Шум твоего сердца

Понедельник начался с серого неба и мелкой мороси — той самой, что не проливается полноценным дождём, а висит в воздухе водяной пылью, оседая на волосах и одежде. Париж в такое утро выглядел так, словно его завернули в марлю: приглушённые звуки, размытые очертания зданий, запах сырости, просачивающийся даже сквозь закрытые окна. Маринетт проснулась с тяжёлой головой. Выходные пролетели как один миг — суббота ушла на помощь маме по хозяйству и бесконечные попытки дозвониться до потенциальных спонсоров для её стипендии, воскресенье — на эскизы, которые нужно было отправить куратору до конца месяца. Она работала до глубокой ночи, склонившись над столом, пока глаза не начали слипаться, а карандаш — выпадать из пальцев. И всё это время где-то на периферии сознания теплилась мысль об Адриане. О том, что они не виделись с пятницы. О том, что завтра — то есть уже сегодня — они снова встретятся. Она поймала себя на том, что улыбается в потолок. Снова. Это становилось привычкой. — Совсем пропащая, — пробормотала она и рывком скинула одеяло. Утренний ритуал: десять ступенек вниз, кухня, запах чая. Сабина сидела на своём обычном месте у окна, но сегодня в её руках была не кружка с остывшим кофе, а старая книга в потрёпанной обложке. Маринетт пригляделась — «Сто лет одиночества» Маркеса. Мама перечитывала её, наверное, в пятый раз. — Доброе утро, мам. Не знала, что ты снова взялась за Маркеса. Сабина подняла глаза и слабо улыбнулась. Улыбка всё ещё была бледной, но уже не такой вымученной, как месяц назад. Словно лёд, покрывавший её лицо, начал понемногу таять. — Иногда полезно перечитать, — сказала она, откладывая книгу. — Помогает вспомнить, что одиночество — не навсегда. Маринетт замерла с чайником в руке. В словах мамы ей почудился какой-то второй смысл, но она не стала уточнять. Просто налила чай, поцеловала Сабину в макушку и села напротив, разламывая круассан. — Мам, — начала она осторожно, — можно спросить? — Конечно, дорогая. — Когда ты встретила папу… ты сразу поняла, что это он? Или были сомнения? Сабина посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнула искорка — та самая, что Маринетт помнила с детства. Искорка, которая появлялась, когда мама собиралась рассказать что-то важное. — Когда я встретила твоего отца, — медленно произнесла она, — я была уверена, что это ошибка. Он был слишком громким. Слишком большим. Слишком… французским. Мои родители хотели, чтобы я вышла замуж за китайца. У них был на примете сын одного уважаемого торговца из Шанхая. А тут — Том. Пекарь. С руками по локоть в муке и смехом, который сотрясал стены. — И что случилось? — Маринетт подалась вперёд. Она слышала эту историю раньше, но сейчас ей нужно было услышать её снова. — Я попыталась с ним расстаться, — Сабина пожала плечами. — Сказала, что мы слишком разные. Что ничего не выйдет. А он пришёл на следующий день к дверям моей квартиры с корзиной круассанов и заявил, что будет приходить каждый день, пока я не соглашусь хотя бы попробовать. И знаешь что? — Что? — Он приходил. Каждый день. Два месяца. Пока мои соседи не начали делать ставки, сколько я продержусь. Маринетт рассмеялась. Это был первый раз за долгое время, когда она смеялась вот так — легко, свободно, без оглядки на проблемы. — И ты сдалась, — сказала она. — Я поняла, — поправила Сабина, и её лицо стало серьёзным. — Поняла, что разница — это не преграда. Преграда — это когда ты не чувствуешь. А когда чувствуешь — всё остальное решаемо. Язык, культура, расстояние, деньги — всё это можно преодолеть. Нельзя преодолеть только отсутствие чувств. А если они есть — держись за них. Изо всех сил. Маринетт молчала, переваривая услышанное. Сабина не спрашивала, к чему этот разговор. Не требовала имён и подробностей. Она просто смотрела на дочь — и в её взгляде было понимание. То самое, которое связывает мать и дочь без лишних слов. — У тебя кто-то появился? — всё же спросила Сабина. Мягко, без давления. — Не знаю, — честно ответила Маринетт. — Пока не знаю. Но когда узнаю — ты будешь первой, кому я расскажу. Сабина кивнула и вернулась к книге. Разговор был окончен, но его эхо ещё долго звучало в голове Маринетт, пока она собиралась в лицей. «Держись за них. Изо всех сил». Она надела подвеску с цветком вишни и застегнула куртку. За окном всё так же моросило, но теперь дождь казался не унылым, а почти уютным. Таким, под который хорошо гулять вдвоём.

