — ответил Чон с закрытыми глазами.       — Ты просто… — Чимин несколько раз взмахнул рукой, не находя нужных слов.       — Восхитителен?       — Не в этом смысле! — Чонгук усмехнулся, открыл глаза, потянулся, как будто ничего не произошло, и сделал шаг к ванной, на мгновение скользнув взглядом по Чимину, что успел натянуть полотенце.       — Расслабься. Не переживай так. Я не буду рассказывать твою школьную тайну.       — Я. Тебя. Убью.       — Сначала оденься.       Чимин сжал кулаки, развернулся и хлопнул дверью. Чонгук услышал, как тот выругался в ванной. А потом почему-то усмехнулся и медленно провёл языком по проколу в губе, словно ловя остатки вкуса чужого запаха, который всё ещё оставался на кончиках его чувств.

***

      Пак стоял на веранде, опершись на деревянные перила, и рассеянно скользил взглядом по горизонту. Вечерний воздух был прохладным, но приятным, а небо окрасилось в мягкие оттенки розового и золотого, отражаясь в спокойной глади воды. Он не думал о чём-то конкретном, просто позволял себе редкие минуты тишины, размышляя о сегодняшнем дне. Он привык к шуму, к ритму мегаполиса, к бесконечному потоку дел, где не было места для таких вот моментов — неспешных, почти медитативных. Но здесь, в этом доме, в этом городе, всё было иначе. И эта разница… раздражала. Или, может, просто пугала.       Рядом с ним раздался мягкий звук шагов по деревянному полу. Чонгук, всё ещё с влажными после душа волосами, подошёл и встал рядом, опираясь на перила точно так же, как и он. Чимин скосил на него взгляд и тут же нахмурился. С его тёмных прядей всё ещё стекали капли, блестя на коже в вечернем свете.       — Ты издеваешься? — ворчливо пробормотал он, нахмурив брови. — На улице не лето. Ты ещё и заболеть можешь.       Чонгук лениво усмехнулся, наклоняя голову к плечу и проводя рукой по волосам, стряхивая с них воду.       — Забочешься обо мне, босс?       — Забочусь о себе. Если ты свалишься с температурой, мне придётся за тобой ухаживать.       — Какой ты у нас сердобольный.       Чонгук ожидал увидеть привычное раздражение на его лице, но почему-то выражение Чимина вдруг стало… другим. Более сосредоточенным, почти серьёзным. Чон нахмурился, чуть сжал губы, а затем, к собственному удивлению, выдохнул:       — Ладно. Извини.       Чимин резко повернул голову, его глаза расширились от неожиданности.       — Ты что, серьёзно?       — Что?       — Ты сейчас передо мной извинился?       Чонгук пожал плечами, как будто ничего особенного не произошло.       — А что такого?       Чимин ошарашенно посмотрел на него, а затем, не задумываясь, резко хлопнул его по затылку.       — Ты извиняешься перед своим боссом?!       Чонгук недовольно потёр место удара, стрельнув в него возмущённым взглядом.       — А если я захочу извиниться?       — Вот и не надо!       — Охренеть логика.       Чонгук фыркнул, но долго не спорил. Вместо этого он резко развернулся, схватил с вешалки тёплую кофту с большим капюшоном, натянул её через голову и, не дав Чимину ни секунды на сопротивление, ухватил его за запястье, потянув за собой.       — Пошли, хочу тебе кое-что показать.       Чимин замер, упираясь пятками в пол, но Чонгук только сильнее сжал его руку.       — Я не хочу! Я сегодня и так слишком много ходил, у меня ноги отваливаются!       — Боже, какой ты вредный.       Чонгук закатил глаза, но не остановился. Чимин, ворча себе под нос, на ходу натянул чужую ветровку, зная, что сопротивление бесполезно, и, угрюмо нахмурившись, позволил себя вытянуть за дверь.       Они шли всё дальше вглубь леса, где царила вязкая, почти магическая тишина. Ветки деревьев нависали плотным пологом, сквозь который пробивались лишь редкие полоски света, окрашивая землю причудливыми тенями. Лёгкий ветер шевелил листву, принося с собой запахи сырой земли, хвои и ночной свежести, что здесь, вдали от города, казалась особенно насыщенной. Где-то в стороне раздался треск — возможно, пробежал заяц или птица неловко спикировала вниз. Вдали слышался приглушённый плеск воды, словно океан нетерпеливо дышал, напоминая, что они идут к нему. Чимин сунул руки в карманы и поёжился — даже в ветровке прохлада леса пробиралась под одежду, но его больше беспокоило не это. Его собственные ощущения были тревожнее, чем любой ночной холод.       