Инстинкт выживания

[ O Mal É a Felicidade de Alguns – Allba ]

             Уже третью ночь подряд потолок над кроватью омеги оставался самым изученным объектом во всей Академии. Чимин знал его практически наизусть: тонкую лепнину по периметру, хрустальную люстру, разбрасывающую по стенам осколки света от фонарей внизу, едва заметную трещинку у самого карниза, которую рабочие, видимо, не посчитали достойной внимания. Он досконально изучил всё это ещё три дня назад, когда это началось снова. А сегодня шёл уже третий круг, и парень всерьёз подумывал выбрать этой трещинке на потолке имя. Потому что считать любую живность в голове его уже достало.              Блистер в ящике туалетного столика опустел ещё в начале недели, хотя последние таблетки, чудом оставшиеся из Женевы, он растягивал как мог. Делил пополам, разбавлял с водой, но все эти его приёмчики почему-то не входили в список вещей, улучшающих сон. Раньше с этим всем ему помогал Джин – его друг как-то умудрялся доставать ему снотворное, даже не спрашивая у него самого об этом. Просто в его тумбочке постоянно появлялась новая упаковка сразу, как заканчивалась старая, за что он не переставал обожать лучшего друга. Сокджин был единственным, кто понимал его панический страх самой ночи, и он не делал из него психически больного. Только посоветовал специалиста и даже составлял компанию каждый приём, чтобы омеге не было так страшно. Но здесь всё было иначе.              Даже если вещи Чимину уже доставили, причём те же люди Чонгука, что и привезли его самого сюда, то с таблетками никто помогать ему не собирался. Да и кого было просить? Весь его круг общения в Тенере состоял из Хосока, который на любую просьбу о снотворном сначала запаникует, потом предложит тёплое молоко, мандарины или медитацию, а потом будет неделю заглядывать ему в глаза с тревогой; и из ненавистного мозазавра, к которому омега не обратился бы, даже если бы от этого зависела судьба всего человечества.              Особенно если бы от этого зависела судьба всего человечества.              Так что ему оставалось лежать и смотреть в потолок, слушая, как в тишине комнаты собственные мысли становятся всё громче. Он ненавидел это. Это состояние, которое сводило с ума его так долго. Что бы ни делал, куда бы ни сбегал и как бы ни пытался уморить самого себя – всё возвращалось обратно каждую ночь, сводя его с ума. Ему пытался помочь знакомый психиатр Джина, который вёл его последние полгода перед тем, как он попал сюда, но… но этого было недостаточно, чтобы омега захотел раскрыть кому-то душу и изложить всё, что тревожило его так сильно. Это вообще было странно – загадка собственной психики – то, что он не мог признаться в сковывающих его страхах вообще никому, даже Сокджину так и не сказал за всё это время, лишь обсуждая с ним поверхностные симптомы и последствия, но не вдаваясь в суть. Кошмары… они только в мультиках выглядели просто ужасными, с демонами внутри и расползающимися картинками. На деле же они были ужасающими, сводящими с ума, лишающими даже возможности говорить или двигаться всякий раз, когда настигали его. А они приходили каждую ночь.              Поэтому вместо того, чтобы поддаваться их провокациям в очередной раз, омега решил занять голову хоть чем-то, только чтобы отвлечься. К тому же ему было о чём поразмыслить, раз выдалось так много свободного времени. С момента выходки омеги в столовой и его выпущенной яростью прошло пару дней, за которые он успел стать местной знаменитостью. Даже не человеком, а именно достопримечательностью, чем-то средним между статуей грифона в главном корпусе и предупреждающим знаком. Его даже не могли повысить до чего-то вроде башни Намсан или триумфальной арки, так и оставляя составлять компанию скомканному флаеру с акцией или шкурке от банана.              О нём составляли целые миры, что даже сам омега лично слышал кардинально разные версии о собственной биографии не менее четырёх раз. В одной из них он облил альфу кипятком, в другой расцарапал ему лицо, в третьей как-то фигурировал нож для стейков, а в четвёртой, самой любимой среди младших классов, он якобы что-то прошипел на мёртвом языке, и хищник ушёл сам, так его и не тронув. Этот бред даже забавлял его в какой-то степени, когда он находился в хорошем настроении. Как мало всё-таки надо людям для того, чтобы составить о тебе своё мнение, даже не будучи знакомыми.              Теперь даже шепотки за его спиной были не от удивления о цвете волос или надменном презрении, а от любопытства. Но Чимин так и не решил, что из этого взаправду было хуже. На него оборачивались в коридорах, даже уступали дорогу… если бы из уважения. Они это делали с такими лицами, как будто он был заразен. Его сторонились, хоть и продолжали обсуждать, как будто он в одночасье стал изгоем целой Академии, когда просто защищал себя. И это было самым странным. В любом нормальном месте хоть один человек нашёлся бы, кто стал бы на защиту слабого. Разве омега был виноват в том, что не родился сильным альфой-хищником? Хотя зная себя лучше всех других, он был практически уверен, что если бы завтра он сменил вторичный пол, он бы ещё страстнее защищал права добычи и уже не боялся того, что однажды кто-то сильнее его просто подкараулит где-то в безлюдном месте, чтобы «преподать» урок.              Но в Тенере всё было иначе. Какие-то ученики из средней школы даже подходили к нему фотографироваться, чтобы заполучить фото с «психически неуравновешенным», как они тогда ему сказали. Это было так удивительно – всё тут, эти порядки и устои, когда о том, кто твои родители спрашивали раньше твоего имени, а количество нулей на счетах твоей семьи определяло отношение других к тебе.              Он ворочался, взбивал подушку, менял стороны, лежал на спине, на животе и пробовал даже поперёк кровати. Простыни, ещё вечером казавшиеся прохладными, нагрелись и смялись, запах лаванды выветрился, а ему всё ещё хотелось сойти с ума побыстрее, чтобы не мучаться от всего этого.              К двум часам ночи стало окончательно ясно, что эту войну он проигрывает всухую, как и в предыдущие дни, так что он просто решил наплевать на всё, переставая убеждать самого себя, что у него выйдет заснуть без помощи.              Омега сел, спустил ноги на ковёр и какое-то время просто сидел, глядя в тёмное окно, за которым сад растворялся в черноте, не особо думая о чём-то. Темнота за окном привлекала: там хотя бы не надо было сживаться с тем, что было тебе чуждо, не надо было притворяться или «соответствовать».              А ведь у него был план. Простой такой – ему не надо было высовываться. Он напоминал об этом себе каждый день, но помогало это примерно также, как если бы он прикладывал листья к открытому перелому. Парень не смог продержаться и недели, устроив фееричное шоу на виду всей школы, поссорился сразу с несколькими преподавателями и до сих пор отказывается перекрашиваться, оставаясь с копной розовых волос на зло всем вокруг. Знали бы о его достижениях родители – давно бы уже устроили показательно-воспитательную порку или что-то вроде этого, но хотя бы этого ещё не произошло, и это уже было каким-никаким, но поводом для облегчения.              