***

В лицее было шумно. Понедельник всегда приносил с собой хаос: кто-то не выспался, кто-то забыл домашнее задание, кто-то бурно обсуждал прошедшие выходные. Маринетт шла по коридору, лавируя между группами учеников, и искала глазами знакомую серую толстовку. — Он ещё не пришёл, — раздался голос Алья за спиной. Маринетт вздрогнула и обернулась. Подруга стояла, прислонившись к шкафчику, с неизменным телефоном в руке и выражением «я всё знаю» на лице. — Кто «он»? — невинно спросила Маринетт. — О, прости, — Алья театрально хлопнула ресницами. — Я имела в виду Его Королевское Высочество Наследника Империи Агрест, Который Смотрит На Тебя Как На Восьмое Чудо Света. Так понятнее? — Ты невыносима. — Я журналист. Это профессиональное. Маринетт закатила глаза и открыла шкафчик. Внутри, помимо учебников, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Она нахмурилась — ничего такого она туда не клала. Развернула. Почерк был незнакомым: ровные, почти каллиграфические буквы, написанные, судя по лёгкому нажиму, дорогой перьевой ручкой. «Маринетт, Мне нужно с тобой поговорить. О тебе и моём сыне. Приходи сегодня в 18:00 в кафе «Le Petit Pâtre» на рю де Риволи. Я бы предпочёл, чтобы Адриан об этом не знал. Пока. Габриэль Агрест». Маринетт прочитала записку трижды, прежде чем до неё дошёл смысл. Габриэль Агрест. Отец Адриана. Тот самый Габриэль Агрест, чей бренд она изучала по журналам. Чей стиль она анализировала в своих эскизах. Человек-легенда. Человек-загадка. И он хотел с ней поговорить. — Что там? — Алья попыталась заглянуть через плечо. — Ничего, — Маринетт быстро смяла записку и сунула в карман. Сердце колотилось где-то в горле. — Спам какой-то. Пойдём, звонок скоро. Алья посмотрела на неё с подозрением, но расспрашивать не стала — прозвенел звонок, и обе поспешили в класс. Весь день Маринетт была рассеянной. Она отвечала невпопад, забыла сдать домашнее задание по физике и чуть не опрокинула поднос в столовой. Мысли крутились вокруг одного: что нужно Габриэлю Агресту? Хочет ли он откупиться от неё, как в дешёвых романах? Или будет угрожать? Или просто скажет, что она недостаточно хороша для его сына? Хуже всего было то, что Адриан так и не появился в лицее. Его не было ни на литературе, ни на математике, ни в столовой. Маринетт отправила ему сообщение — короткое «всё в порядке?» — но ответа не получила. К четвёртому уроку она уже была на грани паники. — Да расслабься ты, — сказала Алья на перемене. — Может, проспал. С богатыми бывает. — Ты не понимаешь, — покачала головой Маринетт. — Он не такой. Если он не пришёл, значит, что-то случилось. — Позвони ему. — У меня нет его номера. Алья уставилась на неё с выражением крайнего изумления: — Вы гуляете по набережным, держитесь за руки, строите друг другу глазки, и у тебя до сих пор нет его номера? — Как-то не до того было, — буркнула Маринетт. — Вы оба безнадёжны, — припечатала Алья и вернулась к своему телефону. К концу учебного дня Маринетт была вымотана. Не физически — морально. Неизвестность давила на плечи тяжёлым грузом. Она думала о записке. О молчании Адриана. О том, что этот день, который должен был стать продолжением их маленькой сказки, превратился в какой-то тревожный триллер. В шесть часов вечера она стояла перед входом в кафе «Le Petit Pâtre» на рю де Риволи. Это было маленькое заведение, спрятавшееся между бутиком и антикварной лавкой. Неприметное, уютное, совсем не то место, где ожидаешь встретить главу мировой модной империи. Маринетт глубоко вздохнула, поправила подвеску на груди — свой талисман, свой якорь — и толкнула дверь.