Почему ему так нравится здесь? Почему он ловит себя на том, что вглядывается в каждое дерево, в каждую ветвь, будто пытаясь запомнить этот путь? Он старался не отставать, не запинаться о корни, что словно специально тянулись к его ногам, но временами чувствовал, как один неосторожный шаг мог бы привести к падению. Чонгук же двигался вперёд уверенно, легко, будто знал этот лес как свои пять пальцев. Иногда он оглядывался, проверяя, не отстал ли Чимин, и каждый раз, замечая его слегка прищуренные глаза, наблюдающие за всем с неподдельным интересом, лишь ухмылялся про себя.       Чонгуку нравилось это редкое зрелище — видеть Чимина не в его привычном образе высокомерного, холодного профессионала, а живого, искреннего, пусть и неосознанно. Он не пытался скрыть любопытство, не притворялся равнодушным — и в этом было что-то почти гипнотическое. Чонгук хмыкнул, когда в очередной раз заметил, как тот внимательно разглядывает деревья, прислушивается к звукам ночи.       — Ты когда-нибудь был в настоящем лесу? — вдруг спросил он, не оборачиваясь, просто кидая вопрос в пространство. Чимин замешкался, но затем фыркнул, будто вопрос показался ему глупым.       — Конечно был.       — В Центральном парке?       — Я из Кореи, придурок. У нас тоже есть леса.       — А ты там бывал?       Чимин открыл рот, чтобы ответить, но вдруг понял, что не может вспомнить ни одной прогулки в лесу. Не тот случай, когда едешь на экскурсию или смотришь на деревья из окна автомобиля, а настоящий — когда идёшь по тропе, слышишь каждый шорох, чувствуешь запахи, которые в городе никогда не найдёшь. Его брови нахмурились, но он не стал ничего говорить. Чонгук лишь коротко хмыкнул, как будто уже знал ответ.       Время будто размылось. Дорога тянулась странным образом: то казалась долгой, то исчезала мгновенно, будто их шаги вписывались в ритм леса, подчиняясь его законам. В какой-то момент тропа начала плавно уходить вниз, и Чимин заметил, как впереди проглядывается открытая поляна.       — Мы пришли, — объявил Чонгук, выходя вперёд и раскидывая руки в стороны, будто представляя что-то особенное. Чимин сделал ещё пару шагов и замер.       Перед ним открывалась полузаросшая поляна, которую, казалось, давно никто не трогал. Трава поднялась почти до колен, кустарники раскинулись в стороны, а посреди этого дикого пейзажа стоял старый, полуразрушенный пирс. Доски местами выглядели гнилыми, но их кто-то заботливо перевязал прочными узлами, укрепив всю конструкцию. Казалось, что он вот-вот рухнет, но всё же держался, словно был вписан в этот пейзаж намертво.       — Ты притащил меня смотреть на груду гнилых досок? — скептически протянул Чимин, скользя оценивающим взглядом по сооружению.       Чонгук даже не посмотрел на него, лишь усмехнулся, а затем без колебаний ступил на пирс, пройдя по нему так легко, будто это была твёрдая земля. Доски хрустнули под его весом, но он не обратил на это внимания, привычно добравшись до самого края. Внизу, в темноте, под ним плескалась вода, отражая редкие звёзды и размытые силуэты облаков. Чимин нахмурился, его ноги словно приросли к земле.       — Эй, ты вообще уверен, что он выдержит?       Чонгук бросил на него насмешливый взгляд, свесив ноги вниз.       — Расслабься. Он выдерживает даже моторные лодки.       Чимин, конечно, не доверял ему, но и признавать это не собирался. Вздохнув, он сделал осторожный шаг вперёд, чувствуя, как доски слегка прогнулись под весом. Затем ещё один, и ещё. Каждый раз, когда под ним что-то скрипело, он сжимал губы, но продолжал двигаться, пока не достиг края. Чонгук молча наблюдал за ним, едва заметно улыбаясь, а когда Чимин сел рядом, повторяя его позу, просто посмотрел вдаль. И Чимин тоже посмотрел.       