Джин бы сейчас посмотрел на него с тем самым выражением лица, с которым смотрел всегда, когда Чимин приходил в общежитие после очередной «дискуссии о справедливости». Он никогда бы не наругался на него или, тем более, повышал голос. Друг бы обнял его крепко-крепко, осмотрел с ног до головы в поисках любых признаков для собственного беспокойства, а потом ещё повздыхал какое-то время и обязательно поставил бы чайник, заваривая любимый чай друга. И от этой безусловной доброты Паку всегда становилось ещё более стыдно, чем от любых нотаций, устраиваемых ему всеми вокруг, кроме лучшего друга. И это почему-то вызвало у него улыбку.              Интересно, что он там сейчас делает? В Женеве было на час меньше... или на два. Он даже этого не знал, потому что за все эти дни так и не удосужился посчитать разницу, как будто, сосчитав её, он бы окончательно признал расстояние между ними. Его друг уже спал, скорее всего. Он был из тех людей, кто ложился пораньше словно дед, за что постоянно получал подколки от омеги, пока причитал о важности режима и влиянии сна на организм.              Смешно, конечно. Он тут построил планы о собственном побеге на другой континент, а решить проблему в блистер таблеток не может. Парень даже думал спросить о них школьного врача, ведь в Академии целый медицинский корпус есть размером с приличную больницу. Но для рецепта нужна история болезни, а если он расскажет всё кому-то в подобном месте… это явно закончится не так, как ему это было нужно. Проще уж считать всё, что только придёт в голову. В крайнем случае он всего лишь сойдет с ума и больше никогда не будет ходить в эту чертову школу, слушать о том, как устроена иерархия мира или делать вид пай-мальчика перед собственными родителями, даже если всё, что будет хотеться в моменте – это кричать во всё горло от боли. Омега прекрасно помнил, как всё это работает: любая его слабость становилась проблемой, как бы он ни пытался этого избежать. А в его положении простая бессонница не повод самостоятельно идти на такое.              Боже, какой бред.              Восемнадцать лет, а он рассуждает как параноик со стажем. Но что будет, если все узнают? Он был уверен, что его родители просто отвернутся от него, его выгонят из школы, Чоны откажутся от подобного «мужа» для их сына, и на Земле ни останется никого, кто будет относиться к нему по-человечески. Хотя с другой стороны – его притащили на другой континент и посадили в школу-крепость с бывшим фиолетовым... нет, стоп, каким ещё фиолетовым, при чём тут вообще фиолетовый – вот, вот что делает с человеком четвёртый час ночи и три дня без сна. Мысли уже не шли, а расползались, цепляясь друг за друга самыми нелепыми местами, и от этого копошения в собственной голове становилось только гаже. Ещё немного, и он начнёт разговаривать с люстрой. Или с той трещинкой на потолке. У неё, кстати, так и не появилось имени.              Всё, хватит, Чимин!              Лежать и ждать, пока мозг доест сам себя, он больше не собирался. В конце концов, никто не обещал, что бродить будет хуже, чем лежать в кровати – там хотя бы будет что-то, кроме этого чёртового потолка. А если совсем повезёт, то он умотает себя настолько, что уснёт раньше, чем успеет наступить рассвет.              Омега резво встал с кровати, запаленный собственным настроем, и тихо вышел из комнаты, даже не потрудившись сменить пижаму на что-то более подходящее. В их общей гостиной было так тихо и как-то пусто. Гирлянды Хосока уже не горели, делая из помещения одну сплошную темноту, и из-под двери соседа тоже не горел свет. В данный момент оленёнок ему даже завидовал, пока тот спал сладким сном, не догадываясь о муках друга за дверью. Чимин прошёл мимо его двери на цыпочках, аккуратно приоткрыл входную дверь и выскользнул в коридор, мягко закрывая её за собой, чтобы не издавать лишних звуков.              Снаружи было ощутимо прохладнее. Ночной корпус их общежития не имел ничего общего с дневным: если при свете дня всё вокруг казалось помпезным и вычурным, то теперь оно казалось пугающим и суровым, готовым зажевать маленького омегу полностью, так и не выплюнув обратно. Настенные светильники горели через один, приглушённые до янтарного полумрака, в котором портреты на стенах превращались в тёмные прямоугольники с едва угадывающимися лицами, ещё более опасно смотрящими на него в ответ. Днём они просто раздражали, но теперь словно следили за каждым его шагом, уже планируя то, как будут выдавать его распределителям корпуса. Омега прекрасно понимал, что всё это проделки его уставшего организма, но всё равно ускорил шаг, проходя рядом с некоторыми рамами, стараясь не встречаться с ними взглядом.              Но идти ему, по большому счёту, было некуда. Учебные корпуса, сады, оранжереи – всё это находилось через улицу, а внешние выходы с полуночи блокировались системой безопасности, о чём ему с загнутым пальчиком успела рассказать Госпожа Чхве в первые дни его заселения. Так что весь его ночной маршрут мог ограничиться лишь жилым корпусом: коридоры, лестницы, общие зоны и снова коридоры.              Он спустился на этаж ниже, прошёл мимо тёмной ниши с диванами, где днём вечно кто-то сидел с ноутбуками, мимо запертых дверей прачечной, потом мимо библиотеки. И даже смог разглядеть за стеклянными дверями ряды стеллажей, уходящие в черноту. А потом осторожно прикоснулся пальцами к холодному стеклу закрытых дверей, просто чтобы отвлечься от мыслей, от которых он так упорно пытался сбежать битый час.              Несмотря на все эти чопорные правила школы, общежитие жило как и любое другое. Пока он бродил по коридорам из-за некоторых дверей доносилась приглушённая жизнь: где-то бормотал телевизор, где-то смеялись, старательно давя смех подушкой, где-то монотонно гудела музыка, сведённая до самой низкой громкости. Академия с её комендантским часом могла сколько угодно делать вид, что после одиннадцати здесь все превращаются в образцовых спящих студентов, но реальность была куда прозаичнее и даже давала мимолётное ощущение, будто здесь вокруг совершенно обычные люди, как и он сам.              Чимин бродил без особой цели или маршрута, сворачивая туда, куда ещё не сворачивал, поднимаясь и спускаясь по лестницам, которых днём даже не замечал раньше. Он не особо устраивал себе экскурсии по корпусам, предпочитая делать только то, что было необходимо, а всё остальное время проводя либо в своей комнате с Хосоком, либо в библиотеке корпуса искусств, где было меньше всего студентов.              