Шум твоего сердца

В доме номер двенадцать по Рю Готлиб, что в двадцатом округе Парижа, утро всегда начиналось одинаково. Ровно в пять часов тридцать минут Том Дюпэн, огромный мужчина с руками, способными замесить тесто на сотню багетов, спускался в пекарню. Там его уже ждали закваска, мука тонкого помола и старый, видавший виды подовый миксер, который он ласково называл «Жозефина». К шести утра, когда первые лучи солнца ещё только золотили черепичные крыши, воздух в квартале уже начинал пахнуть свежей выпечкой. Маринетт просыпалась ровно в шесть пятнадцать. Не по будильнику — по запаху. Сладковатый, обволакивающий аромат круассанов поднимался по лестнице, просачивался сквозь щели в половицах, заползал в её мансарду и мягко касался лица, словно мамина ладонь. Так было всегда. Так было, пока шесть месяцев назад пекарня не закрылась. В то утро Маринетт проснулась в шесть пятнадцать по привычке. Но вместо запаха ванили и горячего масла её встретила тишина. Густая, удушливая, она пропитала собой стены, мебель и даже, кажется, её собственную кожу. Она звенела в ушах громче любого будильника. Маринетт села на кровати и обхватила колени руками. С балок под потолком всё ещё свисали её эскизы — платья, жакеты, летние сарафаны, — приколотые булавками прямо к дереву. Мансарда служила ей убежищем с тех пор, как она научилась держать в руках карандаш. Здесь, среди обрезков тканей, мотков ниток и старых номеров Vogue, она чувствовала себя в безопасности. Но сегодня даже её комната казалась чужой. Слишком тихой. Слишком пустой. Она спустилась вниз, считая ступеньки. Раз, два, три… десять. Десять ступенек от её личного мира до мира, который рухнул. Кухня встретила её стерильной чистотой. Ни муки на столешнице. Ни забытой скалки на плите. Ни мамы, напевающей китайскую колыбельную, пока заваривает чай. Сабина сидела за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим кофе, и смотрела в окно. В её глазах, обычно лучившихся теплом, поселилась та же тишина, что и во всём доме. — Доброе утро, мам, — тихо сказала Маринетт, целуя её в макушку. Сабина вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла бледной, натянутой. Такой же бледной, как предрассветное небо за окном. — Доброе, дорогая. Хочешь, я сделаю тебе тосты? — Я сама. Ты не выспалась? Сабина не ответила. Она снова отвернулась к окну, и Маринетт поняла: разговор окончен. Она не винила маму. С того самого дня, когда отец, спустившись в пекарню, обнаружил, что старый холодильник, их верный трудяга, окончательно сломался, унося с собой месячный запас закваски, что-то надломилось. За этим последовали долги, просроченный кредит и молчаливый уход отца на стройку — работу, которую он ненавидел, но которая теперь была их единственным доходом. В то утро Маринетт поклялась себе: она вытащит их. Чего бы это ни стоило. На кухонном столе, заваленном счетами и рекламными буклетами, лежал её старенький ноутбук. Экран светился, открытый на почтовом ящике. Письмо, которого она ждала полгода, наконец пришло. Отправитель: Лицей Искусств Габриэля Агреста. Руки дрожали, когда она нажимала на ссылку. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что если не пройдёт, второго шанса не будет. Конкурс на стипендию был огромен — триста человек на место. Триста таких же отчаянных, как она, мечтающих вырваться из серости и рутины. «Мадемуазель Дюпэн-Чэн, — гласило письмо, — мы рады сообщить вам…» Воздух закончился. Она перечитала эти слова раз, другой, третий, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Рады сообщить. Она прошла. Она действительно прошла. Маринетт хотела закричать, запрыгать, разбудить маму и закружить её по кухне. Но вместо этого она просто закрыла ноутбук и тихо выдохнула. Потому что радость тут же смешалась с едким, липким страхом. Стипендия покрывала обучение, но не проживание в дорогом пансионе при лицее. А значит, ей предстояло ещё одно испытание: последний год в обычной школе Франсуазы Дюпон, и параллельно — создание портфолио, которое убедит спонсоров оплатить ей жильё. Она справится. Другого выхода нет. Маринетт нащупала на груди серебряную подвеску в виде цветка вишни — мамин подарок на шестнадцатилетие, семейную реликвию, которую Сабина привезла из Китая. Холод металла немного отрезвил. Она сделала глубокий вдох, заправила непослушные пряди в два высоких хвоста и решительно направилась к двери. Впереди был первый учебный день нового, последнего, самого важного года.

