Инстинкт выживания

[ Arctic Monkeys – 505 ]

             Впервые за долгое время Чимин проснулся, а не просто встретил начало нового дня с и так раскрытыми глазами. Его сердце перестало колотиться. А будильник действительно разбудил его, а не напомнил о новом дне. Омега открыл глаза, посмотрел на ещё недавно ненавистный потолок и даже не почувствовал к нему ничего. JОдна маленькая голубая таблетка в день после ужина, и вот он уже второй день получает здоровый сон без всего, что мучило его так долго. Ко всему прочему, таблетки оказались у него в этот раз по счастливому стечению обстоятельств, да и только.              Он сначала даже не мог поверить в своё счастье, разглядывая таблетки слишком долго, сразу как вернулся в комнату после своей ночной прогулки. Но они были точно такими же, как и его собственные, которые закончились до этого – совсем ничем не отличались. А прямо сейчас было утро и до него доносилась какая-то песня Arctic Monkeys из комнаты соседа, который во всё горло подпевал её из ванной, но попадал в ноты через каждые три-четыре раза. Никакого подвоха, очередной подлянки от Чонгука или скандала с кем-то из Академии.              Теперь, когда он успел выспаться и перестал ненавидеть весь живой мир, он ещё сильнее задался вопросом: кем был тот омега? Чимин с опаской относился к хищникам, тем более незнакомцам, но именно тот парень почему-то не выходил у него из головы уже который день. Омега даже ловил себя на том, что думает о нём в самые неподходящие моменты: на занятиях, пока писал конспекты, за обедом, пока Хосок вещал что-то о расписании пар, и даже перед сном, последним, что всплывало перед глазами, была фигура за роялем в лунном свете где-то наверху капеллы. Незнакомец с бледной кожей, тенями под глазами размером с Мариинскую впадину и слишком спокойный низкий голос, насмехающийся над ним как-то по-доброму. Чимина до сих пор не отпускали мысли о том, почему тот омега играл то-то настолько грустное, к тому же ночью, находясь в полном одиночестве.              Разве ему некому выговориться?              Он раз за разом думал об этом. Что-то не могло позволить ему просто отпустить ситуацию, забыть о незнакомце и продолжать справляться с учёбой в Saint-Avalon. Может, он находил слишком много общего с ним, даже если внешне они совсем не были похожи. Или, возможно, ему просто стало чертовски интересно, кем же он является на самом деле. В любом случае омега всерьёз занялся тем, чтобы найти его. Но за пару дней поисков столкнулся с некоторыми трудностями… Проблема заключалась в том, что спросить о нём было не у кого. Не подходить же к первому встречному с вопросом «вы случайно не знаете омегу-хищника, который по ночам играет трагедии в заброшенной башне?»              Во-первых, его определённо точно сочтут сумасшедшим, и это при том, что репутация «психически неуравновешенного» у него уже есть. Во-вторых, ему пришлось бы объяснять, что он сам делал ночью в капелле, куда заходить было нельзя. А в-третьих... в-третьих, ему почему-то совсем не хотелось делиться этим своим почти приключением с кем-либо. Оно было чем-то вроде тайны на двоих, даже если второй участник этой тайны не удосужился назвать своё имя.              Всё же единственным человеком, у которого можно было спросить хоть что-то, оставался Хосок. Сурикат знал Академию лучше, чем кто бы то ни был. Ему оставалось только спросить так, чтобы не выдать себя. Так что ещё позавчера, на утро после своего побега, он спросил у соседа за завтраком между делом, что находится в башне над их корпусом.              — А, эта, — Хосок даже не оторвался от своих тостов. — Это старая капелла, она закрыта уже сто лет как. Туда вообще никто не ходит.              — Совсем никто?              — Совсем, — гибрид пожал плечами, отправляя в рот кусок тоста. — Там всё заколочено, ремонт какой-то вечный, который никто не делает. Да и жутко там, если честно, — он передёрнулся. — А тебе зачем?              — Просто заметил лестницу как-то раз, — омега сделал самое невинное лицо из всех в своем арсенале. — Вот и интересно стало.              — Ты и твоё «интересно» однажды доведут тебя до чего-то очень плохого, — глубокомысленно изрёк Чон и тут же переключился на историю о ком-то с третьего этажа, кто вчера попытался пронести в корпус кота.              Чимин тогда ковырял ложкой завтрак и думал о том, что «никто» из уст суриката звучало абсолютно искренне. А значит, человек за роялем не был местным достоянием и делал всё действительно тайно.              По-хорошему, ему следовало на этом и остановиться. Тот парень дал ему таблетки, омега сказал спасибо, вежливые люди на этом расходятся и живут дальше. Он и так знал о нём непозволительно много для одной случайной встречи. Этого было достаточно, чтобы держаться от него на расстоянии и обходить стороной, даже если они случайно пройдут рядом. Более чем достаточно.              Но он не был бы собой, если бы оставил всё вот так. Всё же ему было интересно, кем был этот человек. Были ли у него друзья, что произошло с ним тогда, в день их встречи. А ещё то, почему у него в кармане ночной одежды было сильнодействующее снотворное. И почему вместо тысячи вопросов или хотя бы подозрительного отношения он ему просто помог. Мог же сдать преподавателям или ещё будь что сделать. Но вместо этого он ему помог.              Ко всему прочему, ещё и хищник. В том заключалась, если и не главная, но важная странность, которую оленёнок никак не мог объяснить самому себе. Как бы он ни храбрился того, что он бесстрашен и вообще он с ними наравне – это было не так. Нарываться на проблемы он умеет, но вот на отсутствие инстинкта самосохранения никогда не жаловался. Поэтому всю свою жизнь он старался не привлекать лишнего внимания хищников без особой необходимости. Что-то вроде природного инстинкта, так что омега был ещё больше сбит с толку. В Женеве это было проще, там хищники хотя бы были цивилизованны. В Тенере же, где иерархия добычи и хищников прививалась с молоком матери, это было просто опасно. Может, тот незнакомец и не внушал страх, и не собирался съесть маленького Чимина за завтраком, но почему его так тянуло к тому, чтобы познакомиться с тем, что имеет клыки в любом случае? Это всё сводило его с ума.              И вот теперь он, Пак Чимин, не очень-то и глупый человек, снова бродил по Академии в поисках того загадочного омеги. У него даже не было ни единой внятной причины, почему он занимался этим, вместо того, чтобы отправиться с Хосоком в библиотеку, раз уж суббота выдалась спокойной.              Он говорил себе, что просто хочет вернуть долг. Но, по правде говоря, тот человек не выглядел как тот, кто будет считать свою услугу одолжением и просить что-то взамен. Перебирая в голове то, что он скажет ему в итоге при встрече, он прикидывал разные варианты. Он может сказать, что хотел поинтересоваться, где омега может достать ещё таблеток, когда эти закончатся. Но ему дали целый полный блистер, так что это было бы как-то слишком глупо и сразу бы выдало его. Мог бы просто оправдаться человеческим любопытством или случайным столкновением, но эти варианты даже в голове звучали бредово и жалко. Ему просто было необходимо узнать, кто этот человек. Без объяснений и причин.              Глупость какая.              Глупость не глупость, а поиски он устроил с размахом, достойным лучшего сыщика. За три дня Чимин обошёл столько корпусов, сколько не посещал за все недели учёбы: все здания школы поделены по направлениям и возрасту учеников, так что во многих из них он не просто бывал впервые – кажется, это и был единственный раз, когда он туда заходил в принципе. Он заглядывал в музыкальные классы, где за роялями сидели исключительно скучающие первокурсники средней школы, прошёлся по галереям корпуса искусств, прошёлся в двух библиотеках, изучил доски объявлений о концертах и кружках, будто человек, которого омега так упорно искал, мог бы повесить флаер «я играю в закрытой капелле ночью, звоните пишите – вот мой номер».              В переходе между корпусами искусств какой-то гибрид ягуара проводил его таким липким взглядом сверху вниз, что омега почти услышал ход его мыслей, а у оранжерейных галерей парочка альф с тупоголовыми взглядами замолчала при его приближении, и один из них медленно, со вкусом облизнулся, растягивая губы в ухмылке. Чимин прошёл мимо с каменным лицом, гордо задрав подбородок и лишь ускорив шаг за поворотом. К подобному он тоже привык, но каждый раз внутри всё равно что-то брезгливо сжималось, напоминая, что в этих стенах он в первую очередь добыча, потом псих и только потом человек.              На сегодня в его списке оставался последний пункт, который мог бы спрятать таинственного омегу от глаз юного следопыта. Самый логичный и самый глупый при этом – медицинский корпус. Всё же логика в этом присутствовала, хоть и приправленная полным отчаянием из-за неудавшихся поисков.              Если применять дедукцию, то незнакомец явно должен был как-то сам получить тот препарат. К тому же, вряд ли у него возникали с этим проблемы, раз уж он не пожалел отдать кому-то вроде Чимина целый блистер с таблетками. С другой стороны он понятия не имел, как он будет высматривать там незнакомца, о котором он не знал ничего, кроме внешности (которую он успел разглядеть лишь при свете луны). Всё это было планом уровня «я полный кретин». Но он всё равно пошёл. Наплёл что-то о головной боли на входе, побродил по светлым коридорам приёмного крыла, даже посидел в зоне ожидания, изучая каждого проходящего мимо. Только всё, что он увидел в итоге – белые халаты, запах антисептика и мёртвая тишина, как будто во всём здании кроме никого там не было.              Его вообще нигде не было. Ни в учебных корпусах, ни в общежитиях, поход в которые омега ещё долго будет вспоминать. Он даже проверял в самой капелле, но тот незнакомец туда больше не приходил. Омега на вторую ночь всё-таки поднялся снова, уговорив себя, что просто проверит. Рояль стоял с опущенной крышкой, лунный свет падал на пустую банкетку, и всё выглядело так, будто той ночи и того загадочного человека не существовало вовсе. И с каждым днём поисков Чимину всё сильнее казалось, что он ищет призрака, которого, кроме него, никто и никогда не видел.              Смирившись с бесславным завершением карьеры детектива, омега решил хотя бы не тратить выходной окончательно впустую. Сады Академии были единственным местом, которое ему здесь по-настоящему нравилось, пусть он и не признавался в этом даже Хосоку. Он любил ходить по дальним дорожкам без всякой цели, разглядывая растения и позволяя мыслям идти своим ходом. В такие моменты думалось легче всего. А зелень вокруг не требовала от него ничего, не оценивала и не шепталась за спиной, и на какое-то время можно было притвориться, что никакой Тенере, проблем и самой школы вокруг нет.              Он свернул с центральной аллеи на боковую тропинку, потом ещё раз, уходя всё дальше от корпусов. Дорожки здесь становились уже, живые изгороди выше, словно их оставляли такими специально как знак, что дальше идти не нужно. Где-то за спиной остались голоса и смех, и вскоре его окружала только тишина, разбавленная шелестом листвы и редкими птицами. Чимин шёл и думал о своём: о видеозвонке с Джином, который он переносит уже который раз, о том, что скорее всего скоро его родители напомнят о предстоящей помолвке, о Чонгуке, который подозрительно долго не трогал его, о куче домашних заданий, которые ему следует сделать завтра, и не заметил, как деревья начали редеть.              В глубине сада за высокой изгородью стояла оранжерея. Совсем старинная, с кованным каркасом и завитками по рёбрам. Она была высокой, со стеклянным куполом, помутневшим от времени и такими же стеклянными стенами, где отражалось полуденное небо. Омега был уверен, что раньше никогда её не видел – ни на карте, которую ему всучили, ни во время своих блужданий здесь по вечерам. Она словно пряталась здесь от всех, куда никто не доходил.              Снаружи оранжерея выглядела вполне ухоженной: дорожка к входу выметена, стёкла целы, а вот за ними… За ними ничего не было. Сквозь мутные панели проглядывали длинные ряды каменных стеллажей и вазонов, и всё, что в них находилось, было мёртвым. Не увядшим, не засохшим от забывчивости, а именно мёртвым, словно все растения убили разом. Почерневшие стебли застыли в тех позах, в которых их застигло то, что здесь произошло, и никто так и не убрал их за всё это время, что было самым удивительным, учитывая педантичный порядок всего вокруг.              По-хорошему, ему следовало пройти мимо. Мёртвая оранжерея на отшибе сада было ровно тем местом, которое обходят стороной все нормальные люди. Но в случае омеги все эти голоса разума и адекватности давали сбой, отдавая предпочтение любой опасности, вроде заброшенной оранжереи прямо на территории Академии.              