Лёгкий сквозняк заставил его поёжиться, пока он продолжал ходить по зданию в пушистых тапочках и милой пижаме с утятами, которую ему подарил Джин пару месяцев назад. Но вместе с тем в голове наконец-то становилось тише: мысли, которые в кровати ходили по кругу, как заведённые, здесь растворялись в мерном звуке собственных шагов, и омега поймал себя на том, что это действительно хоть как-то, но помогает.              Он и сам не заметил, как коридоры перестали быть знакомыми. Всё это время омега сворачивал наугад, спускался и поднимался, шёл на тусклые огни светильников, и в какой-то момент понял, что стоит в проходе, которого точно никогда до этого не видел. Коридор здесь заканчивался коротким тупиком, а в его конце темнела арка со старой каменной лестницей, уходящей винтом куда-то вверх. Поперёк самой арки на хлипкой стойке висела табличка «Проход запрещён. Ведутся работы», а рядом с ней ещё одна поменьше, с точно такой же надписью, будто одной запрещающей таблички для студентов Академии было недостаточно.              Только вот никаких работ здесь не велось.              Там не было ни лесов, ни плёнки, ни даже строительной пыли или банального ограждения, какие они ставили в других частях школы. Не было ничего из того, что обычно сопровождает хоть какую-нибудь стройку. Просто старая лестница из тёмного камня со ступенями, стёртыми посередине. Здесь даже пахло иначе, чем во всём остальном корпусе: холодным камнем, пылью и чем-то старым, чему омега не мог подобрать названия. И тянуло откуда-то едва ощутимым сквозняком, как будто посреди ночи в глухой башне, появившейся словно неоткуда, кто-то решил устроить проветривание.              По-хорошему, ему следовало развернуться и пойти обратно. По-хорошему, ему вообще следовало лежать сейчас в кровати, как и всем нормальным студентам. Но всё «по-хорошему» слишком сильно шло в разрез с его природным любопытством и неизмеримым желанием докапываться до правды. А потому парень просто обошёл стойку с табличкой, даже не потрудившись сделать вид, что колеблется, сразу же поднимаясь вверх.              

[ Arvo Pärt — Für Alina ]

             И именно тогда он услышал музыку. Сначала он даже не понял, что это она. Звук был таким тихим и далёким, что вполне мог оказаться очередной проделкой недосыпа. Но с каждой ступенькой музыка становилась всё отчётливее, собираясь из отдельных нот во что-то цельное. Где-то наверху играли на фортепиано. Посреди ночи, в заброшенной башне, за запрещающими табличками кто-то играл, и это было настолько абсурдно, что Чимин на секунду замер, прислушиваясь и держась ладонью за холодную каменную стену.              Мелодия была слишком грустной. Нет, не так – она ощущалась как настоящая трагедия, которую немыслимым образом смогли запечатлеть игравшие клавиши. Она была настолько безысходной, что у омеги защемило где-то за рёбрами. И одновременно с этим она была до безумия красивой. Он не разбирался в музыке настолько, чтобы провести целый анализ композиции, но точно знал, что так не играют для кого-то. Так играют, когда думают, что тебя никто и никогда не услышит. Как исповедь о чём-то слишком тяжёлом, с чем душа уже не может справляться в одиночку.              Ему следовало уйти. Развернуться, спуститься и забыть обо всём этом, потому что тот, кто играл там, явно был не настроен на диалог. Но вместо этого Чимин начал подниматься дальше, осторожно ступая по стёртым ступеням и стараясь, чтобы тапочки не шаркали по камню. Лестница закручивалась винтом, узкие окна-бойницы изредка бросали на ступени бледные полосы лунного света, воздух становился всё холоднее, а музыка всё ближе. Пока его любопытство, самая неистребимая из всех его черт, тянуло парня вверх надёжнее любого каната.              А потом неожиданно подъём закончился, и лестница вывернула в последний раз, упершись в высокие двустворчатые двери, одна из которых была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель просачивалась музыка, которую он и слышал. Омега задержал дыхание и заглянул внутрь.              Прямо за дверями открывалась капелла. Настоящая старинная капелла со сводчатым потолком, теряющимся в темноте, с рядами скамей, сдвинутых к стенам и укрытых серыми чехлами, с высокими нишами по периметру, где почти покоились завешанные плотной тканью прямоугольники – иконы или, может быть, фрески – отсюда было не разобрать. Всё здесь было укутано, словно забыто самим временем, но только не рояль, стоявший прямо по центру. Огромный, чёрный, с поднятой крышкой – он выглядел здесь настолько неуместно и настолько величественно одновременно, что казалось, будто это капеллу построили вокруг него, а не его притащили сюда позже. Сквозь высокий витраж над алтарной частью падала единственная узкая полоса лунного света, разбитая цветными стёклами на блёклые осколки, и в самом её крае, за роялем, сидела чья-то фигура. Увидев которую, Чимин почему-то испугался, застав на пороге, и так и не решившись сделать шаг вперёд.              Человек, сидевший за роялем, сидел боком к нему. Немного сгорбленный, он играл даже не смотря на клавиши. Весь его взгляд был направлен куда-то к окну, а музыка продолжала литься так, словно это был его способ плакать. Его руки двигались по клавиатуре сами, уверенно и легко, как будто мелодия жила не в нотах и не в голове, а прямо в них, и пальцам оставалось только выпускать её наружу. Такой же студент, как и Чимин, но явно старше, выглядевший каким-то усталым и слишком задумчивым, чтобы прерывать его собственным присутствием.              Ему стало не по себе. Ночь, заброшенная башня, незнакомец, играющий самую трагичную мелодию из всех, что Чимин слышал за всю жизнь – по всем законам жанра именно так начинались истории, которые заканчивались заголовками в криминальной хронике. Но мелодия дошла до места, где у омеги в третий раз за это время сжалось в груди, и он поймал себя на том, что уже стоит внутри капеллы, в добрых пяти метрах от рояля, и совершенно не помнит, как переступил порог.              Он не двигался, не дышал и, кажется, просто стоял в темноте и слушал, как чужая трагедия заполняет собой всё пространство под сводами, и почему-то от этой музыки его собственная нервозность отступала. Это было нечестно. Мелодия была настолько прекрасной, что ему тотчас захотелось, чтобы её услышал каждый. Но мог ли всякий понять, что она о человеческих муках, о безысходности и о вере? Он был в этом не уверен.              Музыкант не оборачивался. Если он и слышал шаги или почувствовал чужое присутствие за спиной – он не подал ни единого знака, не сбился и даже не замедлился. Он просто играл. До самого конца, до последнего аккорда, которому позволил растаять под сводами целиком, до последнего отзвука в струнах, и только когда тишина стала окончательной, резко обернулся и посмотрел прямо на него.              