Одуванчики на завтрак

      Дань Хэн уже понемногу привыкает к отсутствию своего соседа по ночам. Он щёлкает ручкой и продолжает методично переписывать очередной абзац из учебника — шуршание бумаги и тёплый свет лампы в темноте. В комнате впервые за долгое время тихо. По-привычному тихо, когда он слышит только себя и соседние комнаты — стены-картонки общежития. Такая тишина успокаивает и приводит в себя. Она привычная, шершисто-мягкая для Дань Хэна, как ворчание пузыристой пены на берегу моря в детстве — редкие чайки да песок между пальцев. Хоть и тишина эта в последнее время уступает кое-чему другому.       Кое-кому. Единолично. Нелепо так и очень шумно.       Его сосед, Келус, своеобразная личность. Дань Хэн соврёт, если скажет, что терпеть его не может. Хотя, весь этаж, наверное, думает именно так. Иногда, идя по коридорам в учебную комнату или на кухню, Дань Хэн замечает сочувственные взгляды. Они неприятно колют спину своим пониманием и заставляют поёжиться, даже обречённо вздохнуть. Да, вероятно, ему стоило расспросить людей поподробнее о Келусе прежде, чем давать своё согласие на переселение к себе. Несмотря на несчастные полторы недели, проведённые тогда на новом месте, (как будто давно и не в этой вселенной) ему казалось, что Келус — кто-то вроде всеобщего любимца: о нём слышал каждый в университете, какое там общежитие, и его всегда окружали люди, причём совершенно разные, о которых и не подумаешь. И, опять же как Дань Хэну казалось, этим людям было, за неимением другого, более подходящего слова, хорошо с Келусом. Как выяснилось уже на практике, Дань Хэн был прав лишь наполовину.       Келус нравится людям — это правда. Что не является истиной так это то, что с ним легко уживаться.       Одна из причин этого феномена — сам характер Келуса. Возможно, в детстве его неиронично роняли на пол. Много раз. Может, даже специально, кто знает, потому что большая часть действий и слов выбивали привычную картину мира куда-то в уголок — теснили её и некрасиво усаживались сверху, вызывая косые недоумённые взгляды. От собирания мусора в качестве коллекции и раскидывания этой самой злосчастной коллекции по всей комнате до странных и не иначе как самоубийственных идей. Будто само его существо стремилось к энтропии, неумолимо и с бешеной скоростью. Дань Хэн сначала не понимал. Потом смирился. Легче было принять тот факт, что да, сегодня они изгоняют бесов из стиральных машинок, чтобы освободить вечно пропадающие носки из рабства, чем попытаться вразумить этого человека. Легче было самому проследить, чтобы этот придурок не попал своей «святой» водой из-под крана на старые, уже разваливающиеся провода, чем предотвратить крайне хреновый ритуал экзорцизма. Легче было дать Келусу подзатыльник, чтобы он больше не пытался на глазах у половины общаги вытащить одну стиральную машинку непонятно куда и зачем, пока Дань Хэн уезжал, потому что его срочно вызвали в деканат.       Легче было принять и отпустить, чем задаваться вопросами.       К сожалению, выгнать Келуса к тому моменту, когда Дань Хэну открылась очевидная проблема, уже не представлялось возможным. Дань Хэн пытался. Первую неделю. На вторую он ждал, когда Келуса попросту выселят — его половина комнаты больше походила на свалку, поэтому объяснительные приходилось писать каждый день. Потом ему показалось, что Келуса кто-то покрывает. Спустя две с половиной недели пустой надежды Дань Хэн решил, что такова судьба — ему предначертано страдать всю жизнь, что на него наложили проклятие, может быть, порчу. Именно в этот знаменательный момент на смену пусть и вялому, но сопротивлению, пришло смирение.       Когда Дань Хэн сменил тактику на обречённое принятие, легче, очевидно, не стало. Стало даже как будто бы хуже — странная неиссякаемая энергия Келуса росла словно опухоль, и всё сильнее походила на нервную. Однако к тому моменту Дань Хэну уже начинало казаться, что он вроде и не против нахождения рядом этого человека. Келус был странным. Но к этой странности можно было привыкнуть.       