Он подошёл к приоткрытой стеклянной двери, готовый лишь заглянуть внутрь на секунду. И чуть не подпрыгнул на месте. Внутри, среди рядов мёртвых цветов, стоял человек. Чимин узнал его мгновенно, ещё до того, как успел рассмотреть, как будто они были знакомы слишком долго. Всё было таким же: его разворот плеч, слегка ленивая осанка и тёмные волосы, небрежно спадающие на лоб.              Это был он.              Настоящий, из плоти и крови, стоявший при свете дня, а не выдуманный уставшим мозгом призрак. Хотя шанс того, что это всё-таки привидение, был, но он решил не рассматривать это предположение всерьёз. В любом случае сердце омеги совершило какой-то нелепый кульбит, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не издать ни звука, хотя всё внутри требовало немедленно запрыгать от радости, как ребёнку, нашедшему потерянную игрушку.              Незнакомец стоял к нему спиной в самом центре оранжереи. А перед ним, посреди всеобщего пепелища, росла роза. Одна-единственная, живая, немыслимо красная на фоне всей этой черноты, она выглядела прекрасно. Таинственный омега осторожно касался пальцами её листьев. Не срывал, не поправлял, просто медленно гладил, причём крайне бережно, как будто боялся повредить. И в этом было что-то настолько завораживающе, что Чимин на секунду забыл, зачем вообще дышат.              Он шагнул через порог, и под подошвой предательски хрустнуло что-то из мёртвой листвы. Но незнакомец даже не вздрогнул. Он не обернулся, не убрал руку от листьев и даже не сменил позу, как будто уже давно знал, что за его спиной кто-то стоит.              — Оленёнок, — произнёс он тем же низким, чуть хриплым голосом, что и в первый раз. — Что тебе нужно на этот раз? — он неторопливо отпустил лист. — Только не говори, что таблетки так быстро закончились. Я же предупреждал тебя – не больше одной в сутки.              А Чимин застыл на месте. Он потратил на это три дня. Три дня поисков, за время которых он обошёл с десяток корпусов, ощутил на себе ещё больше сальных взглядов и даже позорился в медицинском корпусе, только чтобы найти его. Но даже так все его мысли, отмазки и причины, почему он решил найти загадочного омегу, разом смыло из головы, оставляя внутри лишь одну сплошную пустоту и ликование от победы.              — Я… нет, — выдавил он. — С таблетками всё в порядке. Я просто гулял по саду и… случайно увидел оранжерею. Мне просто стало интересно, что тут внутри. Я-я вообще не знал, что тут кто-то есть.              Формально это даже было правдой. То, что всё это случилось только потому, что он которые сутки искал человека, задававшего этот вопрос – он решил опустить. Омега и так достаточно опозорился уже перед этим человеком, чтобы тому хватило с головой, больше поводов для этого он решил ему не давать.              Незнакомец наконец повернул голову. Дневной свет делал из его выражения лица какое-то более расслабленное что ли. Тени под глазами никуда не делись, кожа всё так же казалась слишком бледной для человека, живущего посреди палящего солнца, но теперь он как будто улыбался уголками губ, даже если внешне оставался спокоен. Он осмотрел младшего с головы до ног, задержавшись на его глазах немного, и только потом произнёс:              — Просто гулял, — повторил старший насмешливо. — Кажется, я уже это где-то слышал.              Под этим взглядом врать дальше было бессмысленно. Омега смотрел на него так, словно у Чимина на лбу бегущей строкой транслировались все три дня его поисков, включая его позорную легенду о головной боли. Омега почувствовал, как теплеют уши, и упрямо задрал подбородок, готовясь отстаивать свою версию до последнего.              — Между прочим, это правда, — заявил он. — Это всё общедоступно. Я имею полное право тут гулять.              — Имеешь, — легко согласился старший, всё ещё со смешинками в глазах.              Но больше он не сказал ни слова. Никаких вопросов, подозрений или даже шуток в его сторону, хотя по его лицу было понятно, что он всё понял и так. Он просто прошёл мимо парня к выходу из оранжереи и уже на пороге, едва развернувшись, бросил через плечо:              — Идём.              — Куда? — опешил омега.              — Если не хочешь, можешь оставаться тут, — пожал плечами тот, уже выходя. — Компания из заброшенной оранжереи как раз для любителей просто гулять.              Оленёнок посмотрел на почерневшие стеллажи, на одинокую розу посреди пепелища, а потом перевёл взгляд на удаляющуюся спину и пошёл следом, даже не потрудившись изобразить сомнения. Где-то на задворках сознания слабо пискнул инстинкт самосохранения, напоминая, что идти за малознакомым хищником вглубь безлюдного сада – это ровно то, чего ему стоило бы опасаться. Но вместо этого омега мысленно попросил себя заткнуться и поторопился за старшим.              За оранжереей сад продолжался, хотя Чимин был уверен, что дальше уже только ограда. Узкая тропинка, почти съеденная разросшейся зеленью, вела сквозь заросли туда, где деревья смыкались над головой в сплошной полог, и солнечный свет доходил до земли уже разбитым на дрожащие пятна. Здесь не было тех идеальных газонов, которыми славилась Академия, ни даже подстриженных изгородей. Сад в этой части будто бы жил сам по себе, и от этого дышалось почему-то легче.              Они прошли ещё немного, прежде чем заросли расступились, являя что-то невообразимое. Настолько, что омега остановился, забыв закрыть рот, полностью увлечённый открывшемся видом. Тропинка выводила на самый край сада, туда, где территория Академии обрывалась вниз каменистым склоном, и отсюда, прямо с этой точки, горы Тарья показывались целиком. Тяжёлая каменная гряда занимала собой полнеба, и в предвечернем свете её склоны отливали то охрой, то глубоким серым. А далеко внизу, у самого подножия, блестела тонкая нитка реки, петляющая между скал, как нечто совершенно удивительное в этих местах. Чимин даже не знал, что здесь вообще есть вода. С высоты она казалась совсем игрушечной, но так это было ещё невероятнее, словно она была здесь вопреки всему.              А чуть в стороне от тропинки, у самого края поляны, стояла старая каменная беседка с колоннами, которые снизу доверху оплетал жасмин. Он карабкался по камню до самой крыши, свешивался с неё белыми гроздьями, и его явно никто не подрезал уже много лет. Цветение шло как придётся, вперемешку с зеленью, и от этого вся беседка выглядела какой-то одичавшей в самом красивом смысле этого слова. Словно сад забрал её себе и украсил по собственному вкусу.              Даже воздух здесь был другим: густым и сладким от жасмина, тёплым, почти осязаемым. И вокруг стояла абсолютная тишина. Ни голосов, ни шагов, ни даже отдалённого гула Академии. Только ветер со стороны гор и шелест белых соцветий, как будто они прошли не через сад, а через невидимую границу, за которой все правила, уставы, иерархии и проблемы просто заканчивались.              — Ого, — только и смог сказать Чимин.              — Красноречиво, — отозвался старший, поднимаясь по ступеням.              Он сел на каменную скамью, тянувшуюся по внутреннему периметру беседки, откинулся на колонну и прикрыл глаза, как будто бывал здесь уже тысячу раз. Младший же потоптался ещё немного у входа, не зная, куда себя деть, и только потом осторожно сел на ту же скамью на приличном расстоянии от хищника.              Несколько минут они просто молчали. И оно не давило, как будто они проделывали так неоднократно. Поэтому оленёнок просто смотрел какое-то время на всю природу вокруг, прежде чем всё же не выдержал без всякого разговора и заговорил первым:              — Здесь всегда так пусто?              — Сюда никто не ходит.              — Почему?              — Потому что никто не знает, что это тут есть.              — Но ты же знаешь.              — А я знаю, — согласился омега, не открывая глаз.              — Так откуда?              Хищник приоткрыл один глаз и посмотрел на него с выражением, которое можно было бы перевести как «серьёзно?». Если бы ему поручили составить азбуку из человеческих эмоций в качестве модели он бы определённо выбрал этого таинственного омегу, который умел говорить, даже не раскрывая рта.              — Тебе в детстве не говорили, что задавать столько вопросов невежливо?              — Говорили, — честно признался Чимин. — Но мне это не особо помогло.              — Заметно.              Парень надулся, выпучив свои большие губы, но промолчал, старательно рассматривая лиловые цветы у ступеней. Незнакомец рядом снова прикрыл глаза, и на какое-то время беседку опять заполнила тишина, разбавленная только гудением какого-то насекомого.              Чимин искоса рассматривал человека рядом. При дневном свете, к тому же вблизи и без лунной мистики он казался другим. Если бы они не встречались только при странных обстоятельствах, он бы вполне сошёл за обычного студента старших курсов. В выходные им позволяли ходить в чём попало, так что на нём была простая белая футболка с серой фланелевой рубашкой сверху, которую развивал ветер, а с низу простые чёрные джинсы. Он выглядел слишком обычно, когда сидел вот так, с закрытыми глазами, где-то на краю обрыва, о котором, кажется, действительно никто и не знал. Его не брала уличная жара, ведь младший, сидя напротив, был одет лишь в шорты-бермуды и причудливую футболку с сеткой с длинными рукавами сверху, всё равно не очень-то справляясь с температурой. Но тот в отличие от самого парня был абсолютно спокоен, полностью погрузившись в какой-то свой мир. Ни один из известных Чимину хищников так себя не вёл. Те постоянно что-то демонстрировали: силу, статус, клыки, феромон. Этот же не демонстрировал вообще ничего, хотя был представителем гибрида одного из самых злых животных, которые в принципе существовали в мире.              — Ты молчишь слишком громко, — заявил незнакомец, даже не открывая глаз.              — А что случилось с оранжереей? — пожевав губу, всё-таки спросил младший.              — Сгорела.              — Но там же нет следов огня.              Тот помолчал немного, а потом повернул голову к нему. В его нечитаемых глазах что-то мелькнуло, похожее на слабый интерес, прежде чем он снова отвернулся.              — Ну как есть.              — Так что там случилось?              — Раньше рядом с ней был корпус ботаники, — ровно ответил тот, как будто говорил о погоде. — Но он сгорел, огонь распространился и дошёл и до оранжереи. Корпус потом перенесли, а её так и не трогали.              — Почему?              — Потому что всем было всё равно, — старший пожал плечами. — Это было больше пятнадцати лет назад. С тех пор она так и стоит.       Чимин нахмурился, прокручивая в голове то, что видел внутри. Возможно, в прошлой жизни именно он был тайным королевским инспектором и расследовал преступления императорского двора. Но эта история не отпускала его, даже если он не до конца понимал причин.              — Подожди, — он повернулся к незнакомцу всем корпусом. — Но там же растёт роза. Прямо посреди всего этого. Если там пятнадцать лет никого не было и всё сгорело, то откуда она?              — Оттуда.              — Это не ответ! — обиженно заявил младший.              — Другого нет, — парень даже не пошевелился. — Растёт и растёт. Просто выжила.              — Одна? Пятнадцать лет? В сгоревшей оранжерее, где даже не убирают? — омега смотрел на него с откровенным недоверием. — Так не бывает.              — Ну вот так, — отозвался будничным тоном. — Не бывает, но есть же.       Омега уже открыл было рот для следующего вопроса, их у него скопилось уже штук сорок, но вовремя прикусил язык. Что-то подсказывало ему, что этот человек выдаёт информацию так коротко, то и передозировка вопросами закончится тем, что его просто выставят из этого райского места и накажут больше никогда не приходить. Поэтому он честно молчал.              Целых, наверное, минуты две.              — А ты на каком курсе?              — Господи, — вздохнул хищник.              — Это простой вопрос!              — Стоило один раз помочь, — старший покачал головой, глядя куда-то вдаль, — и теперь ты достаёшь меня вопросами, как ребёнок-прилипала.              — Ничего я не такой! — вспыхнул Чимин, вскакивая со скамьи. — Не хочешь, и не разговаривай. Больно надо!              Он развернулся и решительно зашагал к выходу из беседки, всем своим видом демонстрируя смертельную обиду. За спиной раздался короткий негромкий смех, причём первый за всё время их знакомства. А после омега за его спиной сказал:              — Ну вот, я же говорю. Ребёнок.              Парень остановился на верхней ступеньке, так и не обернувшись. Он стоял так секунд десять, гордо выпрямив спину и ведя внутри себя ожесточённую борьбу между самолюбием и собственным интересом. И в этот раз самолюбие проиграло всухую. Омега развернулся, прошествовал обратно в беседку с самым уверенным лицом, на которое был способен, и сел на ту же скамью, но уже с другого конца, максимально далеко от хищника, как можно выразительнее давая понять, что он тут исключительно из-за красивого вида. Старший на это лишь хмыкнул, но комментировать не стал, продолжая сидеть как и сидел.              