Чимин вздрогнул всем телом и сделал полшага назад, прежде чем успел сообразить, что делает. Тапочек предательски шаркнул по каменному полу, и этот звук в наступившей тишине показался ему оглушительным. Он было открыл рот, чтобы хоть что-то сказать – извиниться или объясниться – но так ничего и не произнёс, шарахаясь от прямого взгляда незнакомца, который к тому же оказался омегой-хищником. Тот не смотрел на него удивлённо, зло или даже вопросительно. Как будто он читал объявление о работе лифта или что-то вроде этого.              Прошло несколько секунд, а может и минут, прежде чем оцепенение омеги отошло на задний план. В полосе лунного света он наконец смог рассмотреть человека перед ним получше: бледная кожа, казавшаяся в этом освещении почти прозрачной, тёмные волосы, небрежно падающие на лоб, и глубокие тени под глазами, будто тот, кто напротив, также отчаянно сражался со сном как и сам Чимин. Он был красив какой-то неправильной, уставшей красотой, но смотреть на него долго было тяжело, как будто омеге было запрещено заходить так далеко и откровенно, словно сама аура этого хищника отталкивала любого, кто подойдёт слишком близко.              — Извините, — выдавил омега наконец, отступая ещё на полшага к дверям. — Я не хотел вам мешать. И уже ухожу. Но… это было очень красиво. Я… я просто хотел это вам сказать перед тем как уйти. И-извините.              — Зачем тогда приходил? — голос у омеги оказался низким и чуть хриплым.              — Я… просто гулял.              — Гулял, — повторил тот без единой эмоции.              — Мне просто не спится, — зачем-то честно признался младший, как будто это всё объясняло.              Незнакомец ещё секунду смотрел на него, а потом молча поднялся из-за рояля. Он оказался не сильно выше самого Чимина, но двигался так грациозно, как будто был рождён только для этого. Хотя омега был уверен, что тот не старался, а значит всё это – природные повадки, уже успевшего восхитить оленёнка. Что было ещё страннее, ведь тот оказался гибридом росомахи. Но даже не вёл себя агрессивно и, вроде бы, не собирался его убивать прямо там.              А омега уверенно шёл прямо к нему. Пак невольно попятился к дверям и мысленно уже прикидывал, сколько ступеней он успеет перепрыгнуть за раз, если придётся бежать. Или как быстро он свернёт голову. И ни один из этих подсчётов его не радовал.              — Надо же, — уголок рта старшего дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Подняться ночью чёрт-возьми-куда ты не побоялся, а тут я такой страшный и ужасный, что ты готов убежать прямо сейчас.              Парень уже открыл рот, чтобы возмутиться, что он вовсе не испугался, но незнакомец остановился в шаге от него и полез рукой в карман своего кардигана, наброшенного поверх ночной сорочки. Омега напрягся, готовый ко всему, сощурившись как в ожидании удара.              А тот вытащил из кармана блистер таблеток и протянул на раскрытой ладони омеге в пижаме с утятами, которая слишком сильно выбивалась из обстановки вокруг, обведя её взглядом, и только потом сказал с усмешкой в голосе:              — Можешь открывать глаза, оленёнок, — он вытянул блистер ещё ближе к парню. — Бить я тебя не буду… по крайней мере сегодня.              Чимин всё ещё в страхе держал свои миниатюрные руки в кулачках, но попытался проверить обстановку, открывая глаза по очереди. Там ничего не изменилось, всё оставалось как прежде – незнакомец прямо перед ним, держа в руках что-то, и, по всей видимости, и правда не собирался делать с ним ничего такого, о чём он успел себе нафантазировать.              — Принимать только после еды, — произнёс тот таким же ровным голосом, кивая на блистер в своих руках. — Но не пей больше одной в сутки. Понял?              Омега перевёл удивленный взгляд с его лица на ладонь и замер. Он знал эти таблетки. Он узнал бы их из тысячи: тот же блистер, та же маркировка мелкими буквами по фольге, тот же бледно-голубой оттенок в прозрачных ячейках. Незнакомец протягивал ему точно такие же таблетки, хотя это было практически невозможно. Джин каждый раз уезжал куда-то на другой конец города за ними, потому что – Чимин знал это точно – достать их было нереально. Не тот препарат, который можно купить в аптеке за углом. А этот человек просто вытащил их из кармана кофты как жвачку. И эта ночь всё больше пугала его.              Парень взглянул на протянутые таблетки ещё раз, а потом медленно поднял взгляд обратно. В полосе лунного света, с его бледностью и тенями под глазами, незнакомец выглядел совершенно как призрак – казалось, моргнёшь, и он растворится вместе со всеми воспоминаниями, а Чимин проснётся в своей кровати под изученным потолком.              — Откуда они у вас? — тихо спросил он раньше, чем успел подумать, стоит ли вообще продолжать разговор.              — Если они тебе не нужны, то проваливай, — пальцы старшего равнодушно двинулись, чтобы засунуть блистер обратно себе в карман.              — Нет! — омега спохватился так резко, что сам от себя не ожидал: выхватил упаковку и спрятал руку за спину, прижимая добычу к пояснице, как ребёнок, у которого пытаются отнять конфету. — Нет-нет. Нужны. Я просто… поинтересовался.              Незнакомец смотрел на него ещё пару секунд, и в его нечитаемых глазах впервые за всё время мелькнуло что-то подозрительно похожее на насмешку:              — Просто гулял, просто не спится, просто поинтересовался, — перечислил он, склонив голову набок. — Не многовато ли «просто» за одну ночь, оленёнок?              Чимин почувствовал, как теплеют уши, и порадовался, что в темноте этого не будет видно. Возразить ему всё равно было нечего. Так что он просто крепче сжал блистер за спиной, вздёрнул подбородок в жалкой попытке сохранить остатки достоинства и коротко поклонился.              — Спасибо вам, — пробормотал он. — Правда, спасибо.              Старший не ответил. Не кивнул, не сказал «пожалуйста» и даже не спросил его имени, хотя своего тоже не назвал. Просто стоял и смотрел, как омега пятится к дверям, разворачивается и выскальзывает в щель между створками. Уже на лестнице, перепрыгивая через стёртые ступени вниз со всей скоростью, на которую были способны пушистые тапочки, Чимин запоздало сообразил, что даже не спросил, откуда этот человек вообще знал, что ему нужно снотворное. Он ведь не говорил про таблетки. Он вообще почти ничего ему не сказал. Но возвращаться и уточнять было бы уже слишком даже для него.              А в самой капелле незнакомец ещё какое-то время стоял неподвижно, глядя на приоткрытую дверь, за которой стихали торопливые шаги. Потом неспешно вытащил из кармана свой телефон и посмотрел на экран, где не было ничего нового. Ни звонков, ни сообщений – ничего, кроме времени, равнодушно сообщавшего, что до рассвета оставалось меньше трёх часов. Так что он смотрел на него ещё несколько секунд, прежде чем убрать его обратно.              Хищник тихо вздохнул, опустил крышку рояля, накрывая клавиши, и вышел из помещения следом за комком дофамина – неожиданно появившегося в этих стенах – растворяясь в темноте лестницы, будто его здесь никогда и не было.              