Спустя полтора месяца после подселения Келуса, Дань Хэн выяснил вторую причину свеобразности его соседа. И это объясняло на самом деле всё и ничего одновременно. Это был простой ответ, вызывающий ещё больше вопросов и в то же время одно громадное понимание. Этот ответ приносил озарение с недоумением. Дарил самое обыкновенное замешательство.       Потому что Келус — вампир, и это какого-то чёрта должно всё объяснять.       Чернила на бумаге некрасиво и рвано бледнеют — ручка заканчивается. Приходится ненадолго отвлечься в поисках новой. В процессе Дань Хэн мажет взглядом окно.       Теперь Келус почти каждую ночь уходит из общежития — вылезает в окно и точно так же возвращается обратно. Вопрос, как он умудряется спуститься с четвёртого этажа живым (хотя Дань Хэн не уверен корректно ли так говорить по отношению к нему), до сих пор остаётся открытым. Поэтому Дань Хэн искренне надеется, что Келус однажды не свалится, сломав себе все конечности.       Дань Хэн вздыхает — невольно, словно по команде от одной мысли о соседе — и возвращается к домашней работе, поудобнее перехватив новую ручку.       И всё же есть ещё один беспокоящий его вопрос. Дань Хэн старается не думать об этом слишком много, да и спрашивать у самого Келуса по поводу его питания не слишком хочется. Вопрос кажется почти неприличным, а вероятный ответ — тревожным.       Дань Хэн поджимает губы.       Когда ему остаётся написать всего пару предложений, в окно что-то стучит. Звучно так, будто карандашом по стеклу — точно не человеческая рука. Дань Хэн настороженно-медленно поворачивается к окну и пристально вглядывается — может, послышалось? За стеклом виднеется только смазанный птичий силуэт.       Это... немного тревожно. Дань Хэн ведёт плечами, пытаясь сбросить неприятное ощущение слежки.       И тут стук раздаётся снова. Уже более ритмичный. В определённом такте даже.       Тук-тук, тук, тук-тук.       Опять.       Тук-тук, тук, тук-тук.       Знак от Келуса. Но его самого за окном не видно. По спине холодком пробегаются мурашки. Дань Хэн встаёт из-за стола и с дурным предчувствием решает открыть окно. Он медленно, почти крадучись, приближается к стеклу. Оттуда на него смотрят только соседние здания, огромное лысое дерево, уходящее ветвями к пятому этажу да слабые очертания собственного отражения. Кажется, словно даже голоса за стенкой затихают в ожидании: когда только повернётся ручка и впустит в комнату неизведанное нечто. Дань Хэн хмурится и отмахивается от этой мысли. Да, его сосед — вампир, но сколько потустороннего он встречал за свою жизнь? Что, теперь каждая тварь будет лезть к нему? Он, уже куда решительнее, тянется к белоснежной ручке окна, чувствуя неприятный комок в горле. Дань Хэн касается холодного пластика и резко дёргает рукой.       Вместо страшного чудовища он чувствует осенний воздух, мягко оглаживающий руки. С улицы доносится приглушённый собачий лай и чьи-то пьяные выкрики. Тонкие ветки старого дуба тоскливо скрипят от ветра, задевая кирпичную стену общежития. Одинокий скворечник, подвешенный на грязной нитке, уныло вертится из стороны в сторону. Странное напряжение, засевшее под рёбрами, слегка отпускает, и Дань Хэн тихо выдыхает. Получается немного глупо и нервно.       Действительно. Как-то неловко. Совсем чуть-чуть. Возможно, он просто нахватался дурости у Келуса. Дань Хэн выдыхает и снова хватается за ручку окна.       