А потом случилось то, чего Чимин не ожидал совсем. Где-то между его вопросами и молчанием, когда омега уже почти смирился с ролью единственного говорящего, как хищник вдруг заговорил сам:              — Почему розовые?              — Что? — не сразу понял младший.              — Волосы, — старший даже не повернул головы, продолжая смотреть куда-то на горы. — Здесь так не принято. Ты либо очень смелый, либо очень глупый.              Парень моргнул. За все недели в Академии его волосы обсуждали десятки раз и за спиной, и в лицо, и с презрением, и даже с липким интересом, но впервые кто-то спросил почему. Не «когда перекрасишься», не «тебе разрешили?», а именно о причинах всего этого. Он открыл было рот, чтобы выдать привычное дерзкое «потому что захотел», но говорить так или врать почему-то не хотелось. Омега помолчал, подбирая слова, и заговорил медленнее обычного:              — Есть кое-что… о чём я не могу рассказывать, — осторожно начал он, ковыряя пальцем каменную скамью. — Ну, вообще никому. Скажем так: в моей жизни есть один человек, которого я терпеть не могу. И которого очень хотелось побесить. А он из тех, кто следует всем даже самым абсурдным правилам, — он дёрнул плечом. — Вот я и схватил краску назло ему. Думал, похожу неделю и потом верну свой натуральный цвет.              — И как?              — Не знаю, — честно признался омега. — Кажется, ему вообще всё равно.              — Почему тогда не смываешь?              — Это уже как-то тупо, — Чимин упрямо вздёрнул подбородок. — Получится, что я сдался. И он решит, что я красился только, чтобы его побесить. А я… — он запнулся, сообразив, что говорит уже совсем не то и не так, и закончил тише, — а мне они вообще-то нравятся.              Таинственный знакомый наконец повернул к нему голову. Смотрел на него какое-то время, ничего не говоря, пока в его нечитаемых глазах снова мелькнуло что-то.              — Понятно, — только и сказал он, отворачиваясь обратно к горам.              И Чимину почему-то показалось, что этому человеку действительно было понятно. Причём, возможно, куда больше, чем он рассказал. Но донимать вопросами в этот раз ему даже не хотелось. Так что он последовал примеру «соседа» по скамейке и направил свой взгляд на вид перед собой.              Они пробыли в таком положении ещё долго – Пак потерял счёт времени где-то между третьей и четвёртой попыткой разговорить соседа по скамье. Иногда у него получалось: он выяснил, что беседке больше ста лет, что дикий жасмин здесь никто никогда не трогал, он появился здесь как-то сам собой, и что лучшее время тут перед закатом, когда солнце опускается за деревья и всё вокруг становится золотым. Иногда не получалось: на вопросы о нём самом старший либо отвечал односложно, либо не отвечал вовсе, ведя себя так, словно вопроса и не было.              — Ты странный, — вынес он в итоге вердикт, болтая ногой. — Все хищники, которых я тут встречал, сразу начинали меня поучать или указывали на «моё место». А ты просто сидишь и даже разговариваешь со мной на равных.              — Разочарован?              — Нет, — Чимин задумался. — Скорее наоборот.              Незнакомец, который уже вроде как и не был таковым, посмотрел на него долгим нечитаемым взглядом, ничего не говоря. В нём не было ни насмешки, ни привычной отстранённости, как будто там было что-то другое, чему омега даже не смог подобрать названия.              — Ты слишком чистый для этого места, — произнёс он наконец.              — О чём ты? — оленёнок машинально оглядел свою форму в поисках пятен.              — Как-нибудь в другой раз, — уголок его рта дрогнул, но он так и не улыбнулся полноценно. Только поднялся со скамьи и посмотрел куда-то на просвет между деревьями, где солнце уже начинало клониться к скалам. — Мне пора.              И всё. Никаких объяснений, что значило «чистый», куда ему пора и увидятся ли они ещё. Он просто спустился по ступеням и пошёл через поляну к тропинке так же неторопливо и бесшумно, как и до этого, будто и вовсе растворялся. Младший смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри поднимается уже знакомая паника упущенного момента. Ещё секунда, и этот человек снова исчезнет, как исчез и в прошлый раз, и ищи его потом ещё три дня по всем корпусам.              — Подожди! — крикнул он раньше, чем успел подумать.              Тот остановился у самого края поляны, но так и не обернулся, просто ждал, пока тот продолжит.              — Как тебя зовут? — выпалил быстро омега. — Ты так и не сказал. Меня зовут Чимин. Пак Чимин.              Несколько секунд хищник стоял неподвижно, и омега уже успел решить, что ответа не будет, что сейчас он просто уйдёт, оставив его наедине со всем этим. Но потом старший чуть повернул голову так, что стал виден его профиль в предзакатном свете.              — Юнги, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Мин Юнги.              А потом шагнул дальше и исчез, как будто его здесь никогда и не было. Чимин остался сидеть в совершенно точно чужом секретном месте посреди одичавшего сада, глядя на то место, где только что стоял человек, и улыбался сам себе так широко, что сводило щёки.              Юнги.              Теперь у призрака было имя.              

***

             Омега просидел на том же месте ещё какое-то время. Сначала он убеждал себя, что просто настроится и пойдёт обратно, потом что уйдёт после того, как солнце начнёт садиться, а потом стало поздно что-либо себе доказывать, потому что начался закат. И Юнги не соврал: это действительно было лучшее, что он вообще когда-либо видел. Солнце медленно опускалось за скалы, и всё вокруг наливалось розовым золотом, заставляя их будто бы светиться изнутри.              Река далеко внизу вспыхнула на несколько минут расплавленной медной нитью, склоны гор из охристых стали почти багровыми, а потом свет начал медленно гаснуть. Омега сидел, обхватив колени, и смотрел на всё это, не в силах отвести взгляд. За всю свою жизнь, за все города и страны, в которых он успел пожить, он не видел ничего настолько красивого. И самым странным было то, что вся эта красота находилась в месте, которое он ненавидел всей душой.              Обратно он поплёлся уже практически в сумерках, с чувством выполненной миссии и глупой улыбкой, которая никак не хотела сходить с лица. Три дня поисков окупились сполна: у него было имя, настоящее тайное место и что-то, отдалённо похожее на начало хорошей дружбы, пусть и немного загадочной. Мин Юнги. Теперь узнать, кто он такой, будет проще простого – ему будет достаточно одного осторожного вопроса Хосоку, который знал в Академии всех, или пары минут в социальных сетях школы. Хотя, шагая по темнеющим дорожкам сада, Чимин уже поймал себя на мысли, что торопиться с этим почему-то не хочется. Было что-то правильное в том, чтобы узнавать омегу вот так, по крупицам, из его односложных ответов и необычного поведения, а не из собственно найденной информации о нём.

[ Who Do You Want – Ex Habit ]

      Он как раз огибал главный корпус, погружённый в свои мысли обо всём произошедшем, когда вместо того, чтобы продолжить свой путь обратно в общежитие, наткнулся на что-то слишком твёрдое.              — Ой, извините, я не… — начал он на автомате, поднимая взгляд.              И осёкся. Потому что на него сверху вниз смотрел никто иной как Чон Чонгук. Даже не так. Ненавистный Чон Чонгук, ради того, чтобы не видеть которого, он был готов абсолютно на всё. Тот был в чёрной рубашке с закатанными рукавами, официальных брюках и даже лакированных туфлях. С ещё влажными, видимо, после душа волосами. Который, чёрт возьми, смотрел прямо на него.              Альфа не отступал даже на шаг, продолжая смотреть на него, пока омега решил оглядеться. Они были на стоянке для преподавателей, где не было практически никаких машин. И просить о помощи в случае чего не было кого. Что не могло не огорчать, хоть он и не подал виду.              А потом он наткнулся взглядом на низкий карбоновый матово-чёрный спорткар, припаркованный совсем рядом. Он знал эту машину – пару лет назад альфа заказал себе эксклюзивную карбоновую модель Бугатти, которую делали специально для него в единственном экземпляре. Это буквально автомобиль, которым если и не всю, то часть Африки точно можно накормить. И что хуже – кроме них в округе не было вообще никого.              — Ну что же ты, — протянул альфа, наклонившись прямо к младшему, и уголок его рта пополз вверх. — Осторожнее надо, оленёнок. Так и покалечиться недолго.              И вся лёгкость этого вечера, все его тёплые впечатления и открытия испарились за долю секунды. Омега ненавидел даже тот факт, что им приходилось дышать одним воздухом, не говоря о большем. Чимин сощурился, фыркнул и, не отводя взгляда, произнёс одними губами очень отчётливо:              — Отвали от меня.              И Чонгук ухмыльнулся. А потом сделал шаг вперёд. Омега машинально отступил, а тот повторил, и ему пришлось сделать так снова, пока в какой-то момент он не упёрся поясницей в холодный карбоновый бок машины. Ещё один шаг, и альфа оказался вплотную, упираясь ладонями в крышу спорткара с двух сторон, отрезая любой путь к отступлению. Его тяжёлый феромон опустился сверху удушливой волной, и всё внутри Чимина инстинктивно сжалось, хоть и пытался сопротивляться чёртовой природе. Он ненавидел эту реакцию собственного тела едва ли не сильнее, чем самого Чонгука.              — Что тебе надо, блять? — прошипел он, нахохлившись и упрямо задирая подбородок, хотя сердце колотилось где-то в горле.              — Какие выражения, ай-яй-яй, — змей покачал головой с показным осуждением. — И так ты разговариваешь с будущим мужем, м?              — Ты мне не муж.              — Пока что, — легко согласился альфа, наклоняясь ниже. — Но это, как ты знаешь, вопрос времени. Так что советую начинать привыкать и хотя бы перестать делать вид, что не знаешь меня, куколка.              — Отвали от меня! — омега упёрся ладонью ему в грудь, безуспешно пытаясь отодвинуть от себя эту гору мышц хотя бы на сантиметр. — Что за хуйня вообще? Тебе заняться нечем? Иди трави кого-нибудь другого!              Вертикальные зрачки сузились – не зло, скорее с любопытством, как будто он находил в этом всём какое-то особое развлечение. А потом одна рука Чонгука оторвалась от крыши машины, и его пальцы сжали лицо омеги за щёки. Ему не было больно, но тот держал крепко, так что губы Чимина невольно сложились бабочкой. Он замычал что-то возмущённое, вцепился в чужое запястье обеими руками, но с тем же успехом можно было пытаться сдвинуть каменную колонну.              — Смотри-ка, — почти ласково произнёс альфа, разглядывая его лицо так внимательно, словно видел впервые. — Шипишь, царапаешься. А толку?              Он наклонился ещё ближе, не отпуская его щёк, и вертикальные зрачки заполняли собой всё поле зрения. Чимин почувствовал его дыхание на своих губах, и мозг, предатель, выдал единственный вывод, который напрашивался из всего этого, причём совершенно неутешительный. Омега зажмурился изо всех сил, весь превращаясь в один сплошной протест, даже если и не мог сделать ничего большего.              Секунда. Вторая.              Но ничего не произошло. Вместо поцелуя над ухом раздался довольный смех, и пальцы разжались, а ладонь Чонгука легко, почти небрежно отвела его от себя за плечо, отставляя парня в сторону.              — Зря стараешься, — сообщил альфа, глядя на его пунцовое от злости и стыда лицо с нескрываемым удовольствием. — Целовать тебя я не собираюсь, — он обошёл машину, открыл дверь и, уже опускаясь в низкое кресло, закончил. — По крайней мере пока.              Он помолчал недолго, прежде чем добавить:              — И запомни, оленёнок, мой муж не ругается матом.              А потом дверь захлопнулась прямо перед носом омеги. Двигатель отозвался глухим утробным рыком, от которого завибрировал, кажется, сам асфальт, и спорткар плавно тронулся с места, оставляя Чимина стоять посреди пустеющей стоянки с горящими щеками, трясущимися от ярости руками и отчаянным желанием швырнуть чем-нибудь тяжёлым вслед удаляющемуся автомобилю.              Мерзкий.              Самовлюблённый.              Настоящий мозазавр!              Он выдохнул сквозь зубы, разворачиваясь в сторону своего корпуса, и зашагал прочь, мысленно перечисляя все кары небесные, которые обязаны были однажды настигнуть Чон Чонгука. Но чем дальше он шёл, тем отчётливее понимал, что с ним что-то не так. Сначала он списал это на злость – от неё у него и раньше звенело в висках. Потом на духоту вечера. Но к дверям корпуса он подходил уже с неприятной ватной слабостью во всём теле: ноги стали тяжёлыми, в затылке разливалось глухое давление, а к горлу словно подкатывал ком как при начинающейся простуде. Весь его прекрасный день стремительно тускнел под этим мутным самочувствием и ужасном настроении от встречи с альфой. Так что ему оставалось дойти до комнаты, принять душ и лечь спать, пытаясь унять раздражение и простуду одновременно.       