***

      

[ Nox Arcana – Labyrinth of Dreams ]

             Комната Техёна тонула в полумраке, и даже включённая ночная подсветка, идущая по низу и верху комнаты, не могла с этим ничего сделать – здесь всё было рассчитано на темноту. Чёрный мрамор пола с тонкими светлыми прожилками, отражавший редкие огни, тёмные панели стен с мягкой подсветкой по швам, кожаные кресла у низкого столика – он терпеть не мог что-либо выбивающееся, относясь к порядку в собственной комнате с особой педантичностью. Вдоль одной из стен тянулись стеклянные стеллажи с подсветкой, забитые его коллекцией памятных мелочей настоящего фаната баскетбола: коллекционные пары кроссовок, какие-то фигурки и мелочи, даже развешанные джерси с подписями любимых игроков разных эпох. А над изголовьем кровати висел огромный холст современного художника в чёрной раме, являющийся единственным ярким пятном во всей комнате, хоть и был написан лишь из светлых оттенков бежевого. Подарок Юнги ещё из средней школы. Такой же безумный, как и сам омега. Но Киму почему-то нравилось смотреть на картину подолгу, словно она оживала в его голове со временем, помогая размышлять о чём-то. Или он просто хранил её, как живое напоминание о чём-то, о чем никому нельзя было говорить вслух.              Сам альфа лежал на кровати поверх покрывала в широких спортивных штанах и футболке без рукавов, смотря в потолок. На его руке позвенивали несколько браслетов из бусин, которые он носил всегда, не снимая, но даже их звук не отвлекал его. Он уже несколько часов застыл в той же позе, медленно вращая телефон в своих пальцах. Оборот. Ещё оборот. Экран тёмным стеклом вверх, потом вниз, потом снова вверх. Он крутил его, уже давно не замечая этого, пока пытался придумать хоть что-то, получая в своей голове лишь бредовые идеи, которые никак не могли помочь ему. Изредка большой палец касался экрана, тот вспыхивал, и на заставке высвечивалось уведомление, висевшее там с самого вечера, на которое он так и не ответил спустя столько времени.       

Ким Соён (17:41) Я прилетаю в Канджу на этой неделе,в стретишь меня. Дату сообщу позже.

             Соён как обычно ставила его в известность в самый последний момент, но даже так альфа понятия не имел, что нужно этой женщине от него на этот раз. Если бы всё дело было в утерянном грузе или поручении Чонов, с ним бы связывался отец, а не мать. К тому же личное присутствие? Ради чего? Соён терпеть не могла Канджу, где на каждом шагу она вспоминала прошлое, в котором она была лишь захудалой побирающейся фотомоделью для местных журналов. Чтобы сбежать от воспоминаний, эта женщина даже заставила собственного мужа переехать на западную часть Тенере, так и оставшись там до нынешних времён.              Ким из раза в раз смотрел на это сообщение пару секунд, потом экран гас, и телефон отправлялся на новый оборот между пальцами. Приезд его матери не входил ни в какие планы и мог сулить слишком большие проблемы, чтобы относится к этому наплевательски. Что бы там ни было, Соён явно ради чего-то слишком стоящего, раз даже уведомила его заранее о своём приезде. Обычно его мать никогда не сообщала ему о своих приездах, в большинстве случаев избегая лишних встреч, особенно если зрителей для её «образцового материнства» не было. Но этот раз явно был другой, только разгадать эту загадку альфа пока не смог.              На одной из полок стеллажа, между наградами и коробкой с красками, стояла единственная семейная фотография в строгой серебряной рамке. Студийная, постановочная, десятилетней давности: отец в центре, мать рядом с идеально прямой спиной, четверо детей, расставленных по росту как вазы в каталоге. Все смотрели в камеру и улыбались так, словно прямо за камерой стояло с десяток бойцов с автоматами, призывающих их застыть в неестественных позах, прямо как трупы, которые они с Чонгуком недавно исследовали на территории Кахрата.              Из всех них выделялся лишь Техён во втором ряду, состроивший гримасу прямо во время снимка и нарушив этим с десяток правил собственной семьи. Тогда они делали общие снимки для очередного издания глянцевого журнала, чтобы показать всем вокруг, какая примерная семья может получиться в слиянии абсолютного лицемерия и материнского тоталитаризма. Этот снимок, конечно же, не пошёл никуда дальше. Списали, как что-то ошибочное, неподходящее и лишнее, но альфа сохранил себе его и распечатал в единственном экземпляре, храня как доказательство чего-то несбыточного.              За стеной тем временем в очередной раз что-то упало и разбилось. судя по звуку, а судя по взрыву хохота следом, никого там это и не расстроило. Музыка сменилась на трек побыстрее, и бас застучал в дверь настойчивее, но его это не особо волновало. Альфа слушал это уже несколько часов, ему даже не нужно было выходить, чтобы понять, что именно там происходило. Чонгук снова собрал в их гостиной пол Академии, как делал это практически каждый вечер. Он давно перестал реагировать на звуки чужого веселья, не находя это проблемой.              Телефон сделал ещё один оборот между пальцами. Парень перебирал в голове варианты один за другим, отбрасывая их с той же периодичностью. Ни один не сходился. Каждый раз, когда ему казалось, что он нащупал причину её приезда, что-то в этой конструкции не выдерживало проверки фактами, и всё приходилось начинать заново. К исходу третьего часа у него не осталось ни одной рабочей версии. Только глупая уверенность, что чем бы это ни оказалось, ему это не понравится.              Семья Ким жила в Ханриме – административном сердце территорий, подконтрольных Кимам, в двух часах лёта от столицы, в поместье, которое Соён перестраивала трижды, пока оно полностью не стало олицетворением её самой. Таким же бездушным и холодным, с помпезностью на каждом шагу и полном отсутствии будь чего «нормального».              Когда-то, когда Техён был совсем маленьким, они жили в Канджу, поближе к Чонам и делам, но потом отец перевёз семью, а самого Техёна в его двенадцать «упекли» в Академию – с формулировкой о лучшем образовании для наследника и негласным правилом, что наследнику Кимов лучше расти на глазах у Чонов. Так и повелось: вся семья там, в Ханриме, за высокими стенами поместья, а он здесь, подальше от всех их устоев и правил.              