Перед ними раскинулся океан, уходящий в бесконечность. Свет заходящего солнца отражался в воде, заливая горизонт мягким золотом, смешиваясь с оттенками вечернего неба. Горы вдали выглядели так, будто их очертания стерлись, растворившись в тумане. Воздух был прохладным, но не кусачим — скорее бодрящим, пропитанным солёной свежестью. Внизу волны лениво омывали камни, шелестя, нашёптывая что-то на своём вечном языке. Чимин глубоко вдохнул, словно впитывая в себя этот момент, а затем вдруг осознал, что молчит уже слишком долго. Он посмотрел на Чонгука, но тот даже не пытался заговорить — он просто сидел, словно полностью слился с этим местом.       И Чимин понял, почему он привёл его сюда.       Это было место, где можно было просто… быть. Без масок, без ролей, без необходимости что-то доказывать. Здесь всё принималось таким, какое оно есть. Без лишних слов, без фальши.       Они сидели молча, слушая плеск волн. Иногда тишина говорила больше, чем любые слова.       Чимин молча смотрел на горизонт, на океан, на горы, на ускользающее солнце, словно пытаясь запомнить каждую деталь. Ветер мягко трепал его волосы, прохладный, но не резкий, живой, настоящий, наполненный запахами морской соли и хвои. Здесь воздух был другим, не таким, как в Нью-Йорке или Сеуле — он не давил тяжестью машинного смога, не был напитан напряжением большого города. Он был чистым. Свободным. Чимин глубоко вдохнул, и в этой тишине, которую разрывал только звук воды под ними, вдруг произнёс:       — У тебя хорошая семья.       Чонгук, который до этого просто смотрел вдаль, слегка повернул голову, бросая на него быстрый взгляд. Он не знал, чего ожидал от этого вечера, но точно не откровений.       — Да, наверное, — сказал он небрежно, потирая ладонью колено.       — Они любят тебя. Поддерживают. И даже когда ты сбежал на три года, всё равно рады видеть. Словно ты никогда и не уходил.       Чонгук напрягся. Он не привык говорить о семье. Он знал, что любит их, но не знал, как выразить это словами, как признаться, что, несмотря на свою независимость, он всё же чувствовал себя привязанным к этому месту. К ним. В этом признании было что-то, чего он избегал. Он считал, что, если уедет, если докажет, что может жить без них, то станет свободным, но каждый раз, когда возвращался, понимал: связь никуда не исчезла.       — Ты скучаешь? — вдруг спросил он, даже не осознавая, что действительно хочет услышать ответ. Чимин кивнул, но не сразу. Будто осознавая это в моменте.       — Каждый день.       Наступила тишина. Ветер прошёлся по пирсу, заставляя его слегка скрипнуть, а волны под ногами продолжали тихо шептать свои бесконечные истории. Чонгук не хотел спрашивать. Не хотел лезть туда, где боль, но слова сами сорвались с языка:       — Ты сказал… что это из-за тебя.       Чимин повернул голову, его взгляд впервые не был холодным, насмешливым или надменным. Он смотрел прямо на Чонгука, и в его глазах было что-то, от чего внутри у того неприятно сжалось.       Там была боль. Чистая, глубокая, вырезанная в его душе, укоренившаяся так, что от неё невозможно было избавиться.       — Мне было восемь, — тихо сказал он, и его голос прозвучал иначе, почти чуждо. — Я был в гостях у друга на другом конце города. Шёл ливень. Мне не хотелось оставаться на ночь, я упёрся, как упрямый ребёнок. Требовал, чтобы родители забрали меня.       Чонгук ничего не сказал, просто слушал, потому что это был один из тех редких моментов, когда Чимин говорил о себе по-настоящему.       — Они поехали за мной. По трассе, в дождь, поздно ночью. — Он сжал губы, взгляд его стал чуть расфокусированным, будто перед глазами вновь всплывали кадры с похорон, которые он не хотел видеть. — Отец не справился с управлением. Машину занесло. Они…       Он замолчал, но Чонгуку и не нужно было, чтобы он заканчивал. Этого было достаточно.       