***

Внутри пахло кофе и старой древесиной. Стены были обшиты тёмными панелями, на столах горели свечи в стеклянных подсвечниках. Посетителей почти не было — только пожилая пара в углу да мужчина в деловом костюме у окна. Габриэль Агрест сидел за столиком в глубине зала. Он был одет в безупречный тёмно-серый костюм — ни складки, ни морщинки, — но без галстука, что делало его образ чуть менее официальным и чуть более… человечным? В реальности он выглядел иначе, чем на фотографиях. Суше. Бледнее. Складка между бровей была глубже, а в глазах — тех самых знаменитых глазах Агрестов, которые унаследовал Адриан, — читалась такая бездонная усталость, что Маринетт на мгновение забыла о собственном страхе. — Мадемуазель Дюпэн-Чэн, — произнёс он, поднимаясь при её приближении. Голос был ровным, лишённым эмоций, но не враждебным. — Спасибо, что пришли. — У меня не было выбора, — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно. — Вы написали записку и положили в мой шкафчик. Это сложно проигнорировать. Габриэль едва заметно дрогнул уголком губ — то ли усмешка, то ли её тень. — Прошу прощения за столь… театральный способ приглашения. Я счёл его наименее публичным. Присаживайтесь. Она села напротив, положив сумку на колени. Официант бесшумно возник рядом, и Габриэль заказал чёрный кофе. Маринетт попросила чай — просто чтобы занять чем-то руки. — Вы, вероятно, гадаете, зачем я вас позвал, — начал он, когда официант отошёл. — Среди моих догадок есть несколько вариантов, — ответила Маринетт. — От «держись подальше от моего сына» до «вот тебе чек, исчезни». Габриэль приподнял бровь. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Киноиндустрия сделала нам медвежью услугу, — заметил он. — Нет, мадемуазель, я позвал вас не за этим. — Тогда зачем? Он помолчал. Взял чашку с кофе, сделал глоток. Когда он заговорил снова, его голос звучал чуть глуше. Чуть более… личным. — Я хочу поговорить о моём сыне. О том, что с ним происходит. И о том, какую роль в этом играете вы. — Я не играю ролей, — сказала Маринетт твёрдо. — По крайней мере, не с ним. — Я знаю, — Габриэль кивнул. — Именно поэтому я здесь. Повисла пауза. Маринетт смотрела на человека, сидящего напротив, и пыталась понять, что скрывается за этой маской ледяного спокойствия. Она видела, как его пальцы, сжимающие чашку, слегка дрожат. Видела, как пульсирует жилка на виске. Видела, что этому человеку тяжело. Невероятно, невозможно тяжело — просто он привык это скрывать. — Вы знаете, что случилось с его матерью? — спросил Габриэль. — Адриан говорил, что она пропала. Что это случилось три года назад. — «Пропала», — повторил он, и в этом слове было столько горечи, что Маринетт поёжилась. — Да. Официальная версия. Правда в том, что Эмили исчезла при обстоятельствах, которые я не могу разглашать. И с того дня мой сын… перестал быть собой. — Что вы имеете в виду? — Он закрылся, — Габриэль отставил чашку и сложил руки на столе. — Перестал разговаривать. Перестал улыбаться. Перестал смотреть в глаза. Я отправил его в школы-пансионы, потому что думал, что смена обстановки поможет. Но это не помогло. Ничего не помогало. Три года он был… — он запнулся, подбирая слово, — …отсутствующим. Физически присутствовал, но внутри него была пустота. Маринетт слушала, затаив дыхание. Она вспомнила, как Адриан говорил о тишине. О том, что в их доме она убивает. Теперь она понимала, о чём он. — А потом, — продолжал Габриэль, — он вернулся в Париж. Поступил в ваш лицей. И вдруг что-то изменилось. Он стал позже возвращаться домой. Начал… петь. Вы понимаете? Он пел в душе. Впервые за три года. Маринетт почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она представила этого мальчика — одинокого, потерянного, — который вдруг начал петь в душе. От одной мысли об этом сжималось сердце. — Я не знала, — прошептала она. — То есть… он говорил, что ему тяжело. Но я не представляла, насколько. — Вы — причина этих изменений, — Габриэль посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было ни враждебности, ни осуждения. Только странная, почти отчаянная надежда. — Я не знаю, что между вами происходит. И, честно говоря, я не уверен, что хочу знать. Но я вижу результат. Мой сын снова стал живым. — Тогда почему вы здесь? — спросила Маринетт. — Если вы видите, что ему лучше, зачем этот разговор? — Потому что я боюсь, — произнёс Габриэль, и эти слова, казалось, стоили ему огромных усилий. — Боюсь, что он снова сломается. Боюсь, что вы… — он осёкся. — Что я его брошу? — закончила она за него. — Что я поиграю и уйду, как только надоест? Габриэль не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Маринетт выпрямилась на стуле. Она вдруг почувствовала прилив злости — не на Габриэля, нет. На обстоятельства. На эту чёртову жизнь, которая ломает людей и заставляет отцов бояться за своих детей. — Мистер Агрест, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я не знаю, что будет дальше. Я не могу обещать, что всё будет хорошо. Я не волшебница. Но я могу обещать одну вещь: я никогда не причиню ему боль намеренно. Никогда не буду играть с ним. Потому что я… — она запнулась, подбирая слова, — …потому что он важен для меня. Очень важен. И если вы думаете, что я могу его бросить, то вы ничего обо мне не знаете. Габриэль долго смотрел на неё. В его глазах читалась сложная гамма чувств — удивление, сомнение, облегчение. Наконец он кивнул — коротко, почти незаметно. — Хорошо, — сказал он. — Я вам верю. Он полез во внутренний карман пиджака и достал визитную карточку. Протянул через стол. — Здесь мой личный номер. Не секретаря. Мой. Если с ним что-то случится — что угодно, — позвоните мне. В любое время дня и ночи. Маринетт взяла карточку. Плотный белый картон, золотое тиснение, один-единственный номер. Ни имени, ни должности. Только цифры. — Почему вы это делаете? — спросила она. — Почему не запрещаете ему видеться со мной? Не угрожаете? Не предлагаете денег? Габриэль встал. Накинул плащ, лежавший на соседнем стуле. На мгновение он показался Маринетт не всемогущим главой корпорации, а просто человеком — уставшим, пожилым, сломленным. — Потому что, мадемуазель Дюпэн-Чэн, — сказал он, надевая перчатки, — я, возможно, плохой отец. Я совершил много ошибок. Но я не враг своему сыну. И если вы — тот человек, который возвращает его к жизни, я не стану этому мешать. Он бросил на стол несколько купюр — гораздо больше, чем стоил их скромный заказ — и направился к выходу. У двери обернулся. — И ещё одно. Адриан не пришёл сегодня в лицей, потому что я попросил его присутствовать на встрече с юристами. Дела Дома Агрест. Ничего страшного. Он вернётся завтра. — Спасибо, что сказали, — ответила Маринетт. Габриэль кивнул и вышел. Дверь закрылась с мягким звоном колокольчика. Маринетт осталась одна за столиком, сжимая в руке визитную карточку и пытаясь осмыслить всё, что только что произошло. Человек, которого она считала холодным и бездушным, только что показал себя с совершенно неожиданной стороны. И она больше не знала, что думать о Габриэле Агресте. Она знала только одно: этот разговор что-то изменил. Что-то важное. Что-то, что ещё предстоит понять.