Но их семья в принципе никогда не была чем-то, что управляется лишь Соён и её бредовыми идеями, потому как сам Ким Чжэхо не проявлял никакого интереса к тому, как его жена воспитывает детей, полностью утопая в делах и пропадая в офисах и разъездах. Его отец был омегой, несмотря на строгие иерархии и помешанность всех вокруг на вторичном поле, хоть и гибридом дымчатого леопарда. Дела семьи Ким перешли к нему в наследство, третьему из всей «династии», передающейся строго по мужской линии их семьи. Тихий и незаметный омега был вынужден жить по законам альф и сталкиваться с ними изо дня в день, доказывая собственную силу. Такое не могло пройти бесследно, делая из него примерного семьянина или порядочного человека, как и всех их вместе взятых.              Кого он мог выбрать в жены, как не самую экзотическую редкость их краёв? Альфа, гибрид снежного барса, только сошедшая с обложек журналов, она не могла не привлечь кого-то как он. Только альфа просчиталась, когда «отхватила» себе кого-то побогаче вроде его отца. Он оказался самым ужасным бабником, напрочь лишённым каких-либо чувств кроме как желания быть во всём и всегда первым. Парень унаследовал от них обоих черты лица и характера, будто бы доказывая то, насколько губителен может быть такой союз.              И вот теперь его мать летела сюда. Без отца, судя по её сообщению. Что откидывало с десяток причин, касающихся любых дел, которыми заведовал Ким с подросткового возраста.              Телефон завершил последний оборот и остановился в его пальцах экраном вверх. Он посмотрел на тёмное стекло, в котором отражалась его собственная комната, ещё несколько секунд, и только потом сел в одно движение, откидывая телефон куда-то вглубь кровати.              С него было довольно этих глупых мыслей, никак не помогающих ему пробраться в голову к собственной матери. Думать дальше было бессмысленно, а гонять по кругу пустые версии он мог с тем же успехом до самого утра. Что бы там ни было, ему следовало вести себя осторожнее, а всё остальное он узнает от самой Соён.              Альфа поднялся с кровати, привычным жестом взъерошил волосы, взглянув в отражение в зеркале. На лице сама собой появилась фирменная полуулыбка, когда он уже открывал дверь комнаты, впуская в комнату волну музыки, света и чужого смеха, и вышел, позволяя створке мягко закрыться за спиной.       

[ HEALTH — BODY/PRISON ]

             Общая комната за дверью утопала в густом полумраке. Музыка медленно разлеталась пульсирующими битами, пока в воздухе висели тяжелые запахи дорогого алкоголя, сладковатого феромона омег и явного возбуждения.              Чонгук сидел в массивном кожаном кресле, небрежно откинувшись назад и широко расставив ноги. Рубашка мамбы уже была расстёгнута до середины груди, рукава небрежно закатаны, открывая вид татуировки. Пока вокруг него увивались несколько омег. В одной руке он держал стакан с виски, янтарная жидкость в котором лениво покачивалась при каждом его движении, второй рукой придерживая девушку на подлокотнике. Стройная темноволосая девушка устроилась прямо там, лениво водя пальцами по его обнажённой ключице. С другой стороны прижалась ещё одна, шепча что-то на ухо альфе, от чего тот усмехнулся, не отрываясь от своего стакана. А между его широко расставленных ног, стоя на коленях на полу, склонился светловолосый парень, явно младше их самих, сосредоточенно работая ртом, время от времени отводя взгляд наверх, словно ища одобрения.              Чон же смотрел куда-то вдаль сквозь полуприкрытые веки, делая ленивый глоток виски. Его лицо оставалось почти безучастным – лишь лёгкое довольство играло в уголках губ, да изредка дрогнет бровь от особенно удачного движения.              Техён остановился в дверном проёме, окидывая взглядом гостиную. И именно в этот момент их глаза встретились. Друг будто почувствовал его появление, даже не глядя в ту сторону – просто перевёл взгляд и уставился прямо на Кима своими вертикальными зрачками. На его губах медленно расползлась хищная ухмылка. Альфа не торопясь поднял стакан в молчаливом приветствии, словно поднимая тост за него одного, и сделал долгий, демонстративный глоток, не отрывая взгляда от самого ирбиса. А потом, не спеша, наклонился вперёд и впился в губы девушки слева, тут же пересаживая её на свои колени. Поцелуй вышел грязным и откровенным – омега застонала в губы Чонгука, выгибаясь всем телом, а тот держал его за затылок, продолжая держать виски второй рукой.              Они с Чонгуком так и не сказали друг другу ни слова. Но змей посмотрел на друга ещё пару секунд, что-то для себя решая, а потом лениво повёл рукой, привлекая внимание близняшек, стоявших около барной стойки:              — Дамы, — протянул он, кивнув подбородком в сторону Кима. — Кажется, моему другу срочно нужно помочь перевести дух, он сегодня слишком много думал.              Ирбис хмыкнул про себя, качнув головой, и направился прочь от этого зрелища, к барной стойке у дальней стены гостиной. Высокая столешница из тёмного дерева была уставлена бутылками дорогого алкоголя – коллекция Чонгука, которой он делился со всеми без разбора. Рядом стояли хрустальные стаканы, лёд в серебряном ведёрке и нарезанные фрукты. И две фигуры, облокотившиеся на стойку с бокалами в руках и уже полностью следящие за ирбисом.              Совершенно идентичные, словно их вырезали из одного полотна и размножили. Высокие, почти метр семьдесят пять, с длинными, почти кукольными ногами. Платиновые волосы, выпрямленные до зеркального блеска, ниспадали по плечам одинаковыми волнами. Острые скулы, пухлые губы натурального розового оттенка, огромные глаза цвета северного неба – холодного, прозрачно-голубого. Гибриды песца, судя по всему, с почти неземной красотой. Ирбис даже понятия не имел, откуда его друг смог их достать, но это в принципе и не было важно.              Девушки были одеты в почти идентичные наряды – короткие коктейльные платья из струящегося шёлка, одно нежно-бежевого цвета, другое графитового, словно Инь и Янь, встретившие настоящего демона воплоти. На их шеях поблёскивали тонкие золотые цепочки. И аккуратный макияж на одинаковых лицах, подчёркивающий природную красоту. Скорее всего, студентки по обмену из какой-то скандинавской школы, может, даже из Норвегии. В любом случае это волновало его сейчас меньше всего. Прямо сейчас близняшки потягивали что-то розовое и игристое из высоких бокалов, негромко переговариваясь на своём языке, стреляя ему глазками по очереди.              