Чонгук сглотнул. Он не знал, что сказать. Любые слова казались пустыми, ненужными. Он просто смотрел на него, и перед глазами вставал совсем другой Чимин. Не их бесконечные споры, не его надменные фразы, не холодный взгляд, а маленький мальчик. Одинокий, сломленный, стоящий под дождём перед двумя могилами. Чон долго молчал, позволяя этой истории осесть в его сознании, проникнуть глубже, чем он ожидал. Он никогда не задумывался, каким Чимин был в детстве. Он знал его как строгого, надменного, требовательного начальника, умного и острого на язык, но не как ребёнка, который когда-то просто хотел, чтобы родители приехали за ним. И теперь этот ребёнок жил с грузом вины, который ему не принадлежал.       — Ты знаешь… — Чонгук вздохнул, подбирая слова, не зная, зачем вообще начал говорить, но что-то внутри подсказывало ему, что это правильно. — Я думал, что ты просто так это сказал. О том, что виноват. Но теперь понимаю, что ты действительно веришь в это.       Чимин не ответил. Просто смотрел перед собой, глаза были стеклянными, но не от слёз — он просто смотрел на то, чего уже давно нет.       — Но это неправда, — добавил Чонгук тише, немного натянуто, потому что не знал, как правильно сказать, но хотел, чтобы тот это услышал. — Это был несчастный случай.       Чимин усмехнулся, но не весело.       — Несчастный случай, в котором я стал причиной.       — Ты был ребёнком, Чимин.       — Но это ничего не меняет.       Чонгук закрыл глаза на пару секунд, вдыхая прохладный воздух. Он знал, что сейчас никакие слова не помогут. Чимин жил с этим уже слишком долго. Такие вещи не рассеиваются от одной беседы, они укореняются в человеке, становятся частью его самого. Единственное, что Чонгук мог сделать — просто дать ему знать, что он услышал.       — Знаешь, — он посмотрел на воду, затем медленно выдохнул. — Отец хочет передать мне семейный бизнес.       Чимин медленно повернул голову. Это было не то, чего он ожидал.       — И ты не хочешь его брать?       Чонгук фыркнул, потерев лицо рукой.       — Я вообще не знаю, чего хочу. Это ведь не просто бизнес. Это… целый город. Всё это. — Он сделал широкий жест рукой, указывая на бескрайние леса, океан, пирс, который держался благодаря чьей-то заботе. — Это не просто работа, это жизнь, для которой меня готовили с детства. Но я не уверен, что это моя жизнь.       Чимин нахмурился, чуть сдвинувшись, теперь уже смотря на него внимательнее.       — Что мешает отказаться?       — Семья. — Чонгук сжал губы, затем выдохнул, сцепив пальцы вместе. — Если я скажу «нет», они всё равно будут меня любить, но разочарование будет. А если скажу «да», то разочарую себя.       Чимин задумчиво посмотрел на него. Он не привык видеть Чонгука в таком состоянии — сомневающимся, колеблющимся, тем более говорящим о таких вещах. Это было странно. Неожиданно. Но в то же время это делало Чонгука более настоящим, более живым.       — А что ты хочешь?       Чонгук чуть склонил голову набок, потом усмехнулся.       — Пока? Просто сидеть здесь и не думать об этом.       Чимин коротко рассмеялся, но в этом смехе не было издёвки. Скорее понимание. Он знал, каково это — быть зажатым между выбором, где нет хороших решений. Он знал, что значит смотреть на свою жизнь и не понимать, куда двигаться дальше.       — Я тебя понимаю, — спустя пару секунд тихо сказал Чимин, смотря на рябь воды внизу. — Ты боишься сделать шаг, потому что знаешь, что после него пути назад не будет.       Чонгук молчал, но кивнул. Да, именно так. Он боялся. Не столько разочаровать семью или себя, а того, что, выбрав один путь, он навсегда потеряет другой.       — Тебе не обязательно принимать решение сейчас, — добавил Чимин. — У тебя ещё есть время.       — Да, ещё почти год, — Чонгук усмехнулся, намекая на их фиктивный брак. Чимин скосил на него взгляд, но не стал комментировать. Он лишь глубоко вдохнул, впитывая в себя вечернюю прохладу, а затем посмотрел на Чонгука, который тоже не отрывал глаз от океана.       — Ты правда здесь счастлив? — спросил он. Чонгук не сразу ответил. Он думал, взвешивал, а затем, слегка пожав плечами, просто сказал:       — Не знаю. Но сейчас мне нравится быть здесь.       Чимин долго молчал, позволяя тишине пропитать этот момент, заполнить воздух между ними чем-то неосязаемым, но тяжёлым. Волны продолжали мягко биться о деревянные сваи, а небо постепенно темнело, теряя золотистые оттенки заката. Чонгук уже начал думать, что разговор исчерпал себя, но потом услышал тихий, почти сдавленный голос:       — Зря я всё это затеял.       Чонгук повернул голову, не сразу понимая, о чём идёт речь.       — Что?       — Всё это, — мужчина сделал широкий жест рукой, обводя всё вокруг, но в его движении не было привычной уверенности. — Эту… эту грёбаную аферу.       Чонгук нахмурился.       — Чимин, я не понимаю, к чему ты ведёшь.       Пак сжал губы, глубоко вдохнул, будто пытался сдержать что-то внутри себя, но оно уже просачивалось наружу, разрывая его изнутри.       — Твои родители, — начал он, голос его дрогнул, но он продолжил, как будто сам себя заставляя говорить. — Если они узнают… Чонгук, они… они будут разочарованы ещё больше. Мне кажется, такое они никому не простят.       Чон хотел было что-то возразить, но тот продолжил, не давая ему вставить ни слова.       — А меня… они даже знать не захотят, — он горько усмехнулся, но в его улыбке не было ничего весёлого. — Они никогда не примут меня. Никогда не захотят иметь со мной дело, когда узнают, кто я такой на самом деле.       Он тяжело выдохнул, опустив голову, и в этом движении было столько усталости, столько надлома, что Чонгук ощутил неприятный холод где-то под рёбрами.       — А твоя бабушка… — Чимин криво усмехнулся, но в уголках его глаз уже начали собираться слёзы, хоть он старался не показывать этого. — Да её же инфаркт может схватить.       Чонгук резко сел ровнее, уже не просто слушая, а ощущая, как в нём самом что-то натягивается до предела, как он теряет контроль над ситуацией.       — Чимин, стоп.       Но тот не слушал.       — Я паразит, Чон, понимаешь? — он выдавил это с нервным смешком, словно сам не верил, что говорит подобное вслух. — Я присосался к вам, к этой семье, к этому месту, но мне ведь было нужно только одно.       — Хватит.       — Я просто использую вас.       — Чимин, хватит. — Чонгук вдруг схватил его за запястье, пальцы его сжались крепко, но не больно, а просто, чтобы остановить. Пак дёрнулся, резко взглянув на него, но не отдёрнул руки. Его глаза блестели — от отражения воды, от последнего света уходящего дня, или, может, от слёз, которые он упрямо не позволял себе проливать.       — Ты не паразит, — Чонгук говорил это твёрдо, спокойно, не отводя взгляда. — И ты не используешь меня.       Чимин молчал, дышал чуть сбито, всё ещё напряжённый, но в его взгляде мелькнуло что-то, что заставило Чонгука продолжить.       — Если бы ты был таким, ты бы сейчас не сидел тут и не сходил с ума, думая о моей семье. Тебе было бы плевать. — мужчина скривился, будто эти слова физически его ранили.       — Просто… — он опустил голову, вцепившись пальцами в край пирса. — Я привык, что всё так.       — Так как?       — Так, что в итоге все отворачиваются.              Чонгук сжал губы, не зная, что сказать. Он смотрел на него, на этого человека, которого всегда считал холодным, непоколебимым, которому, как казалось, никто не нужен. А теперь перед ним сидел не начальник, не бизнесмен, не стервятник, а человек, который слишком долго жил с чувством, что его никто никогда не выберет.       — Я тебя не отвергну.       Слова сорвались неожиданно, сами по себе. Чимин поднял на него взгляд, полные недоверия, сомнения, но в глубине этих глаз была едва заметная искра надежды.       — Что?       — Ты меня слышал, — Чонгук пожал плечами, отпуская его запястье. — Я не отвергну тебя.       