***

Адриан вернулся в лицей во вторник. Маринетт ждала его у входа, нервно переминаясь с ноги на ногу. Она почти не спала ночью — в голове крутились обрывки вчерашнего разговора. Слова Габриэля. Его признание. Его страх. И эта визитка, которую она спрятала в самую глубокую ячейку своего портмоне. Когда серебристый седан остановился у ворот и из него вышел Адриан, её сердце пропустило удар. Он выглядел уставшим — тени под глазами, бледная кожа, — но когда он заметил её, его лицо озарилось. Той самой улыбкой, которая, как теперь знала Маринетт, не появлялась целых три года. — Ты меня ждала? — спросил он, подходя. — Нет, просто стою тут, мёрзну ради собственного удовольствия, — фыркнула она, но улыбка предательски расползалась по лицу. — Где ты был вчера? Я написала тебе сообщение. — Знаю, — он виновато потупился. — Прости. Отец заставил присутствовать на какой-то встрече. Я хотел ответить, но адвокаты забрали телефон — сказали, что это конфиденциально. Полный бред, если честно. — Ничего, — она покачала головой. — Главное, что ты здесь. Они вошли в лицей вместе. На них оборачивались, шептались — слухи о том, что Наследник Империи и Дочь Пекаря проводят время вместе, уже поползли по школе. Маринетт старалась не обращать внимания. Адриан, кажется, тоже. — Слушай, — сказал он, когда они остановились у её шкафчика. — Я хотел спросить. В эту субботу… у меня кое-что намечается. Это благотворительный вечер от Дома Агрест. Ничего грандиозного, просто приём в галерее. Я подумал… может, ты захочешь пойти? Со мной? Маринетт замерла. Благотворительный вечер. Дом Агрест. Галерея. Её мозг мгновенно нарисовал картинку: элита модного мира, шампанское, вспышки камер. И она — в своём лучшем платье, которое, честно говоря, было куплено на распродаже три года назад. — Я… — она замялась. — Адриан, я не уверена, что это хорошая идея. Там будут все эти люди… журналисты… Я не умею вести себя на таких мероприятиях. — Там буду я, — просто сказал он. — И мне всё равно, что подумают другие. Я хочу, чтобы ты была рядом. Пожалуйста. Она посмотрела в его зелёные глаза. В них не было ни капли сомнения. Только надежда. Та самая, о которой вчера говорил Габриэль. — Хорошо, — сдалась она. — Но если я опозорюсь, это будет на твоей совести. — Ты не опозоришься, — он улыбнулся. — Ты будешь самой красивой. Как всегда. — Льстец. — Реалист. Прозвенел звонок. Они разошлись по классам, но весь оставшийся день Маринетт думала о предстоящей субботе. О вечере. О том, что ей надеть. О том, как не ударить в грязь лицом перед людьми, которые привыкли судить по обложке. И о том, что Габриэль Агрест наверняка будет там. А значит, её маленькое испытание только начинается.