Техён подошёл к стойке, взял чистый стакан, плеснул в него щедрую порцию виски, закинув пару кубиков льда и поднёс ко рту, пройдясь глазами по девушкам. Терпкий вкус обжёг язык, разливаясь теплом по горлу. Он отпил ещё раз, медленно наслаждаясь. И встретился с ними глазами. На их губах заиграли идентичные застенчивые улыбки, пока одна из них, в тёмном платье, не заговорила:              – Oh, – протянула она, чуть склонив голову. – You must be Taehyung.              – We've heard about you, – подхватила вторая, делая шаг ближе и откровенно упираясь взглядом ему в губы.              Техён усмехнулся, отпивая ещё глоток.              – All good things, I hope, – протянул он, позволяя голосу опуститься ниже, уже зная, какой эффект это вызовет.              Вторая близняшка придвинулась вплотную справа, почти прижимаясь к альфе плечом. Запах её феромона был чем-то холодным и свежим, с нотками мяты и кедра – обволакивал, смешиваясь с запахами вокруг.              – Very good things, – выдохнула она, и в её голосе была откровенная заинтересованность.              Альфа поставил стакан на столешницу и развернулся к ней, упираясь бедром в край стойки. Девушка не отступила ни на сантиметр, глядя на него снизу вверх сквозь светлые ресницы. Её губы были приоткрыты, дыхание чуть участилось.              – And what exactly did you hear? – поинтересовался он, наклоняясь ближе.              Вместо ответа она просто потянулась вверх и поймала его губы своими. Поцелуй вышел медленным, исследующим, с лёгким привкусом шампанского и клубники. Ким ответил, притягивая её ближе за талию – под тонким шёлком платья чувствовалось тёплое тело, изгибы которого идеально ложились под его ладонь.              Вторая близняшка тут же оказалась с другой стороны, прижимаясь к его спине и боку, скользя пальцами по его руке, по плечу. Её губы нашли шею Техёна, оставляя на коже дорожку из невесомых поцелуев.              – Mmm, – протянула она довольно, – даже лучше, чем говорили.              Альфа усмехнулся в губы первой омеги, прерывая поцелуй, но не отстраняясь.              – Stay with us tonight, – прошептала та, что была в бежевом, обвивая руками его торс сзади. – We can... show you northern hospitality.              Техён ответил фирменной полуулыбкой, отставляя стакан на стойку. Он не стал тянуть время, просто притянул ту, что была ближе за подбородок и поцеловал глубоко, уже без всякой игры в вежливость. Девушка тихо застонала ему в губы, сразу прижимаясь всем телом, её руки скользнули под его рубашку, царапая ногтями кожу живота. Вторая совсем не отставала: она встала сзади, прижимаясь грудью к его спине, и начала медленно расстёгивать пуговицы на его рубашке с другой стороны от сестры одну за другой. Её губы нашли чувствительную точку под ухом, а потом спустились ниже по ключице, оставляя влажные следы.              — Ты ещё горячее, чем нам рассказывали… — прошептала она с акцентом, кусая кожу.              Альфа хмыкнул, не отрываясь от губ первой. Его рука спустилась ниже, скользнула под короткий подол платья и крепко сжала упругую ягодицу омеги, прижимая её бёдрами к себе. Та выгнулась, задыхаясь, и сама потянулась к его ремню. Пальцы второй девушки уже успешно справились с молнией, прохладная ладонь обхватила его через ткань боксеров, медленно поглаживая. Воздух вокруг них стал густым, тяжёлым от смешавшихся феромонов.              Парень слегка отстранился, чтобы перевести дыхание, и тут же почувствовал, как одна из девушек опускается на колени прямо перед ним. Её сестра осталась стоять сбоку, целуя его в шею и одновременно придерживая волосы первой, помогая ей. Горячие губы обхватили головку, язык медленно прошёлся по всей длине. Техён тихо выругался сквозь зубы, запустив пальцы в платиновые волосы. Вторая близняшка поймала его губы в новый поцелуй, заглушая низкий рык, который вырвался у него, когда омега взяла глубже.              Комната вокруг продолжала жить своей жизнью, доносились тихие стоны сзади, шелест одежды и тяжёлое дыхание, но для Кима сейчас всё это было безразлично. Его волновало только то, что две светлоголовые головые имеют настолько умелые рты и руки, что справлялись со своими задачами уж слишком хорошо.              А в другой части комнаты Чонгук оторвался от губ девушки на своих коленях и медленно открыл глаза. Он лениво обвёл взглядом комнату, чувствуя, как язык парня между его ног работает всё настойчивее. Взгляд снова наткнулся на барную стойку, где его лучший друг уже во всю ощущал сладость заграничных близняшек. Альфа ухмыльнулся, откидываясь на спинку кресла и возвращая своё внимание омегам перед ним. Он сделал последний глоток виски, поставив пустой стакан на подлокотник, и слегка нажал на голову омеги снизу, направляя глубже. Его мысли лениво кружились, не давая забыться в очередных потрахушках.              Люди Чонгука добрались до цементного завода, упоминавшегося тем мазохистом в госпитале Кахрата, сразу после этого. Он не был дураком, чтобы ехать туда самому или верить в очевидную подставу от кого-то, но оставлять всё так, как есть, он не желал. Кто бы ни стоял за этим, он ждал именно Чона, и было бы глупо ему это давать. Вместо себя он отправил сразу несколько групп хорошо подготовленных бойцов с инструкцией не менять ничего, но обязательно отснять ему всё в первозданном виде и быть начеку. И не зря: одну лишь территорию завода заминировали трижды, причём в разных точках. Те, кто сделал это, не особо старались спрятать детонаторы получше, но даже так это настораживало.              Кто-то был самоубийцей, готовым играть в игры с самим Чон Чонгуком, которого боялась вся Тенере, а он был готов к этому. Что настораживало – взрывные устройства не казались чем-то, что действительно должно было сдетонировать, будь там Чонгук. На них даже не было удаленного управления, так что его люди заметили их сразу, как только приступили к проверке территорий. Их было просто невозможно не найти, словно кто-то и правда хотел именно этого – не оглушительного фаер-шоу, а лишь доказательства того, что всё это одна сплошная игра, затеянная кем-то.              Его люди облазили каждый кусочек завода в поисках хоть каких-то улик, но не было ничего – всё те же обломки старого заброшенного здания, откуда пару лет назад вывезли любые намеки на существование частной военной базы до этого. Но уже в самом конце, когда некоторые из групп докладывали о безуспешных результатах, они провели ультрафиолетовым сканером по уцелевшей стене одного из бывших цехов завода, просто чтобы потом доложить альфе обо всех проведенных процедурах, но наткнулись на тайное послание, явно предназначавшееся ему.              