***

Особняк Агрестов, расположенный в самом сердце фешенебельного восьмого округа, утопал в утреннем тумане. Он возвышался над улицей подобно крепости из стекла и бетона — холодный, неприступный, безупречный. За его стенами не пахло свежей выпечкой. Там вообще ничем не пахло. Система климат-контроля тщательно фильтровала воздух, оставляя его стерильным, как в операционной. Адриан Агрест стоял у окна своей спальни и смотрел на серое небо. Он не спал всю ночь. Сон не шёл — слишком много мыслей роилось в голове, слишком громкой была тишина. Да, тишина в особняке была оглушительной. Она звенела в хрустальных люстрах, отражалась от мраморных полов, пряталась в складках тяжёлых портьер. Она была другой, не такой, как в доме Маринетт. Не вязкой и тёплой от воспоминаний, а ледяной и пустой, как склеп. Адриан провёл ладонью по стеклу. Где-то там, за серой пеленой, лежал Париж. Тот Париж, которого он почти не знал. Тот Париж, где люди ходят в обычные школы, смеются в школьных дворах и едят багеты, купленные в уличных булочных. Три года. Три года он провёл в школах-пансионах и частных резиденциях — сначала в Лондоне, потом в Швейцарии. Три года после того, как его мать, Эмили Агрест, исчезла. «Пропала без вести» — так говорилось в официальных документах. Но Адриан знал правду. Знал, что в тот день, когда отец объявил ему о её исчезновении, в особняке что-то умерло. Что-то, чему уже никогда не воскреснуть. Габриэль Агрест не оплакивал жену. Он закрылся. Превратился в ледяную статую, которая изредка оживала лишь для того, чтобы отдать распоряжения или оценить новую коллекцию. Сын стал для него ещё одним активом, ещё одним инструментом для поддержания империи. Никаких эмоций. Никаких разговоров. Только сухие инструкции и бесконечные напоминания о долге. Адриан ненавидел эту тишину. Он отошёл от окна и бросил взгляд на часы. Семь тридцать. Через час ему предстояло войти в ворота лицея Франсуазы Дюпон. В обычную школу. Без телохранителей. Без водителя. Просто как Адриан. Он добивался этого три года. Три года шантажа, уговоров и компромиссов. Его последний козырь — отказ от участия в рекламных кампаниях — сработал. Отец неохотно, но согласился. Разумеется, на своих условиях. — Ты будешь под постоянным наблюдением, Адриан. Никаких оплошностей, — раздался из динамика внутренней связи голос Натали Санкёр, личного секретаря отца. Ровный, механический, лишённый эмоций. — Твой имидж — это имидж Дома Агрест. Адриан скривился. «Имидж». Как же он ненавидел это слово. Оно звучало как приговор. — Я понял, Натали, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он оделся просто. Нарочито просто. Тёмные джинсы, белая футболка, серая толстовка с капюшоном. Никаких логотипов. Никаких дизайнерских нашивок. Он хотел исчезнуть. Раствориться в толпе. Стать одним из сотен безликих школьников, чьи лица не мелькают на обложках глянцевых журналов. Он не знал, что план провалится в первые же пять минут.