Пак смотрел на него ещё долго, словно пытался разобраться, правда это или нет. И в этот момент что-то поменялось. Чимин моргнул, пытаясь избавиться от влаги, скопившейся на ресницах, но она не исчезала. Он выглядел растерянным, словно впервые не знал, как среагировать, что сказать, как правильно себя повести. Весь мир вокруг него, казалось, сузился до этого момента, до одного-единственного человека, который сейчас смотрел на него с таким выражением, что внутри что-то болезненно сжалось. Ему было сложно поверить в эти слова. В то, что услышал. В то, что перед ним сидел человек, который говорил ему это искренне.       Именно поэтому он медленно, осторожно, будто боясь спугнуть этот момент, поднял руку и кончиками пальцев коснулся лица Чонгука. Лёгкое, невесомое прикосновение. Почти неощутимое, но всё же реальное. Тёплая кожа под подушечками пальцев, лёгкая щетина на линии скулы — всё это было настоящим, и Чимин провёл пальцами чуть выше, вдоль этой скулы, затем коснулся уголка губ, словно пытался запомнить, убедиться, что перед ним не мираж. Как будто сам себе не верил, что кто-то может сказать ему такие слова, кто-то может выбрать его, не требуя ничего взамен. Он вглядывался в лицо Чонгука, ловил каждую деталь, искал подвох, искал ложь, но не находил. В этот момент его собственные барьеры, выстроенные годами, начали рушиться. Возведённые из тысячи кирпичей, скреплённые болью и одиночеством, они трещали, осыпались, оставляя за собой лишь голую правду — то, чего он боялся больше всего. Потому что если позволить кому-то увидеть его настоящего, позволить приблизиться слишком близко, то будет слишком больно, если этот человек однажды уйдёт.       Чонгук видел, как он ломается. Видел, как человек, которого он знал всё это время, становится кем-то другим. Не тем Пак Чимином, которого он привык презирать, не тем, кого считал своим личным мучителем, а просто… человеком. Открытым. Уязвимым. Настоящим. И в этот момент Чонгук понял, что не хочет отталкивать его.       Он поднял руку и накрыл пальцы Чимина своей ладонью. Тёплая, крепкая, уверенная, она удержала его от того, чтобы снова спрятаться за масками. Их взгляды встретились, и впервые за долгое время Чимин не отвёл глаз. Он просто смотрел. Глубоко, пристально, будто искал что-то в чужом лице. Чонгук позволил ему искать. Позволил ему решиться. Чимин наклонился первым. Медленно, нерешительно, словно всё ещё не верил, что имеет на это право. Он замер в полушаге, едва касаясь чужого дыхания, чувствуя его тепло на своих губах, но Чонгук сам сократил расстояние, позволив этому случиться. Их губы соприкоснулись. Легко. Осторожно. Без спешки. Как утренний свет, мягко пробивающийся сквозь окно после долгой ночи. Как касание ветра, лёгкое, почти призрачное. Как нечто запретное, но при этом правильное.       Ни один из них не двинулся резко, не пытался перехватить инициативу. Это было похоже на осознание. На принятие. На разрешение себе сделать то, чего они оба так долго избегали. Чонгук чувствовал, как дыхание Чимина стало глубже, как он чуть сильнее сжал его скулу, позволяя себе углубить поцелуй. Он отвечал неуверенно, но искренне, будто проверяя, не исчезнет ли этот момент, если он двинется слишком быстро.       А затем они забыли обо всём.       Поцелуй стал глубже, настойчивее, насыщеннее. Чимин приоткрыл губы, медленно, осторожно, и в это мгновение что-то вспыхнуло внутри. Чонгук чувствовал это каждой клеткой, каждой частью себя. Всё вокруг перестало существовать, остались только их губы, их дыхание, их пальцы, впивающиеся в чужие силуэты. Это было неправильно. Это было слишком. Но оторваться друг от друга оказалось ещё сложнее, чем признать, что этот момент случился.       Чон сжал пальцами чужую шею, притягивая ближе, ощущая тепло его кожи, и Чимин не сопротивлялся. Он не отстранялся, не убегал, не прятался за масками, не становился тем Пак Чимином, которого привыкли видеть окружающие. Он просто был собой. А Чонгук позволил ему быть.