В мёртвом синем свете на бетоне были такие же ровные знаки, как и тела до этого. Чонгук листал фотографии отчёта прямо в машине, сразу как узнал о том, что бойцы закончили осмотр территории. И этот язык был ему не знаком – он уже показывал знаки нескольких специалистам, но все они разводили руками, даже приблизительно не зная о том, что это вообще такое. Его аналитики прогоняли символы по всем базам, которые были у них в наличии – мёртвые языки, шифры, военные коды, альфа даже воспользовался сарканскими архивами благодаря Лиаре, но всё оказалось тщетно. Это явно было посланием, но как он мог его понять, если с ним говорили на неведомых ему знаках?              Но даже не это не давало ему покоя последние дни. Отчёт ушёл к отцу в тот же вечер, сразу как Чонгук вычистил всё, что могло дать любую связь с Кахратом. Гёнхо не должен был узнать о том, что вместо собственных лабораторий, его сын направил всё для исследований саркарцам, не доверяя своим же людям. Альфа послал ему все фотографии с места преступления, доклад и заключения лингвистов. Он уже был готов к тому, что отец снова начнёт третировать его и убеждать в собственной никчемности, но то, что больше всего удивило его в этот раз – его отец просто велел ему оставить дело, передав всю информацию о поисках груза и расследовании его людям. Чон Гёнхо, не терпевший любой неточности или даже помарки, приказал ему остановиться. Тот, кто ещё недавно давал ему на разбирательства неделю, первый раз в жизни забрал свои слова обратно в попытке остановить сына от дальнейшего расследования.              Это было то, что слишком сильно выбивалось из происходящего, чтобы он мог спокойно закрыть на это глаза и послушаться приказа. Его отец не прощал ему ошибок с тринадцати лет. Он ни раз за всю жизнь не отступал от своего мнения, всегда добиваясь желаемого. Но в этот раз он просто решил остановиться, когда прямо под их носом у них украли груз, назначение которого альфе до сих пор не было известно? Было бы слишком глупо, если бы он послушался отца в этот раз. Вместо этого он оставил все образцы в лаборатории Лиары, которую она выделила им ещё тогда, а ещё попросил Ëнджуна заняться этим делом прежде чем кто бы то ни был решит зайти дальше.              Пусть Гёнхо и считает, что может управлять Чонгуком, но действительность сильно отличалась от его пустых фантазий о послушании сына. Альфа уже давно не делал ничего, что шло в разрез с его выгодой, даже если все вокруг думали иначе. А значит, пока он думает о том, что ему делать дальше, ему следовало поддерживать образ тупоголового бабника, полностью поглощённого развратом и интрижками на одну ночь. Так как он понятия не имел, кто стоит за всем этим. Будь это кто-то из прямых подчиненных его отца или руководителей дистриктов, он бы уже давно вычислил суку – никто из них не обладал интеллектом в достаточной степени, чтобы даже просто сесть и сыграть с альфой в шахматы, не говоря уже о большем. Ко всему прочему выживший малец и правда не знал их, так как выпуская яд Чонгук не слышал ничего лишнего в его мыслях, что могло бы навести хоть на кого-то из тех, кто был в Тенере.              В любом случае Ёнджун должен разобраться с этим лучше остальных – из всех людей, на которых альфа мог положиться за эти годы, бета был единственным, кто никогда не задавал лишних вопросов и доводил всё до конца. Пара дней на первичный анализ состава, которым были выведены знаки, ещё немного на перекрёстную проверку с тем, что учёные Лиары успели снять с тел. Если между стеной цеха и четырнадцатью трупами найдётся хоть одна общая зацепка – у Чонгука появится ниточка, способная помочь ему выйти на кого-то, кто решил с ним поиграть.              Мамба медленно моргнул, позволяя мыслям осесть на дно, и полностью вернулся к происходящему в комнате. Он откинулся глубже в кресле, одной рукой лениво поглаживая волосы светловолосого омеги, который усердно работал между его ног, а второй притянул к себе темноволосую девушку с подлокотника, целуя её глубоко и грязно. Та застонала в его рот, выгибаясь и прижимаясь грудью к его обнажённой коже. Вторая омега, что шептала ему на ухо, теперь восседала на одном из его бёдер, медленно тёрлась об него, оставляя влажный след на дорогих брюках.              Чонгук рыкнул тихо, почти лениво, и слегка усилил хватку на затылке парня, задавая более жёсткий ритм. Удовольствие накатывало тёплыми волнами, но он оставался в сознании – наблюдал, контролировал, наслаждался. Всё было именно так, как он любил – роскошно, чувственно и совершенно без обязательств.              Техён же стоял, слегка опираясь спиной о тёмное дерево, с запрокинутой головой и полуприкрытыми глазами. Одна из близняшек продолжала работать ртом, глубоко насаживаясь прямо там, у барной стойки, а вторая стояла сбоку, целуя его в шею и грудь, покусывая соски и проводя ногтями по рельефу пресса. Альфа тяжело дышал, пальцы одной руки крепко сжимали платиновые волосы на голове той, что на коленях, пока вторая рука скользнула под платье второй девушки и уже уверенно двигалась между её ног, заставляя ту тихо постанывать ему в кожу.              — Fuck… — выдохнул он сквозь зубы, когда омега на коленях особенно удачно провела языком.              Близняшки явно наслаждались процессом: та, что стояла, уже начала тихо поскуливать от его пальцев, а вторая ускорялась, чувствуя, как альфа напрягается всё сильнее. Ким не сдерживал низкие рыки, которые вырывались у него при особенно острых вспышках удовольствия, полностью отдаваясь горячему рту, умелым языкам, сладкому запаху их феромонов и тому, как их тела льнули к нему с двух сторон.              Чонгук опустил глаза вниз, на омегу перед собой, и уголок его рта пополз вверх.              Игра так игра.              А за тяжёлой закрытой дверью, в пустой тёмной комнате, где на стене из полумрака проступали только блики лунного света, освещающие пространство, на смятом покрывале среди подушек лежал забытый телефон. В какой-то момент его экран беззвучно вспыхнул, выхватив из темноты кусок чёрного мрамора и край серебряной рамки на полке, и на заставке высветилось новое сообщение:

Нам пора всё это прекратить.

      Экран горел синим светом, освещая пустую комнату, до которой не было никому дела. А потом погас, и темнота в помещении сомкнулась обратно.