Раздаётся хлопанье крыльев, громкое возмущённое курлыканье, и на подоконнике оказывается голубь. Серый, самый обыкновенный, — только паутина прилипла к клюву, да на грудке топорщатся в разные стороны перья, потемневшие от пыли и грязи. Дань Хэн растерянно моргает и, опешив, отступает на шаг от окна. В первые две секунды он думает, что странная птица тут же улетит — окно распахнуто настежь, а над хрупкой пернатой фигуркой нависает человек. Потом Дань Хэн слегка озадаченно подходит ближе к откровенно пялящемуся на него голубю — может, теперь? Но птица вместо того, чтобы вернуться во внешний мир, расправляет крылья и шумно приземляется на одну из кроватей.       Дань Хэн застывает в ступоре. Он резко оборачивается, пока в голове, по ощущениям, с громким скрипом ржавеют шестерёнки. У него на кровати сидит голубь — что в такой ситуации делать вообще? Птица же с невозмутимым видом (Дань Хэн уверен в этом) устраивается в складках одеяла и поворачивает один глаз к нему. Жёлтый, лимонный почти, смотрит пристально-пристально.       «Придётся ловить», — обречённо-устало думает Дань Хэн, медленно поднимая руки.       Именно в этот момент голубь вдруг нахохливается, становится странно больше, как будто чересчур. Он медленно моргает, даже скорее прищуривается — полумесяц в небе горит золотом. Крылья приоткрываются в непонятной и нелепой угрозе. Голубь вытягивает лапы, и те кажутся непропорционально длинными, словно на кровати сидит совершенно другая птица. Дань Хэн растерянно моргает и так застывает на месте с приподнятыми руками.       И до него запоздало доходит, что это Келус.       Дань Хэн резко отворачивается.       Позади слышится глухой удар.       — Ай, блядь!       Дань Хэн чуть не вздрагивает — неприятно напрягается всё тело. Он прикрывает глаза и сдерживает крутящиеся на языке недовольные колкости — за ударом тут же следует грохот и громкое шипение.       — Какого... что за палка у нас на шкафу?!       Появляется — скромно машет ручкой и застенчиво улыбается — желание вздохнуть. Очень сильно вздохнуть. Громко. Так глубоко, что соседние комнаты услышали бы.       — Ты принёс её сюда.       — Я точно её здесь не оставлял.       Дань Хэн решает оставить его слова без комментариев. Он возводит глаза к потолку и идёт на поводу своих скромных желаний — всё же вздыхает. Правда, не так глубоко, как хотелось бы. У него бы тогда попросту разорвало лёгкие.       — Оденься, прошу тебя.       — А ты окно закрой. Холодно, — сопровождается тихими шагами и противным скрипом облупившейся дверцы шкафа.       Хочется съязвить. Хотя бы немного. Дань Хэн стоически сдерживается.       Когда он оборачивается (уже закрыв окно и даже подождав пару минут), Келус, к счастью, уже в штанах и активно пытается натянуть футболку со свитером одновременно — взъерошенные волосы и недовольное пыхтение. Дань Хэн молча стоит ещё минуту и просто наблюдает. Возможно, с осуждением. Он сам ещё не решил.       — В следующий раз, надеюсь, я получу предупреждение о каких-то твоих особенностях, — складывает руки на груди, смотрит из-под чёлки.       — А? — Келусу наконец-то удаётся надеть рукава и футболки, и свитера, поэтому вид его по-дурацки довольный и едва рассеянный. — А, да-да, прости. Из головы вылетело.       И улыбается виновато, затылок почёсывает.       Забыл. Так просто. Дань Хэн вздыхает. Трёт глаза усталым, отчего слегка заторможенным движением. Смирение. Легче смириться. Точно. Дань Хэн снова складывает руки на груди, мысленно отмахиваясь от раздражения.       — Мне нужно конспекты доделать: завтра пара в восемь утра, — едва заметно качает головой в сторону стола.       Келус же машет рукой.       — Понял, не мешаю!       М.       Дань Хэн с тяжёлым вздохом садится за стол, огибая Келуса (узенькая комната, только и делай, что ходи да от углов уворачивайся). Он возвращается к домашней работе — настраивается, фокусируется на главном, вчитывается внимательно-вдумчиво. Но строчки из учебника в голове бледнеют, смазываются, словно песочный замок у берега. Перед внутренним взором назойливо вертится голубь — вытягивает шею, взъерошивает перья и смотрит вообще не моргая. Жутко почти, хоть и ещё немного — да будет забавно. Дань Хэн моргает — раз, два — нелепая картина только становится ярче. Нахмурившись, Дань Хэн всё же поднимает ручку, решая, что в таком случае дело пойдёт вопреки. Шарик на кончике стержня касается желтоватой бумаги.       — Да блин.       Дань Хэн не оборачивается, но всё равно реагирует коротким вопросительным «м» — вежливость на грани с лёгким интересом. Келус с чувством хлопает чем-то — похоже на дверцу холодильника.       — Пожевать ничё нет, — звучит жалобно, однако всё равно слышится шуршание обёртки.       Обёртка. Пожевать.       Так.       Мысли резко тормозят — колёса противно скрежещут по рельсам — и Дань Хэн растерянно моргает, застыв. Он оборачивается. Келус, уже сидя на кровати, вгрызается в потрёпанный на вид батончик и увлечённо печатает одной рукой в телефоне.       Дань Хэн почти физически чувствует, как поднимает голову любопытство: может, сейчас хороший момент, чтобы спросить?       Дань Хэн внутренне весь подбирается, как-то странно нерешительно кладёт свободную руку на шершавую, отчего почти неприятную, спинку стула. Хочется выпрямить все складки на одежде, но, сдерживаясь, он только коротко перестукивает пальцами по дереву.       В животе странно копошится волнение.       Это так глупо. Дань Хэн поджимает губы. Открывает рот.       — Почему ты... — и тут приходит неловкое осознание: не совсем понятно, как задавать вопрос правильно. Келус резко дёргает головой, поднимая взгляд (удивлённо-ожидающий, нелепый и немного потешный). Дань Хэн мысленно чертыхается. — Чем ты питаешься?       — Э.       — Ты же вампир, — выпаливает он дополнение прежде, чем недоумение на лице Келуса превратится во что-то ещё более смущающее.       — А, — Келус снова откусывает от батончика и задумчиво-медленно жуёт.       Кажется, он даже хмурится. Едва заметно.       — Ну, обычная еда вкусная, — пожимает плечами. — Странно просто взять и перестать её есть, не знаю.       О.       — То есть ты её перевариваешь?       Келус фыркает.       — Конечно, — и замолкает, опять уткнувшись в телефон.       Исчерпывающе.       Дань Хэн возвращается к рабочему столу. Смотрит в тетрадь, на буквы — аккуратные, ровные, словно по струнке стоят и смотрят на него в ответ ожидающе. Дань Хэн всё же дописывает несчастные два предложения и наконец успокаивается. Выдыхает. И поворачивается обратно.       Келус тем временем успевает съесть второй батончик и достать откуда-то орехи. Пакетик шуршит, когда он ищет его пальцами не глядя.       — Так, — Дань Хэн следит за тем как один особо сморщенный (с тёмным пятном на боку, не слишком аппетитный на вид) орех исчезает во рту его соседа. Келус морщится, жуя. Кислит видимо. — кровь и еда одинаково утоляют голод?       Келус давится. Он почти выплёвывает всё изо рта, когда кашляет. Дань Хэн молчит, с осторожностью наблюдая и почти с любопытством разглядывая.       — Не, — хрипит Келус всё ещё покашливая. — Кровь сытнее.       Повисает странно напряжённая пауза. Становится даже как-то неуютно, по-особенному неприятно. Дань Хэн рассеянно вертит ручку между пальцев, и та делает неуклюжий кульбит, приземляясь рядом с тоненькой ножкой стула. Лампа на столе слабо мигает, и комната из полумрака на секунду уходит в тень. Келус смотрит задумчиво в стену, почёсывая затылок неуверенным движением. Оставлять всё так почему-то очень сильно не хочется.       — Ясно, — Дань Хэн кашляет и решает перевести тему. — ...Значит, голубь.       Келус сначала непонятливо застывает, а затем несчастно мычит, зарываясь носом в ладони. Дань Хэн старательно прячет улыбку — та озорничает, непоседливо тянет уголки губ.       — Молчи, ничего не говори, — невнятное стыдливое бормотание.       — Ну, — Дань Хэн наклоняется, подбирает ручку и довольно ею щёлкает. — тебе подходит.       Келус подпрыгивает — чёлка аж топорщится на мгновение — и смотрит с ужасом, почти оскорблённый.       — Возьми слова обратно.       Вместо ответа Дань Хэн поворачивается обратно к тетради. Келус позади давится, но теперь уже воздухом.       — Дань Хэ‐эн, — хнычет голос из-за спины, и Дань Хэн не может сдержать тихого выдоха.       Разглаживая все смешинки на лице, он с невозмутимым видом лёгкими движениями сгребает все свои вещи в аккуратную стопку на углу стола. Жалобные завывания тут же прекращаются.       — Ты спать?       — Да.       — Тогда я пошёл, — Келус неторопливо-размеренно завязывает в узел пакет с орехами да прячет его под матрас, словно украдёт кто и съест.       Дань Хэн скептично оглядывает слегка заспанное лицо соседа. Тот как будто и вовсе не замечает этого, с абсолютной уверенностью направляясь к двери. Келус наверняка пойдёт либо на кухню, либо отвлекать всех от засыпания над конспектами в учебной комнате. Вернётся же только под утро, когда сам Дань Хэн еле продирает глаза.       — Не сиди слишком долго, — выдыхает.       Келус привычно отмахивается и уходит. Дань Хэн качает головой.       Дверь за Келусом закрывается тихо, почти мягко. Дань Хэн оглядывает комнату беглым взглядом, чувствуя, как на веки навязчиво давит усталость. На полу возле шкафа замечает длинную увесистую палку и белоснежный пакет, откуда выглядывает золотистая ткань. Дань Хэн потирает глаза и решает, что разберётся с этим завтра. Может быть. Если успеет: Келусу словно жизненно необходимо прятать всякий хлам по углам. Стул противно скрипит по полу, когда Дань Хэн встаёт и потягивается. Позвонки приятно хрустят, мышцы растягиваются и ноют после долгого сидения. Телефон разрядился уже как час назад и лежит под столом на зарядке (розетка у самого пола — кто придумал такую несусветную чушь, непонятно). Дань Хэн минуту смотрит на силуэт телефона, на чёрный короткий шнур, похожий на ужа в темноте, и отворачивается. Наверняка до рассвета осталось не так уж и много — нет желания знать, сколько именно. Он рассеянно достаёт сумку из закутка между столом и кроватью, чтобы сложить туда вещи на завтрашний день — запах старой бумаги напоминает библиотеку (успокаивает и почти усыпляет). Вытаскивает из сумки пустую бутылку для воды — пластик глухо стучит о деревянную поверхность стола. Дань Хэн не сдерживается и зевает в сгиб локтя да так, что неприятно сводит челюсть. Картинка перед глазами слегка смазывается и плывёт. По спине пробегается холодок — отопление ещё не включили, и по ночам это становилось особенно заметно. Хочется просто завалиться на кровать, не переодеваясь, спрятаться под толстым одеялом, привезённым из дома (пахнет ещё немного пылью и чем-то успокаивающе родным), и наконец-то заснуть. Дань Хэн едва ли не печально осматривает содержимое сумки, проверяет, всё ли на месте, а после оставляет ту возле кровати.       Наконец-то. Сон.       Дань Хэн начинает переодеваться: стягивает с себя штаны, чувствуя, как ноги покрываются гусиной кожей, и ёжится.       Дверь распахивается.       На пороге стоит Келус — одной ногой уже в комнате, спотыкается на ровном месте. Одна рука за спиной. Дань Хэн неловко застывает от неожиданности. Они смотрят друг на дружку, словно в ожидании, кто первый что-нибудь скажет. Этим первым оказывается Келус.       — О, а я думал, ты уже в подушку храпишь, — смешливость в его голосе почти перекрывает растерянность.       Дань Хэн выдыхает, на секунду закрывает глаза и после хмурится.       — Что-то случилось? — он невозмутимо снимает рубашку.       Келус молчит — слышится только щелчок от закрывающейся двери. Дань Хэн поднимает взгляд и вопросительно выгибает бровь. Келус отмирает, моргает несколько раз быстро и чешет свободной рукой затылок.       — Уломал Асту дать менеджмент списать. У нас по программе темы сошлись. — он перетаптывается на месте. Уточняет зачем-то. — За тетрадкой пришёл.       Дань Хэн смотрит ещё секунды две — странная тишина и пристальные взгляды. Он ведёт плечом и отворачивается.       — Ладно.       За спиной слышится копошение.       — Слушай.       — М?       Дань Хэн тянется к футболке под подушкой. Рассеянно растирает кожу на бедре второй рукой — сегодня ночью особенно холодно. Лучше потеплее одеться — не хочется просыпаться утром с ногами-ледышками.       — Ты в зал ходил?       Дань Хэн оборачивается и непонятливо смотрит на спину Келуса. Тот копается в тумбочке возле своей кровати, сидя на корточках.       — ...Ходил немного до поступления.       — М, круто. Классно.       Дань Хэн почти подпрыгивает на месте, когда Келус резко встаёт. Тот оборачивается, выглядит почему-то даже более взъерошенным чем обычно. В одной руке он сжимает слишком тонкую для конспектов тетрадь. Вторая всё ещё отведена за спину. Дань Хэн выгибает бровь, косится с подозрением.       — Что ты успел натворить за пять минут?       Келус резко вдыхает — глаза в полумраке сверкают. У Дань Хэна едва дёргается уголок рта.       — Какого ты вообще обо мне мнения?!       Дань Хэн не отвечает. Это забавно — решает.       — Я запомнил, — Келус щурится, и его выражение становится похожим на кошку. Недовольную, воротящую нос от руки человека, который её глубоко оскорбил. — В следующий раз ничего с кухни таскать тебе не буду. Ты моей доброты не заслуживаешь.       — Ты и не делал этого никогда.       Келус меняется в лице, становясь крайне самодовольным.       — А вот и нет, — говорит он и протягивает руку, ранее скрытую за спиной.       В ней сжат маленький прозрачный пакет.       Пакет с печеньем.       Дань Хэн моргает, уставившись на него.       — О, — выдавливает он из себя, и по какой-то непонятной ему самому же причине в моменте он чувствует себя несусветным идиотом.       Он медленно, почти неуверенно, протягивает руки к пакету. Келус молча наблюдает за ним, словно любопытная ворона, пристально-пристально. Целлофан шуршит в пальцах, а лёгкая тяжесть печенья странно давит на ладони. Дань Хэн моргает и отрывает взгляд от пакета, неуклюже прижимая его к груди.       — Эм. Спасибо.       Келус широко улыбается.       — Всё самое лучшее для моего любимого соседа.       Ах.       Глупо, но приятно. Дань Хэн выдыхает носом — дёргается уголок губ. Келус странно и непонятно вглядывается в его лицо, почти уже привычно, в его дурацкой манере — насторожить до иголок в затылке и крепко обнять до тепла в животе. Он перекладывает неловко тетрадь из руки в руку.       — Я серьёзно, — говорит.       — Ага, — кивает Дань Хэн.       Келус тоже кивает — как болванчик, раз-два, слегка рассеянно. За стенкой кто-то из соседей стучит по стене — в тихом полумраке комнаты раздаётся глухой перестук перед тем, как смех приглушённым эхом разбежится по углам. Становится тепло-тепло, хотя отопление не включат ещё минимум до декабря.       Келус дёргано чешет затылок.       — Ну ладно. Давай там, это самое. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — ровным тоном вторит Дань Хэн и получается немного странно. Как будто недостаточно.       Келус фыркает (непонятно, что его рассмешило, но Дань Хэн решает не спрашивать). Он снова перекладывает из руки в руку тетрадь и отходит к выходу из комнаты — касается ручки, нажимает, и рассеянный свет от лампы касается плитки на коридорном полу. Но Келус останавливается. Он ещё немного топчется у двери, и Дань Хэну почти до неловкости сильно хочется, чтобы тот уже хоть что-то сказал.       И Келус говорит:       — Только в следующий раз стриптиз без меня не устраивай. Я, может, тоже хочу.       Улыбается, щурится в едва ли не лисячьей манере. Глаза-камушки смешливо сверкают жёлтым в полумраке комнаты.       Дань Хэн закрывает глаза. Отворачивается.       Келус абсолютно глупо усмехается — даже больше звонкое кряканье чем смешок — и выходит из комнаты.       Печенье этим вечером Дань Хэн всё равно съедает наполовину.