***

             

[ Angel – Massive Attack, Horace Andy]

             Особняк Чонов находился в часе езды от Канджу, посреди практически собственной долины, отгороженной от остального мира высокой каменной стеной и системой безопасности, которой позавидовала бы резиденция любого президента. Никаких табличек, никаких указателей или дополнительных обозначений на карте. Вооружённая охрана на въезде, вторая линия у внутренних ворот, третья по периметру самого дома. А за всем этим ещё и идеальный сад с подстриженными деревьями, зеркальной гладью бассейна и павлинами, лениво расхаживающими по газонам, как живые украшения, которых никто никогда не гладил. Последним особенно хвалились перед гостями родители Чонгука, когда как сам альфа терпеть не мог весь этот лишний пафос. Даже если сам ехал в это время в собственном эксклюзивном спорткаре стоимостью в несколько таких особняков, если не больше.              Альфа привычно вёл машину по длинной подъездной аллее и чувствовал, как с каждым метром внутри него что-то привычно каменеет. Он ненавидел это место. У него была своя квартира в центре Канджу, даже глупая комната в Академии, и ещё с десяток мест по всей Тенере, где он мог переночевать, и ни одно из них не вызывало у него этого глухого желания развернуться и уехать обратно. Только это – дом, в котором он родился и в котором ему не было места уже очень давно. Или вообще никогда не было.              Внутри особняк был таким же, как и снаружи: холодная безупречная роскошь, растянутая на три этажа. Корейский антиквариат вперемешку с европейским, селадоновые вазы эпохи Корё рядом с французскими консолями и шёлковыми ширмами напротив фламандских гобеленов. Каждый предмет стоил состояние и каждый был выбран не потому, что нравился, а потому, что «должен был здесь стоять». Идеальный свет, идеальная температура, идеальная тишина – здесь было принято лишь идеальное, а всё остальное не проходило жесткий отбор ядовитых змей. В этом доме даже все семейные фотографии были искусственными с пластиковыми лицами и неестественными взглядами. Ни детских рисунков, ни забытой чашки, ни следа того, что в этом доме кто-то живёт, а не просто присутствует. Что-то вроде дорогого ухоженного музея династии Чон, где главными экспонатами были сами родственники альфы.              Его вызвали сюда ещё утром. Никто не приглашал его, если уж на то пошло – секретарь отца прислал короткое сообщение с наказом явиться лично. «Семейные обеды», как называл это Гёнхо, были чем-то вроде прикрытия, только для того, чтобы вызвать Чонгука для доклада прямо к себе домой. Они случались только тогда, когда отцу было что-то нужно, и декорация из жены, детей и фарфоровых сервизов требовалась ему только как начало для будущего разговора. А учитывая события последних недель, догадаться о теме этого разговора было несложно. Отец собирался проверить, действительно ли его сын оставил дело с грузом, как ему было велено. И то, что ради этой проверки Чонгука вытащили в особняк лично, вместо привычного звонка или вызова в офис, было даже интересно.              Настолько интересно, что он почти не сопротивлялся.              К обеду он, разумеется, опоздал. Специально приехал ровно на двадцать минут позже, чтобы все успели сесть за стол и почувствовать раздражение, но недостаточно, чтобы это можно было назвать открытым неуважением. Это была его маленькая традиция, единственное развлечение, которое он мог себе позволить в этих стенах: смотреть, как идеально выстроенный порядок его семьи даёт трещину от одного пустого стула. Хотя вряд ли им надо было к этому привыкать.              Двери столовой перед ним открыла прислуга, склонившись в поклоне. Внутри всё было как всегда: длинный стол, за которым могло разместиться человек тридцать, накрытый на семерых, приглушённый свет, охрана у дверей с каменными лицами и его семья, рассаженная по негласному протоколу. Отец во главе стола, мать по его правую руку, а дальше дети по старшинству.              Всё семейство змей обернулись на звук открывшихся дверей одновременно, но все отреагировали по-разному, каждый раз потешая Чонгука как в первый. Минсо посмотрела на него с холодным укором, не сказав ни слова. Гёнхо не взглянул вовсе, только пальцы его на секунду сжали приборы чуть сильнее. Юнхэ демонстративно уставился в свою тарелку, поджав губы с таким видом, словно в столовую внесли что-то дурно пахнущее. Тринадцать лет, а презрение в исполнении среднего брата уже было отточено до золотых стандартов семьи Чон. Сихён замер с вилкой на полпути ко рту и так и застыл, глядя на Чонгука круглыми глазами, в которых страх и восхищение смешались в привычной пропорции. Дахэ единственная даже не подняла головы, просто продолжила есть с идеальной осанкой и идеально ровным лицом, и только по напряжённым плечам выдавая то, что появление младшего брата она заметила прекрасно, как и все остальные.              А потом раздался грохот отодвигаемого стула.              — Хён!!!              Ёнджэ выкарабкался со своего места со скоростью, на которую способны только шестилетки, чуть не свалив по дороге стаканы рядом, и понёсся через всю столовую, топоча по паркету.              — Ёнджэ, — голос Минсо разрезал воздух словно нож. — Сядь на место. Сколько раз тебе повторять – за столом не шумят.              Но малыш даже не притормозил. Он добежал до Чонгука и вцепился в его ногу обеими руками, задрав голову и сияя так, словно ему только что подарили весь мир разом. И альфа, который секунду назад входил в эту столовую с лицом, от которого шарахались взрослые вооружённые мужчины, наклонился и подхватил брата на руки одним лёгким движением.              — Привет, мелкий.              — Ты так долго не приезжал! — Ёнджэ немедленно устроился у него на руках как на законном месте и вцепился в его плечо. — Я тебя ждал-ждал, а ты всё не ехал, а я уже почти решил, что ты…              — Ёнджэ, — на этот раз голос матери прозвучал тише и оттого страшнее.              Малыш осёкся на полуслове и втянул голову в плечи, но с рук не слез, только покрепче вцепился в чёрную рубашку старшего брата. Чонгук скользнул взглядом по столу, по всем этим идеально ровным спинам и поджатым губам, и почувствовал, как внутри разливается знакомое веселье.              Вот теперь он был дома.              — Прошу прощения за опоздание, — произнёс он тоном, в котором не было ни грамма извинения. — Пробки.              — Пробки, — медленно повторил Гёнхо, впервые поднимая на него взгляд.              На трассе, ведущей к особняку, не могло быть ни одной лишней машины километров на пятьдесят вокруг. Эт было настолько же нереалистичной причиной, как если бы Чонгук вдруг заявил, что у него началась течка. Но именно поэтому змей и выбирал из раза в раз только одну причину для своего опоздания, устраивая выводящий из себя цирк.              — Ужасные, — подтвердил альфа с ухмылкой на лице.              Он неторопливо прошёл вдоль стола к своему месту (как удивительно) самому последнему в самом конце стола. И вместо того, чтобы согнать брата, просто усадил Ёнджэ на свой стул, а сам опустился на соседний, переставив приборы одним небрежным движением. Прислуга у стены переглянулась, не зная, следует ли им вернуть всё как было, или же в этот раз Минсо не станет на них орать за это. Но в итоге никто так и не вмешался.              Ёнджэ, оказавшись за столом рядом с любимым братом, мгновенно забыл все материнские предупреждения и ожил:              — Хён, а у меня новая гувернантка! Госпожа Пэ уехала, а новая строгая, но она разрешает рисовать после уроков, а ещё я видел в саду бабочку, вот такую огромную, — он развёл ладошки на ширину, соответствующую скорее орлу, — синюю! А ещё я умею читать теперь, я сам прочитал слово, длинное, «ди-но-завр», представляешь, там девять букв, я сам посчитал…              — Ёнджэ, – мертвенно спокойный голос Гёнхо действовал на него в любой ситуации.              Малыш замолчал мгновенно, прямо на середине вдоха, и весь как-то разом стал меньше. А за столом так никто не пошевелился. В этом доме не терпели всякой жизни, а тем более Чонгука, так явно об этом намекая своим поведением.              — За едой не разговаривают, — ровно произнёс отец, не глядя на младшего сына. Он поднял руку, и от стены беззвучно отделилась женщина из прислуги. — Уведите его. Ему пора заниматься.              — Но я уже занимался сего… — ребёнок осёкся, так и не закончив, под строгим взглядом отца семейства.              Он сполз со стула сам, не дожидаясь, пока к нему подойдут. И уже у самых дверей обернулся, найдя глазами Чонгука, и помахал ему быстро, пока никто не видит. Альфа едва заметно кивнул в ответ, и двери столовой закрылись за детским затылком, отрезая от этой комнаты единственное живое, что в ней было.              Обед потёк своим чередом в полной тишине, которую тут называли семейной атмосферой. Приборы касались фарфора почти беззвучно, прислуга меняла блюда, скользя вдоль стола как тени, и какое-то время единственными звуками в столовой были стук ножей и мерное тиканье напольных часов где-то в углу. Чонгук ел неторопливо, не поднимая взгляда, и ждал. Он знал этот сценарий наизусть: сначала молчание без всякого участия, потом светская часть, потом стол постепенно опустеет и начнётся то, ради чего его сюда вызвали.              — Кстати, — произнёс средний брат, аккуратно промокнув губы салфеткой. — На прошлой неделе у нас в среднем корпусе выступал господин Квон, из совета попечителей. Рассказывал о репутации Академии и о том, как важно её беречь, — он сделал крошечную паузу, глядя строго в свою тарелку. — Говорил, что достаточно одного студента, чтобы испортить то, что строилось сто семьдесят лет. Все почему-то сразу подумали об одном и том же человеке. Интересно, почему.              Юнхэ было тринадцать, но каждый раз при их встрече он делал одно и тоже – пытался уколоть Чонгука, выставить ещё хуже, чем он был, или метнуть очередной нож в спину. Издержки их семьи, где абсолютно каждый был представителем ядовитых змей. В ответ на действия сына Минсо лишь улыбнулась уголками губ, не отрываясь от бокала с водой, тем самым выдавая то, кто именно натаскивал подростка на подобные выпады. Сихён же вжал голову в плечи и принялся с удвоенным усердием ковырять вилкой в тарелке, всё-таки побаиваясь брата.              — Действительно интересно, — легко согласился Чонгук, отрезая кусок мяса. — Может быть, если репутацию чего-то столь значительного можно испортить одним студентом, то дело совсем не в студенте, как считаешь? — снисходительно спросил он, подняв взгляд на брата.              Юнхэ только поджал губы и больше не произнёс ни слова до конца обеда. Пока остальные продолжали трапезу так, будто ничего не случилось.              Может, Чон и был самым что не на есть настоящим мудаком, который только и делал, что бесил собственную семью при каждом удобном случае, но всё это было слишком глупым, чтобы в действительности реагировать на это. Он здесь не ради этого. К тому же счёт 1:1 был приемлем.              Спустя какое-то время разговор за столом всё же завели. Так происходило каждый раз, когда после первой смены блюд «любящие родители» словно вспоминали, что за столом сидит их собственная семья, начиная разговаривать с детьми. Со стороны это, наверное, даже могло выглядеть нормально. Мать спрашивает у дочери о работе, интересуется оценками сыновей, отец изредка уточняет детали или даёт советы. Если бы только сам альфа не знал, насколько это всё фальшиво. Чонгук давно перестал понимать, для кого именно они играли в это, если посторонних в столовой никогда не было. Может, для самих себя. Или для слуг дома. В любом случае он терпеть не мог представлений и всячески старался избегать своего участия в этом.              — Дахэ, как продвигается твоя практика? Господин Чха отзывался о тебе очень лестно на прошлой неделе, — его мать поинтересовалась у дочери.              — Всё нормально, — ровно ответила та, не поднимая головы от тарелки. — Господин Чха предложил мне вести направление самостоятельно со следующего месяца.              — Прекрасно, — кивнула Минсо, поднимая уголки губ. — Их семья уже интересовалась у меня о тебе. Продолжай в том же духе.              Продолжай в том же духе, дочь. Я планирую устроить твою свадьбу с их сыном, так что тебе следует стараться усерднее и показать свои лучшие стороны перед тем, как мы заключим сделку, – осталось недосказанным, но понятным. Дахэ поджала губы, на секунду оторвавшись от разглядывания еды, чтобы столкнутся с каменным взглядом матери, и опустить глаза обратно, так и не найдя в себе сил, чтобы сказать что-то против.              Чонгук неторопливо отрезал кусок мяса, сразу же отправляя его в рот и медленно прожевывая. Его сестра всегда была такой – даже если внутри его сестры было сопротивление размером с Атлантический океан, омега никогда не говорила ничего матери, не сопротивлялась и не высказывала своё мнение, из-за чего и являлась «любимицей». А сама Минсо была отличной шахматистской, играя жизнями всех вокруг, даже собственных детей, как простыми марионетками. Её никогда не интересовало, что кто из них думает, пока это не становилось необходимым для следующего шага очередного плана.              Дахэ было двадцать пять, каждый из которых она провела как протеже матери, выполняя её поручения тут и там. В отличие от младших она была единственной, кто застал то, что произошло, и Чонгук прекрасно помнил её другой. До того, как всё изменилось, Дахэ замечала его существование, не делала из него монстра и убийцу, не сторонилась и не прятала глаза, проходя рядом. Она обожала таскать маленького альфу за собой, наряжать, расчёсывать, усаживать рядом и что-то увлечённо рассказывать – постоянно играла с ним как с куклой, хотя Минсо запрещала ей и кричала каждый раз, когда заставала. Это было единственное время, когда его сестра вела себя по-настоящему: не выверяя каждый жест, не оглядываясь на мать, не пытаясь заработать очередное снисхождение. Обычная маленькая девочка, которая могла испытывать человеческие эмоции хоть изредка, в остальное время напоминая робота, что усердно тренировался под чутким наблюдением их матери.              А потом Дахэ, единственная из всех детей, кроме самого Чона, кто видел это своими глазами, отвернулась так, словно верила во всю эту чушь, которую распускали их собственные родители. Иногда, очень редко, альфа ловил в её взгляде что-то, отдалённо похожее на сожаление в секундную трещину образа идеальной послушной дочери образцово-показательной семьи. Но он давно перестал придавать этому значение. Он прекрасно знал, какая она. Поставь её перед выбором – родители или он – и омега даже не задумается, чтобы вставить ему нож в спину. Сожаление в её исполнении было чем-то вроде попытки быть как все, подходить под ситуацию, но он уже даже не был уверен в том, что сестра была способна на что-то такое по-настоящему.              Однажды мать даже поручила ей проверить, не ведёт ли младший брат тайных дел за спиной семьи. Ей нужно было провести что-то вроде внутреннего аудита его дел, не привлекая к себе лишнего внимания, а потом доложить родителям, не поставив в известность самого Чонгука обо всём этом. Проблема заключалась лишь в том, что в отличие от них он не жаловался на скудный интеллект, а ещё считывал чужие эмоции ещё до того, как они успевали сформироваться у других людей.              Минсо хотела знать не столько про Чонгука, сколько про то, как поведёт себя сама Дахэ. Вот только, к сожалению для самой омеги, он включился в это с удовольствием, обожая покер. Он скармливал ей ровно то, что было выгодно ему самому, дозированно и правдоподобно, попутно проверяя её так же, как мать проверяла его. Дахэ собрала всё до крошки и слила сразу и абсолютно всё, что нашла. Точнее, всё, что он позволил ей найти.              Отец тогда был вне себя и уже готовился спустить с младшего сына все шкуры, когда Чонгук спокойно выложил на стол доказательства того, что результаты сестринской «проверки» – недостоверный мусор от начала и до самого конца. Дахэ тогда впервые за долгие годы посмотрела на него прямо, и в этом взгляде не было ни сожаления, ни дешёвой отстранённости – только чистое понимание того, что младший брат обыграл её и глазом не моргнул. Так что с тех пор подобных поручений ей не давали. И, наверное, последним разом, когда они пересекались вне «семейных обедов» в окружении остальных членов семьи.              — Юнхэ, — выдернула из мыслей Минсо, переводя взгляд на среднего сына. — Каковы результаты твоих промежуточных экзаменов?              — Ничего сложного в промежуточных не было, — маленький альфа пожал плечами, откладывая приборы. — Хотя остальные почему-то жаловались.              Нож Чонгука с громким мерзким скрежетом прошёлся по фарфору, и в тишине столовой оглушал барабанные перепонки ещё сильнее. Ко всему прочему ещё и привлекая к себе всеобщее внимание.              — Прошу прощения, — произнёс он, хотя уголки его губ дрогнули в ухмылке. — Больше такого не повторится.              Чон Минсо задержала на нём взгляд на пару секунд, прежде чем вернутся к среднему сыну и продолжить свою холодную речь:              — Господин Хван сказал мне, что по мировой экономике ты второй, — заметила мать, не меняя интонации.              И это даже не было вопросом. И упрёком формально тоже не было – она констатировала факт, который уже знала и не сомневалась в его правдивости, так как проверяла лично. Если отец в большей мере руководил их делами бизнеса, но их мать профессионально занималась подготовкой неких существ без чувств, которые были обязаны делать лишь то, что им прикажут, не имея собственного мнения.              Юнхэ на секунду замер, теряясь в собственном положении, и Чонгук с ленивым интересом наблюдал, как брат ищет правильный ответ. Оправдания бы тут не подошли, закапывая его сильнее. А значит ему непременно нужно было найти виноватого или придумать что-то иное, но брат на такое не был способен.              — Наш разрыв – полтора балла, — наконец произнёс подросток. — К итоговым его не будет.              — Хорошо, — Минсо кивнула и сделала глоток воды, как будто всё это не было сплошным предупреждением.              Юнхэ выдохнул почти незаметно и снова взялся за приборы, как будто ничего и не было. Чонгук мог бы поспорить на что угодно, что его брат уже неделю не спит из-за этих полутора баллов и что тот, кто занял первое место по мировой экономике, сильно пожалеет об этом к итоговым экзаменам. Не потому, что экономика хоть как-то влияла не его жизнь или получала особое внимание от родителей. А потому, что его брат физически не переносил, когда кто-то оказывался лучше него.              Он вообще был занятным экземпляром их семейного террариума. Из всех детей Чонов он единственный искренне верил в то, что весь этот антураж вокруг – вершина мира, а фамилия Чон – доказательство собственного превосходства, выданное ему при рождении. Альфа не боялся родителей, как Сихён, не прятался за послушанием, как Дахэ, он восхищался всем этим… Правилами, иерархией, холодом. Его собственным местом внутри всего этого. Юнхэ мог часами проводить время в собственных фантазиях на счёт того, что он и есть ориентиром мира, выходец из семьи императоров или то, что он возглавляет буквально весь мир. Он свысока смотрел даже на детей других главенствующих семей, что в его тринадцать было такой же глупостью, как если бы он устроил военный переворот или что-то в этом духе.              А ещё его средний брат ненавидел самого Чонгука. Причём абсолютно искренне, и был из-за этого, пожалуй, честнее, чем кто-либо ещё за этим столом. Старший брат был единственной ошибкой в его идеальной картине мира, ходячим оскорблением всего, во что Юнхэ верил: наследник, которому досталось всё. И титул, и внимание отца, и даже страх всей Тенере. Но всё ушло к тому, кто смел не ценить ничего из этого по мнению самого тринадцатилетки.              Чон был тем, кто постоянно «позорил» их фамилию своими выходками и совсем не заботился о том, что скажет семья. Он носил своё положение как старую футболку, давно выцветшую из-за длительной носки, в то время как сам Юнхэ отдал бы что угодно даже за десятую часть от этого. Каждое «недостаточно», сказанное отцом старшему сыну, средний слушал с плохо скрываемым наслаждением. Каждый скандал вокруг Чонгука коллекционировал как трофеи. И каждый раз незаметно бесился, когда понимал, что даже провалы старшего брата обсуждают больше, чем его собственные успехи и достижения.              Чонгук отпил воды, пряча за стаканом усмешку. В этом и была вся суть Юнхэ, которую тот сам, кажется, не осознавал: он мог получить хоть сто первых мест подряд, но взгляды за этим столом – и во всей Тенере – всё равно были прикованы к тому, кто по мнению собственной семьи был настоящим монстром и чудовищем, без единой слабости или «стопа», недостойный ничего, что имел. И с этим средний Чон сделать ничего не мог.              Но альфа прекрасно знал о его ненависти. И о мелких пакостях и слухах, которыми его брат подкармливал СМИ в округе, и о том, как тот бежал первым доносить на брата отцу, если узнавал хоть что-то его порочащее. Но он не делал с этим ничего, предпочитая наслаждаться плодами ненависти ребёнка, который решил поставить себя во главу мира. Этот мальчишка даже не знал о том, как на самом деле устроен этот самый мир, но уже смел провозглашать себя императором и ненавидеть всех вокруг. Юнхэ был слишком маленьким и слишком беззубым, чтобы тратить на него хоть что-то. Все его уколы были не похожи даже на укус мамбы, не говоря уже о большем. Что было интересно, ведь яд в теле маленького мальчика уже должен был проявится – то, что приносит слишком много шрамов и боли во время подросткового возраста любого ядовитого вида змей. Маленький Чонгук взрослел слишком рано и проходил через это в 10, его старший брат в 12, но, скорее всего, Юнхэ просто ещё не вступил на путь взросления и даже не догадывается о том, какие адские боли ждут его дальше. Всё, что он делал, было схоже на укус комара или надоедливую летающую муху рядом, не представляя из себя ничего серьёзного. Может быть, когда он пройдёт через все этапы своего пубертата и обретёт настоящие клыки, играть с ним в шахматную партию станет интереснее, но пока всё становилось неинтересным ещё до её начала.              От мыслей его отвлёк звон, раздавшийся внезапно по всему помещению. Слуги уже суетливо убирали разлитый на белоснежные скатерти соус рядом с Сихёном, пока сам альфа нервозно пытался им помочь, вытирая всё салфетками, и тем самым превращая всё в ещё большую грязь.              — Я… — он вскочил, схватил новую салфетку и начал промакивать пятно торопливо и слишком бестолково, размазывая соус ещё шире. — Простите, я сейчас, я не хотел…              — Сядь, — сказал Гёнхо, не повышая голоса и никак не выдавая своего раздражения, кроме горящих глаз, смотрящих прямо на сына.              Альфа сел так резко, будто у него подрубили колени, всё ещё сжимая мокрую салфетку в кулаке. Всё время, пока Чонгук тут, он видел потрясывающиеся руки младшего, так что удивляться пролитому соусу было бы даже странно, но всё дело было в родителях. В их абсолютном помешательстве на том, что было хорошо, что плохо. Бредовой системе оценки и абсолютном маразме по отношению к собственным детям.              В какой-то момент отец остановил прислугу коротким движением руки, пока расплывшееся пятно так сильно выделялось посреди всей идеально выверенной чистоты и блестящих приборов.              — Бесполезный, — произнёс старший альфа, глядя прямо на сына. — Настолько неспособен ни на что, что даже поесть нормально не можешь?              — Я-я всё… — начал Сихён почти шёпотом.              — Мне доложили, что тебя не было на стрельбах, — отец продолжил, даже не давая ему закончить, словно сын вообще ничего не говорил. — Уже во второй раз, — Гёнхо сделал паузу. — Ты же в курсе, что тебе за это будет, Сихён?              После вопроса Гёнхо в столовой воцарилась настолько пугающая тишина, что у кого-то, кто случайно бы зашёл к ним в этот момент, подкосились бы поджилки. Их отец никогда не пытался быть «хорошим папой», хотя бы даже задуматься о сопереживании или поддержке. Всё, что его волновало – результат. Он принимал лишь первое место, всё остальное считая уделом слабаков. Он не терпел слабости, выходные или праздники, абсолютно всегда ведущий себя одинаково – прямо как сейчас с его братом. В этом доме его не боялся лишь один человек, тот, кто показательно опаздывал на встречи с ним, не выполнял его прямые поручения, если не видел в этом смысла и дерзил на каждом шагу.              Но Сихён был не таким. Маленький альфа был другим, отличался от альф их семьи, слишком мягкотело относясь ко всему вокруг. Даже если он и пытался соответствовать требованиям родителей, его собственное мнение было далеко от этих навязанных правил морали. Может, мелкий и не обладал стальными нервами в купе с абсолютным отсутствием любых чувств и эмоций, в отличие от Чонгука, но явно не собирался им следовать всю свою жизнь, не выходя в отрытую конфронтацию.              Все присутствующие отвлеклись от своих тарелок, разом направляя взгляд на альфу. Одиннадцатилетний Сихён смотрел в пятно на скатерти и молчал, краснея ушами, пока под столом он прятал вновь возобновившуюся дрожь в руках.              — И что же тебя сподвигло на то, — тем же ровным тоном продолжил отец, — чтобы прогуливать, можно мне поинтересоваться?              — Мне не нравится стрелять, — выдавил мальчик еле слышно.              — Громче.              — Мне… — альфа поднял голову, и его глаза уже блестели. — Мне не нравится. Я не могу…              — Не могу, — повторил Гёнхо брезгливо. Он неторопливо отложил приборы и посмотрел на сына так, словно тот был ему слишком мерзок. — Посмотри на себя. Слабак, который даже не может взять в руки оружие. Ты альфа или кто вообще? Потому что ведёшь ты себя по-омежьи.              Сихён вздрогнул всем телом. По его лицу было видно, что он держится из последних сил. Его губы были сжаты добела, подбородок ходил мелкой дрожью, а взгляд намертво прикован к пятну на скатерти, потому что если бы поднял снова, точно бы расплакался прямо здесь за столом. И тогда всё стало бы для мелкого ещё хуже раз в десять.              — Ты позоришь эту семью, — Гёнхо не повышал голоса. — Стрельба – это минимум, который обязан уметь любой Чон. Твой прадед в твоём возрасте уже сопровождал поставки, а ты не в состоянии простоять урок на полигоне, — он окинул сына оценивающим взглядом, после меняясь в лице, как будто съел лимон. — На что ты вообще годен? Ни характера, ни выдержки, абсолютно бесполезный. Даже поесть нормально не можешь.              Вся прислуга у стены смотрели строго в пол. Они были научены этому с самого начала их работы в этом доме. Чоны – не просто ядовитые хищники, способные убить с десяток людей за пару минут. Если тебе и правда дорога жизнь, тебе следует забыть всё, что ты видел или слышал в этих стенах. А если нет – любого ждала одинаковая участь. Человеку не давали и двадцати четырёх часов «форы», чтобы своеобразные догонялки были веселее. Просто убирали ненужных свидетелей быстрее, чем закипит чайник.              Юнхэ же наблюдал за экзекуцией брата с плохо скрываемым интересом, почти не жуя, чтобы не пропустить ни слова. Дахэ разглядывала собственный бокал с таким усердием, словно на его дне было написано расписание её жизни на год вперёд. А Чонгук лишь молча наблюдал за всем, не имея никакого настроения в том, чтобы влезать во всё это.              — Я спрашиваю, — продолжил Гёнхо, — что ты вообще можешь сделать?!              Сихён открыл рот. Но потом сразу же закрыл. Его подбородок уже дрожал совершенно откровенно, а первая слеза сорвалась с ресниц раньше, чем он успел её удержать, скатываясь по подбородку.              Мальчик резко отодвинул стул, вскочил, чуть не запутавшись в собственных ногах, и, так и не подняв ни на кого глаз, почти бегом бросился к дверям.              — Сихён, — голос Минсо окликнул убегающего сына. — Вернись за стол. Немедленно.              Но двери уже открылись перед ним, и детские шаги простучали по мрамору холла, срываясь на бег. Мать начала подниматься со своего места, её лицо не выражало ничего, кроме намерения вернуть сына и усадить обратно, чтобы тот перестал её позорить, но отец обратился прямо к ней:              — Оставь, — он вернулся к еде, даже не взглянув альфе вслед. — Я не намерен обедать рядом с недоальфой, распускающим сопли из-за пары слов.              Омега посмотрела на него пару секунд, так ничего и не сказав. А потом опустилась обратно, расправила салфетку на коленях и сделала глоток воды, будто ничего не произошло. За столом снова стало тихо, только напольные часы в углу продолжали мерно отсчитывать чужое время. Чонгук неторопливо дожевал, глядя, как его семья в принципе ведёт себя как и всегда.              — К слову, — Минсо промокнула губы салфеткой и посмотрела на дальний конец стола, впервые за весь обед обращаясь к альфе напрямую. — В следующем месяце от Чонга Хвэ мы открываем сезонную выставку в Канджу. Я рассчитываю, что ты появишься там в подобающем виде в отличие от прошлого раза.              — В прошлый раз я был в подобающем виде, — заметил парень, не отрываясь от своего стакана.              — В прошлый раз ты уехал через двадцать минут, оставив дочь министра культуры стоять посреди зала одну.              — Значит, моя компания была слишком скучной, — выдохнул он печально, как будто в действительности сожалел об этом хоть на миг.              Но его мать не удостоила это ответом, лишь сделала глоток воды, и по её лицу невозможно было понять, записала ли она его слова в очередной список претензий или ей было попросту всё равно. Весь этот разговор был сплошным фарсом лишь для того, чтобы в итоге заставить его отчитываться перед ними обо всех курируемых им делах компаний.              Первой поднялась Дахэ, сбегая с поле боя как и всегда. Её телефон, лежавший экраном вниз рядом с приборами, коротко завибрировал, на что она сразу же среагировала, бесшумно поднимаясь со своего места:              — Извините, — она встала из-за стола. — Господин Чха просил подготовить материалы к понедельнику, так что мне нужно работать.              — Конечно, — кивнула Минсо одобрительно. — Не засиживайся допоздна.              Сестра поклонилась родителям, скользнула взглядом мимо младшего брата, так и не посмотрев ему в глаза, и вышла. В отличие от Юнхэ, который уходить не спешил. Он давно закончил есть и теперь сидел, растягивая остатки десерта. Как бы там его брату ни хотелось смотреть воочию, как Чонгука будут отчитывать, вход на такое представление ему всё ещё был запрещён.              — Юнхэ, — произнесла их мать, даже не поворачивая головы. — Тебе пора идти к себе.              — Я ещё не закончил, — попытался остаться младший с ложечкой в руке.              — Уже закончил, — сказал вместо матери Гёнхо, отрезая любые препирания после.              Ещё несколько секунд альфа смотрел в свою тарелку, пока в его голове шла ожесточённая внутренняя война, прежде чем он согласился с собственным проигрышем и отложил приборы. Он ещё пожелал родителям приятного вечера, напрочь проигнорировав брата, отправляясь в свою комнату.              Стоило дверям закрыться вслед за ним, как отец коротко повёл рукой, и прислуга покинула столовую вслед за детьми, забирая с собой всё лишнее и оставляя только кофе. И в комнате сразу стало тихо совсем иначе. Как будто тучи сгустились прямо в помещении, грозя обрушиться прямо на Чонгука в ближайшее время.              Старший неторопливо откинулся на спинку стула, пробуя напиток. Минсо взяла свою чашку и устроилась чуть боком, даже не собираясь влезать в их разговор без острой необходимости. Её роль образцовой матери закончилась, так что больше ей не надо было притворяться, что ей хоть на минуту интересны дела её детей, а не собственная репутация и постоянно пополняющиеся цифры на счёте.              Гёнхо же не торопился. Он сделал глоток кофе, поставил чашку на блюдце без единого звука и посмотрел на сына так, будто он уже убил десятерых прямо перед его глазами, совершив при этом сотню ошибок, а теперь должен был выслушать разбор собственных ошибок и никогда больше их не допускать.              — Что с переговорами? — наконец произнёс он.              Для обычного мира семья Чон была кем-то вроде старейшей династии Тенере, которые владели одним из самых известных ювелирных домов – Чонга Хвэ. Ювелирный дом с многовековой историей, бутиками в каждой столице мира и коллекциями, которые носили жёны президентов и наследницы промышленных империй. Семья, которую постоянно ставили в пример остальным, постоянно оказывалась на страницах СМИ, а журналисты пытались урвать хотя бы немного их времени для очередной статьи о них на страницах своего издания.              Только вот всё это было лишь глянцевой обёрткой, отполированной до такого состояния, что смотреть на них настоящих было сравнимо с просмотром фильма ужасов. Они действительно владели Чонга Хвэ, изготавливая самые лимитированные украшения с редчайшими камнями безупречного происхождения. Проблема заключалась в том, что настоящая деятельность семьи только на пять процентов состояла в ювелирном доме. Всё остальное шло вне видимости простых обывателей и тщательно скрывалось уже с сотню лет: оружие, нефть, металлы – всё, что рождала земля Тенере, продавалось за бешеные деньги на чёрных рынках по всему миру, а заправляли всем этим Чоны, имея такой же безукоризненный авторитет как и среди «белого» рынка.              Каждая война, о которой писали мировые издания сс скорбью на первых полосах, каждый «локальный конфликт», каждая нестабильность в любой точке карты – всё это где-то в своей цепочке обязательно проходило через них. Мир скорбел, пока Чоны считали размер пополнений на своих счетах. Пока их ювелирный дом дарил исключительное колье, попадающее в историю ювелирного дизайна, их настоящая империя продавала частным военным организациям оружие, способное истребить часть всего земного шара, на миллиарды.              Для поддержания всей этой империи нужен был стальной характер. Не лицо, не связи и не цифры айкью в результатах теста. А характер, безупречный характер без слабостей, за которые в их мире убивали сразу же. Тот, кто будет готов не просто быть жестоким, а стать самим воплощением настоящей жестокости. Кто-то, кто с юных лет должен светиться на обложках деловых изданий, с блистательной репутацией, который ко всему прочему ещё способен убить любого, даже не шелохнувшись. Чонгука готовили к этому всю жизнь. Как и любого наследника подобной семьи.              По-настоящему его детство закончилось в тринадцать. Хотя, если быть честным с самим собой, оно и не начиналось. Просто до тринадцати у него хотя бы была иллюзия: уроки, тренировки, редкие вечера, когда можно было быть ребёнком, пусть и ребёнком семьи Чон. А потом иллюзию убрали, как убирают декорацию после спектакля. Маленького, ничего не понимающего альфу у которого ещё даже яд толком не стабилизировался, просто поставили помощником к тогдашнему главе их главного офиса, как называли место, где вершились все дела, шедшие вне внимания общественности. Никто не спрашивал, готов ли он. Его в принципе никогда не спрашивали. Только привезли, представили и оставили – смотреть, запоминать, молчать. Учиться тому, чему не учат ни в одной академии мира: как читаются люди, у которых на кону жизнь, как звучит ложь в голосе продавца и страх в голосе покупателя, как заключаются сделки, после которых где-то на другом конце континента перестают существовать целые города.              