***

— Ты видела? Нет, ты ВИДЕЛА?! Алья Сезер, главный редактор, журналист и единственный сотрудник школьного блога «Сплетни Дюпон», ворвалась в вестибюль подобно урагану. Её кудрявые волосы, выкрашенные в оттенок «огненный закат», развевались за спиной. Очки в толстой фиолетовой оправе сползли на нос. В одной руке она сжимала смартфон, в другой — диктофон. Маринетт, которая как раз пыталась открыть заевший шкафчик, даже не обернулась. — Утро понедельника, Алья. Что на этот раз? Очередная сенсация про школьные обеды? — Зря иронизируешь, Дюпэн-Чэн! — Алья сунула ей под нос экран смартфона. — Читай! Маринетт прищурилась. На экране светилась статья из модного журнала. Заголовок гласил: «Наследник империи возвращается. Адриан Агрест покидает закрытый пансион в Швейцарии и поступает в обычную парижскую школу». — Агрест, — медленно произнесла Маринетт, пробуя фамилию на вкус. — Как тот самый Габриэль Агрест? Модельер? — Именно! — Алья практически подпрыгивала на месте. — Его сын! Единственный наследник миллиардной империи! И он будет учиться здесь! В нашей школе! Ты понимаешь, что это значит?! — Что у нас станет на одного избалованного мажора больше? — фыркнула Маринетт, наконец справившись с замком. — Это значит ЭКСКЛЮЗИВ! — Алья схватила подругу за плечи и заглянула ей в глаза. — Интервью, фото, репортаж из жизни загадочного наследника! Я стану легендой журналистики! И ты мне поможешь! — С чего бы это? Я не журналист. — Ты мой талисман удачи, вот с чего! — Алья лучезарно улыбнулась. — Ты всегда оказываешься в нужное время в нужном месте. Помнишь, как ты случайно засняла падение мэра в фонтан? Маринетт закатила глаза, но спорить не стала. С Альей это было бесполезно. Её подруга была подобна стихийному бедствию — проще переждать, чем бороться. — Ладно, — вздохнула она. — Но если этот твой Агрест окажется самовлюблённым павлином, я умываю руки. — Договорились! — Алья хлопнула в ладоши и потащила её в сторону главного входа. — Пошли! По моим расчётам, он должен появиться с минуты на минуту! Я изучила маршруты, расписание и даже светофоры на соседней улице! Маринетт не успела возразить. В следующую секунду двери вестибюля открылись, и в них вошёл тот, кого они ждали. Она ожидала увидеть что угодно. Лимузин. Телохранителей. Группу репортёров, вспышки камер. Она ожидала, что Адриан Агрест войдёт как принц — с высоко поднятой головой и снисходительной усмешкой на губах. Вместо этого в вестибюль скользнул высокий светловолосый парень в толстовке с капюшоном. Он двигался быстро, опустив голову, словно пытался сделаться как можно незаметнее. Но это было невозможно. Его лицо — те самые идеальные черты, что мелькали на рекламных щитах, — было слишком узнаваемым. Шёпот прокатился по вестибюлю подобно лесному пожару. — Это он… — Агрест… — Смотрите, это тот самый… Парень заметно напрягся. Его плечи ссутулились, а шаг стал ещё быстрее. Он направлялся к лестнице, явно надеясь сбежать, но Алья уже взяла след. — Мистер Агрест! — окликнула она, преграждая ему путь. — Алья Сезер, школьный блог! Пара вопросов для нашего издания! Адриан замер. Маринетт увидела, как дрогнули его ресницы. На один короткий миг в его зелёных глазах промелькнуло выражение, которого она никак не ожидала. Не высокомерие. Не раздражение. Страх. Самый настоящий, животный страх загнанного в угол зверя. — Я… я не даю интервью, — пробормотал он, отступая на шаг. — Всего один вопрос! — не унималась Алья. — Почему вы выбрали именно нашу школу? Это пиар-ход или искреннее желание быть ближе к народу? — Алья! — Маринетт дёрнула подругу за рукав. — Прекрати. Ты его пугаешь. — Я не пугаю, я работаю! — возмутилась та. Адриан перевёл взгляд на Маринетт. На мгновение их глаза встретились. Она увидела, как в его лице что-то изменилось. Страх отступил, уступив место замешательству. И — о чудо — проблеску благодарности. — Спасибо, — сказал он тихо, обращаясь к ней. — Но я правда не хочу… не могу. Извините. И, прежде чем Алья успела возразить, он нырнул в боковой коридор и исчез. — Ну вот! — Алья разочарованно всплеснула руками. — Упустили! Сенсация ушла! — Это не сенсация, — задумчиво произнесла Маринетт, глядя туда, где только что стоял Адриан. — Это человек, который до смерти боится вопросов. — Что? О чём ты? Маринетт покачала головой. Она и сама не знала, почему вдруг почувствовала это. Но в коротком взгляде Адриана Агреста она увидела то, что было слишком хорошо знакомо ей самой. Тишину. Ту самую, что звенит в ушах и не даёт дышать. — Забудь, — сказала она вслух. — Пойдём, звонок скоро.

***

Адриан бежал. Он бежал по пустому коридору, не разбирая дороги, пока не оказался в каком-то тупике возле пожарной лестницы. Сердце колотилось в груди, в ушах звенело. Он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Провал. Полный, сокрушительный провал. Он репетировал этот день сотни раз. Представлял, как войдёт, как спокойно поздоровается, как сольётся с толпой. Но реальность оказалась жестокой. Его узнали мгновенно. И снова он превратился в «сына Габриэля Агреста», в ходячий товар, в объект для сплетен. Почти все смотрели на него одинаково. С жадным любопытством или завистью. Почти все. Кроме неё. Он открыл глаза и попытался вспомнить её лицо. Тёмные волосы, собранные в два хвоста. Голубые, как летнее небо, глаза. В них не было ни любопытства, ни зависти. Только раздражение пополам с… пониманием? Да, именно пониманием. Словно она смотрела на него и видела не знаменитость, а кого-то другого. Кого-то знакомого. Как её звали? Подруга-репортёрша называла имя. Маринетт. Точно. Адриан усмехнулся про себя. Надо же. Первый человек в этой школе, который посмотрел на него как на равного, а не как на диковинного зверя. И этот человек, кажется, его терпеть не может. Что ж, по крайней мере, это честно. Прозвенел звонок. Адриан отлепился от стены и глубоко вздохнул. Пора идти. Пора снова притворяться нормальным. Но где-то глубоко внутри, под ледяной коркой, которую он отращивал годами, зародилось странное, почти забытое чувство. Любопытство. Ему вдруг захотелось снова увидеть эту Маринетт. Узнать, почему она смотрит именно так. И почему её взгляд заставил его сердце биться чуть быстрее. Он запретил себе об этом думать. Сейчас важно другое: выжить в этом лицее. Не привлекать внимания. Не давать поводов для сплетен. Отец ясно дал понять: один проступок — и он вернётся в Швейцарию. Адриан стиснул зубы и направился к кабинету математики. Впереди был долгий день. И он ещё не знал, что судьба уже подготовила ему новую встречу с той самой девушкой — встречу, которая перевернёт всё с ног на голову.

***

Маринетт не могла сосредоточиться. Мадам Бюстье что-то вдохновенно рассказывала о творчестве Виктора Гюго, но слова пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Мысли Маринетт то и дело возвращались к короткой сцене в вестибюле. Адриан Агрест. Она представляла его совсем иначе. Сноб с ледяным взглядом. Принц, который смотрит на окружающих как на грязь под ногами. А вместо этого — испуганный парень в потёртой толстовке. Это не вязалось с образом. Что-то здесь было не так. Алья бы сказала, что это «чутьё на сенсацию». Но Маринетт не была журналистом. Она была художницей. И её талант заключался в том, чтобы видеть детали. А детали в Адриане Агресте кричали громче любых заголовков. Морщинка между бровей. Ссутуленные плечи. Слишком быстрый, дёрганый шаг. И этот взгляд. Взгляд человека, который привык быть один. Маринетт знала этот взгляд. Она видела его каждое утро в зеркале. — Дюпэн-Чэн! — окрик мадам Бюстье вырвал её из размышлений. — Да, мадам? — Маринетт вздрогнула и выпрямилась на стуле. — Я спросила, что вы думаете о противопоставлении Квазимодо и Феба в романе Гюго. Но, кажется, ваши мысли блуждают далеко за пределами этого класса. По классу прокатились смешки. Маринетт покраснела. — Извините, мадам. Я… противопоставление подчёркивает, что внешняя красота часто скрывает внутреннее уродство, и наоборот. Мадам Бюстье удовлетворённо кивнула и вернулась к лекции. А Маринетт снова уставилась в окно. Квазимодо и Феб. Уродство и красота. Она усмехнулась невольной иронии. Кто из них кто? Адриан Агрест с его лицом принца — безусловный Феб. А она? Что ж, она никогда не считала себя красавицей. Слишком неуклюжая. Слишком странная. Слишком погружённая в свои фантазии. Но что, если под красивой маской Феба скрывается свой собственный Квазимодо? Маринетт тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли. Какое ей дело до этого мажора? У неё есть цели. Портфолио. Стипендия. Спасение семьи. Ей некогда размышлять о богатых мальчиках с грустными глазами. Прозвенел звонок с урока. Маринетт схватила сумку и направилась к выходу. Но у двери её перехватила Алья. — Обед! — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Идём в столовую! У меня новый план! — Какой ещё план? — устало спросила Маринетт. — Я выслежу Агреста и возьму у него интервью любой ценой! А ты мне поможешь! — Алья… — И не спорь! Ты мой талисман удачи! Маринетт тяжело вздохнула. Похоже, этот день будет длиннее, чем она предполагала.