Он учился быстро. Слишком быстро, как потом говорили те, кто работал с ним рядом. И говорили они это не с гордостью, а с настоящим ужасом в голосе, потому что альфа был тем, кто не просто внушал страх – он никогда не стремился производить впечатление. Мальчик держал оружие со своих десяти, в тринадцать он был способен убить движущуюся цель с десятиметрового расстояния, а в четырнадцать он промахивался лишь тогда, когда хотел этого сам.              В пятнадцать он уже сам вёл переговоры – сначала под присмотром семьи, потом всё чаще без, – и сам заправлял частью поставок, выстраивая маршруты и людей с той же спокойной методичностью, с которой другие подростки собирали конструкторы, пока другие его одногодки едва ли целовались в первый раз.              У него не дрожал голос, не потели ладони, и он никогда не повышал тона – ему это и не было нужно. Достаточно было вертикальных зрачков, направленных на собеседника чуть дольше положенного, и любые попытки торговаться увядали сами собой.              К девятнадцати имя Чон Чонгука стало в Тенере чем-то вроде отдельной валюты. Его боялись все: партнёры, конкуренты, собственные бойцы, главы дистриктов, которые были втрое старше него. Боялись не титула и не фамилии – фамилию носили ещё пятеро детей Гёнхо, но никого из них не вспоминали шёпотом. Боялись его самого. Историй, которые рассказывали о его жестокости, было столько, что половина из них наверняка была выдумкой, но проблема заключалась в том, что самые страшные истории рассказывать было просто некому – все свидетели его крайней жестокости были убиты самым зверским способом. Он стал именно тем, кем его растили: безупречным инструментом, настоящей рукой жестокости и наследником, которому даже не нужна была армия, чтобы творить зло воплоти.              Так что сейчас за длинным столом в роскошной столовой не сидели отец и сын. Здесь сидели Глава империи и его лучшее оружие, которое Гёнхо ковал без единого сожаления. И, глядя сейчас на отца поверх чашки с остывающим кофе, Чонгук даже не потрудился изобразить удивление. Весь этот фарс с семейным обедом был лишь для этого, всё притворство и лицемерие только для того, чтобы узнать о новостях и проверить послушание собственного оружия таким глупейшим образом.              Ведь его отец до сих пор искренне верил, будто выкованное им однажды не может повернуться остриём в его сторону.              — Проведены в срок, — ровно ответил альфа, отставляя чашку. — Варгас подтвердил контракт в тот же день, документы уже у юристов. Объёмы те, что обсуждались, плюс опцион на следующий квартал.              — Дуарте и Аль-Захрани?              — Думают.              — Думают, — повторил Гёнхо осуждающе. — Прошло уже четыре дня, как все три договора должны были лежать в офисе.              — Они запросили дополнительное время, и я согласился.              — Ты пошёл у них на поводу, — отец сцепил пальцы на столе. — Не помню, чтобы наделял тебя полномочиями раздавать время людям, которые должны были подписать всё ещё во вторник.              — Если надавить сейчас, они начнут искать другого поставщика ещё до первой поставки, — Чонгук даже не изменил позы. — Если дать им мнимое ощущение контроля над ситуацией, они будут держаться за контракт зубами. Я выбираю второй вариант.              Гёнхо смотрел на него несколько секунд, не мигая. Спорить с логикой было не с чем, и они оба это знали, но признавать правоту сына вслух в этом доме было не принято примерно так же, как смеяться за столом.              — Я даю тебе времени до пятницы, — сказал он наконец. — Иначе мне придётся дать разобраться моим людям.              Чонгук даже не удостоил мнимую угрозу ответом, пряча ухмылку за глотком кофе. Его отец всю жизнь прожил под контролем Чон Тэбока – дедушка альфы до самой смерти так и не смирился с тем, что вырастил дурака, и потому не выпускал сына из-под своей руки ни на день. А Гёнхо до сих пор тешил себя несбыточной надеждой однажды превратиться в гения, способного обыграть в шахматы хотя бы собственную жену. Проблема заключалась лишь в том, что единственным настоящим наследником старика в этой семье оказался не он, и Гёнхо знал это лучше всех. Именно поэтому он и сидел сейчас напротив, раздавая указания и сроки: ему было жизненно необходимо чувствовать, что оружие всё ещё в его руках. Его отец боялся сына даже больше, чем ненавидел, – и оба этих чувства старательно называл воспитанием.              — Что с Ираном?              А вот это уже было менее приятной темой. Альфа ждал её и всё равно почувствовал, как внутри глухо ворохнулось раздражение – не на отца, на других людей. Он терпеть не мог идиотов, которые выводили его из себя, но те продолжали это делать, не догадываясь, что терпением Чон никогда не славился.              — Платёж завис на стороне банка, — произнёс он спокойно. — Деньги вышли от покупателя, но не дошли до наших счетов. Прокладка Рю держит их уже третьи сутки. Чжонгу обещал, что решит всё в ближайшие сорок восемь часов.              — Обещал, — Гёнхо отпил кофе. — Рю существуют только для банковского сопровождения. И даже с этим они не справляются. А ты просто ждёшь, пока они соизволят выполнить договоренности?              Чонгук мог бы многое ответить на это. Например, то, что ублюдочный Рю Чжонгу последние две недели занимался не платежами, а тем, что через подставных людей пытался поджечь его порт, пытаясь надавить на альфу. Или что тупость этой семьи давно перешла из разряда недостатка в разряд диагноза, и что задержка платежа – это не халатность, а мелкая пакость обиженного идиота, у которого не хватило духу на что-то большее. Или что он будет решать это так, как решает всегда, и что после этого решения платежи семьи Рю будут приходить раньше срока ещё лет десять уже из чистого ужаса.              Но ничего из этого он говорить не стал. Отцу всё это было не нужно. Ему был нужен только результат.              — Сорок восемь часов, — повторил альфа. — Если платёж не пройдёт, я разберусь с Чжонгу лично.              — Ты уже должен был разобраться, — отрезал Гёнхо. — До того, как об этой задержке доложили мне, а не после. Дальше.              — Мы расширили поставки в Латинскую Америку, — продолжил младший Чон. — Покупатели подтверждены по всем точкам, схема продажи уже проверена на мелкой поставке. Утром начали погрузку для большой партии, судна выйдут через сутки. Я контролирую это лично.              За этой сделкой стояли два месяца работы. Четыре страны, десятки посредников, цепочка подставных компаний, выстроенная с ювелирной точностью – в их семье это слово имело слишком много значений. Любой другой на месте Гёнхо оценил бы масштаб хотя бы кивком головы с уважением. Но его отец выслушал всё, глядя куда-то в свою чашку, и кивнул. Коротко, как будто слушал список покупок в магазине, а не очередной успех в расширении сети поставок драгоценных камней – это была самая крупная сделка за несколько месяцев.              Чонгук и не ждал другого. В этом доме похвалы не существовало как явления. Здесь существовали только две оценки – «недостаточно» и тишина. И тишина считалась высшей из них.              — Что по Миралю?              Сезонная коллекция Чонга Хвэ, о которой Минсо говорила за обедом таким тоном, будто речь шла о светском развлечении, да и только. Но коллекции ювелирного дома уже десятки лет были самым удобным прикрытием для различных поставок с чёрного рынка, которые не проходили дополнительный таможенный контроль во время всех проверок.              Витрины, драгоценности за миллионы долларов, приглашённые мировые звёзды и министры самой Тенере с жёнами, пресса… всё, как полагает заслуженному дому Чонга Хвэ. А среди всего этого блеска и роскоши в брендированных ящиках в Тенере прибывали настоящие сокровища, недоступные никому кроме семьи Чон. Ради них Чонгук неоднократно мотался по всему миру, его люди контролировали все чёрные аукционы, а отец из раза в раз раздражал своим «недостаточно».              Во время осенней выставки «Мираль», посвященной в этом году зимнему Солнцестоянию, на территорию Тенере ввезут реликвии Ахетской империи. Время Ахета были общемировой одержимостью среди коллекционеров и историков уже не первое столетие. Империя, что правила половиной известного мира два тысячелетия назад, с её легионами, триумфальными процессиями и золотом, которым, если верить хроникам, мостили полы дворцов.              В настоящее время от неё осталось до обидного мало, и каждый подлинный предмет уходил с закрытых аукционов за суммы, на которые можно было бы купить среднюю авиакомпанию. Но настоящей легендой среди всего ахетского наследия были Регалии – парадный императорский набор из пяти предметов, разошедшийся по миру ещё несколько веков назад: венец, скипетр, наплечье, перстень и печать. Каждый из этих предметов был инкрустирован красными алмазами и сапфирами типа падпараджа, камнями цвета «лотоса и заката», каждый карат которых стоил более миллиона долларов. Даже по отдельности каждая из частей стоила немыслимое состояние. Но собранные вместе, они переставали измеряться деньгами – настолько дорогими они были по теперешним оценкам. Тот, кто собрал бы Регалии целиком, получит не золото – он получил то, чего больше нет ни у кого на планете.              Чоны охотились за ними третий год. Хотя первые два, когда сам Чонгук не участвовал во всём этом, были крайне безуспешны – его отец смог раздобыть лишь печать, а после не успевал ни за одним аукционом, называя всё это «простой неудачей». Некоторые историки даже не предполагали, что ахметские Регалии до сих пор существуют из-за своей стоимости. Многие эксперты утверждали, что их давно уже распродали на чёрном рынке за баснословные деньги, вместо того, чтобы хранить в первозданном виде. Но всё это было неправдой – все предметы из коллекции сохранились, более того, постоянно выставлялись на закрытых аукционах, постоянно растя в цене.              Только год назад Гёнхо дал задание сыну собрать все предметы и привезти в Тенере, не рассчитывая на результат. Но альфа успел за это время собрать ещё три предмета из пяти, уже значительно выигрывая в скорости и продуктивности своей работы. Его способы были жестоки, строго выверены и просчитаны в голове ещё до того, как он отдал приказ. Но только так он всегда получал то, что хотел, не заботясь ни о чём больше.              В любом случае прямо сейчас все три реликвии ехали в Канджу под видом искусных реплик абсолютно легально, с документами, как и полагается подделке. Все эксперты, выдававшие заключения, были тщательно подобраны самим змеем. И всё, что оставалось – дождаться, когда они прибудут сюда, и обеспечить лучший уровень сохранности для драгоценностей. Кроме одного…              — Мы нашли и выкупили скипетр, наплечье и перстень, — доложил Чонгук. — Они приедут вместе с коллекцией.              — А венец?              Альфа знал, чем закончится этот трёп ещё до того, как отец начал спрашивать у него про Регалии. Проблема заключалась в том, что старый хрыч потерпел неудачу, пока делал это самостоятельно, но теперь с видом неприкосновенной важности раздавал указания так, будто бы сделал бы это лучше.              — Последний раз его выставляли в Стамбуле, — сказал он ровно. — Но продавец исчез в прошлом месяце. Либо он торговал воздухом, либо скоро его выставит кто-то другой. Мы отрабатываем оба варианта.              — То есть его у тебя нет.              — Пока нет.              — Пока, — Гёнхо произнёс это слово так, словно попробовал его на вкус и вкус ему не понравился. — Следующая выставка будет только весной, Чонгук. Я просил тебя разобраться всем до начала Мираля.              — Три из пяти предметов я нашёл за год, — ровно произнёс альфа, глядя отцу прямо в глаза. — За два предыдущих года был найден лишь один.              Он не стал уточнять, кем именно была найдена та единственная печать. Не стал уточнять, что его отец занимался этим лично два года. Но даже так они оба прекрасно поняли то, что он не стал озвучивать вслух. Пальцы Гёнхо на ручке чашки на мгновение замерли, пока внешне он продолжал сохранять абсолютную нерушимость.              — Мне не нужно хвастовство без дела, — он поставил чашку. — Мне нужен венец, — сказал альфа с нажимом.              — И он будет, — сын позволил себе лёгкий наклон головы. — Я довожу до конца всё, за что берусь. Иначе ты бы не передал это дело мне.              — Когда?              — К следующей выставке, — Чонгук пожал плечами. — Как я и сказал тебе в прошлый раз.              Желваки уже привычно ходили под кожей, но голос оставался ровным, а на лице не было ничего, кроме вежливого спокойствия. Гёнхо смотрел на сына несколько долгих секунд, явно выбирая, стоит ли эта дерзость отдельного разбирательства, но позориться альфа вряд ли хотел. Поэтому просто сделал вид, будто не заметил явной язвительной ремарки сына, продолжая свой допрос:              — Кстати, — произнёс он, словно говорил о погоде. — Ты передал моим людям все материалы по украденному грузу?              А вот и настоящая причина всего этого.              Его отец вызывал его к себе постоянно, наивно полагая, что альфа будет как зверушка на задних лапках докладывать ему о каждом своём шаге и ждать одобрения, как делают это его братья и сёстры, в действительности не участвующие в семейных делах даже на один процент. Каждый такой вызов альфа игнорирует, даже не давая себе времени на раздумья. Просто потому что он не будет пресмыкаться перед кем-то вроде своего отца.              Но этот раз был особенным, и они оба это знали. Его отец и так был в курсе всего этого – и о ведущихся переговорах, и о поставках в Латинскую Америку, и о поисках Ахетских Регалий. Только вот Чонгука вытащили официальным «приглашением» сюда, строили безучастный вид и допрашивали обо всей чепухе до этого только для того, чтобы задать этот вопрос.              Его так сильно забавляло то, насколько прямолинейно это было сделано. Его отец, человек, который пытался строить многоходовые комбинации на переговорах с потенциальными клиентами, даже не потрудился спрятать свою вшивую проверку хоть во что-то. Просто «кстати» и вопрос в лоб, в конце разговора, которые Гёнхо, вероятно, искренне считал тонкой игрой.              — Всё, что было, — ответил он. — Это твои люди делали все экспертизы, что ещё мне было им отдавать?              — И у тебя ничего не осталось?              — А как оно могло остаться?              — Я задал вопрос.              — Ничего, — Чонгук пожал плечами с той идеально выверенной долей скуки, которая отличает правду от заученного ответа. — Ты сказал оставить это дело – я его оставил. У меня достаточно проблем, чтобы забивать этим голову, я не собираюсь тратить своё время ещё и на чужие.              Формально это даже было правдой. У него действительно ничего не осталось – всё нужное находилось в лабораториях Кахрата, где первым делом изучали все улики, делая это максимально бесследно. Его отец даже не был в курсе того, что его люди изымали всё для анализа с базы Чона уже после проведённых экспертиз. Всё, что надо было, люди Лиары собрали в первые сутки, а после доставили сами машины и трупы на территорию Чонгука так, будто всех дополнительных экспертиз и не проводилось.              — Хорошо, — Гёнхо кивнул. — Это дело больше тебя не касается.              Как интересно.              Его отец волновался, повторяясь. Он говорил ему не соваться туда уже третий раз за всё это время, что так сильно отличалось от обычных приказов альфы, которые он давал слишком наплевательски. Человек, который не отменял собственных решений десятилетиями, буквально отгонял Чонгука сразу же, как вскрылись новые сведения и изъял все улики и ниточки, которые могли бы привести его к разгадке. Проблема заключалась в том, что его сыну было плевать на приказы отца. Ему становилось слишком интересно, что же такого перевозил Гёнхо его руками, и кто позволил себе напасть на людей самого Чона, чем «послушание».              Мужчина сделал ещё один неспешный глоток кофе, поставил чашку и слегка откинулся на спинку стула. Взгляд его, до этого цепкий и оценивающий, будто смягчился только для того, чтобы это выглядело естественной сменой темы разговора. Как будто он хотя бы раз в жизни был способен на это на самом деле. Тот провёл пальцем по краю блюдца, словно собираясь с мыслями, и заговорил спокойным голосом:              — К слову… — начал он, не меняя интонации. — Я слышал, что Пак Чимин уже пару недель как в Тенере.              Чонгук замер с чашкой в руке. Внутри мгновенно поднялась волна раздражения, но внешне он остался почти неподвижен, только вертикальные зрачки чуть сузились. Это последняя по важности тема, которую он когда-либо в принципе хотел бы обсуждать с кем-либо, и его отец прекрасно об этом знал. Альфа хотел «сменить тему», переходя на ту, от которой у сына стынут жилы в венах, только чтобы отвлечь от единственного, что интересовало его на самом деле. Но Чонгук слишком сильно ненавидит всё, что связано с чёртовым договором, свадьбой и тем более самим оленёнком с глупым взглядом, чтобы промолчать.              — И что с того?              — А то, что ты до сих пор не назначил ни дату помолвки, ни, тем более, свадьбы, — отец посмотрел на него с укором. — Мальчик уже здесь, а ты ведёшь себя так, будто это пустяк. Пак Чимин – это твоя часть договора. Я получу развязанные руки в дипломатических коридорах, а ты контроль над всей южной частью, как и договаривались. И чем раньше это произойдёт, тем лучше. Всё остальное меня не волнует.              Альфа поставил чашку на стол чуть громче, чем следовало. Звук получился резким, но ему было плевать, как и на осторожность в делах с этим омегой. Он знал его уже слишком давно, чтобы понять, что легко с ним не будет ни дня. Тот своенравный, явно готовый перегрызть Чону глотку, а на его воспитание уйдёт время, которое пока он тратить на это не хотел.              — Договор, — повторил он с лёгкой усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — У меня есть реальные дела, отец. А это… — он сделал небрежный жест рукой, — ерунда. Вы с матерью вполне способны сами выбрать дату, — он перевёл взгляд на Минсо, которая всё это время сидела молча рядом с мужем, — и объявить всё, что нужно. Я не собираюсь тратить на это время.              Гёнхо медленно кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Он бы не повысил голос или стал давить, зная, что больше не может использовать подобное на сыне. Вместо этого альфа поставил его перед фактом, уже заранее всё запланировав:              — Ты слишком ветреный в таких вопросах, — отец смотрел прямо на него. — Мне казалось, что назначить дату свадьбы и распорядиться обо всех вопросах достаточно просто, даже для такого как ты.              Чонгук сжал челюсти, прожигая взглядом мужчину. Этот бред даже не имел начала, казалось, ещё до рождения все твердили об этом соглашении между семьями Чон и Пак. Чимин был младше его на два года, но даже так успевал его выводить всё своё существование. Маленький омега, что постоянно смотрел на него упрямым взглядом, к которому со временем добавилась открытая неприязнь. У Чонов было так много детей, но почему-то отправить его как мужа какому-то туповатому парню оказалось его проблемой.              — Я работаю, — холодно ответил он. — Эта свадьба не приоритет. Объявите сами, если так нужно. Вы всё равно всё решили ещё до моего рождения. Ставьте любую, я приду. Только не делайте вид, что моё мнение здесь кому-то нужно.              — Мне нужно твоё участие, — отрезал отец. — Знаешь, в чём твоя проблема, Чонгук? — он сделал глоток, разглядывая сына поверх чашки. — Ты ветреный. Занимаешься второстепенными вещами, вместо того, чтобы уделять внимание тому, что важно. Постоянно везде опаздываешь и даже не можешь выполнить обычные договоренности. До его совершеннолетия осталось всего ничего, так что свадьбу уже можно было распланировать. А ты за месяц не сделал ни одного шага. Это не занятость. Это безответственность.              Гёнхо посмотрел на него долгим взглядом, пока мать молча перемешивала кофе в чашке, к которому она так и не притронулась. Отец смотрел на него как обычно – с раздражением, усталостью и чем-то вроде разочарования, которые он никак не скрывал. В принципе как и тот несмышлёныш Пак, которого совсем скоро взвалят на законных основаниях на плечи Чонгука, будто у него и без того проблем было мало. Альфа всего лишь пытался до последнего откладывать любые телодвижения, где в конечном итоге стоит их совместное проживание и прочая чушь, о которой он не хотел даже думать.              — Через неделю будет сообщено о вашей помолвке, — сказала мать, впервые вступая в диалог. — Мы уже выбрали дату – двадцатое октября, сразу после его совершеннолетия. И я очень надеюсь, что всё это время ты будешь вести себя подобающе. Никаких скандалов, очередных статей в СМИ и уж точно никаких выходок в адрес этого омеги, Чонгук, — она никогда не просила, и сейчас в том числе. Весь список её «пристойного поведения» был озвучен альфе только для того, чтобы напомнить правила приличия, за невыполнение которых его снова лишат его рабочих дел или отберут людей, как делали раньше для его шантажа.              Альфа молчал, глядя в свою чашку. Внутри всё кипело. Он ненавидел эту тему. Ненавидел ощущение, что его жизнь уже расписана на десятилетия вперёд, и где-то в этой схеме затесался маленький омега, который не способен даже на планирование двух шагов вперёд, не говоря о большем.              — У меня идут переговоры, начинается крупная поставка, в работе текущие соглашения и поиск твоих Регалий, — альфа откинулся на спинку стула, ехидно добавляя. — Свадебные салфетки в список не поместились, уж простите.              — Вот об этом я и говорю. Салфетки, — Гёнхо даже не повёл бровью. — Ты хоть понимаешь, что стоит за этим договором? Пока свадьбы нет – нет и того, что Паки передают по соглашению. От тебя требовалось только назначить одну дату. Даже этого ты сделать не в состоянии.              Чонгук резко поднялся, не желая и дальше слушать бред. Его родители пытались вынести его мозг ложечкой, так что терпеть дальше он был не намерен. Стул скрипнул по паркету, а он уже подытоживал их разговор:              — Я понял, — бросил он коротко. — Буду паинькой. Ещё что-то?              Отец перевёл взгляд на жену несколько секунд, а когда та кивнула, вернулся глазами к сыну и сказал:              — Пока всё. Можешь быть свободен.              — Пока всё, — Гёнхо вернулся взглядом к жене, теряя к сыну всякий интерес. — Можешь быть свободен. И, Чонгук, — добавил он, не поворачивая головы, — постарайся до объявления не попасть ни в одни новости. Считай это моей личной просьбой.              Альфа вышел из столовой, не ускоряя шага. Спина ровная, руки в карманах брюк, на лице вежливая пустота, отточенная годами. Прислуга у дверей склонилась в поклоне, но Чонгук прошёл мимо, даже не взглянув на них. Внутри всё ещё гудело раздражение, только выпускать его здесь, в этих стенах, где каждая лишняя эмоция становилась оружием против тебя же, он не собирался. Желваки прокатились под кожей последний раз и застыли, пока он спокойно шёл дальше. Он уже давно научился злиться так, чтобы этого не видел никто.              Весь этот музей вокруг, в котором он числился экспонатом с самого рождения. Парень пересёк его, не задерживаясь ни на одном предмете, и только у самых дверей поймал собственное отражение в тёмном стекле старинной витрины. Наследник империи. Лучшее оружие Чон Гёнхо. Он усмехнулся отражению одними уголками губ и вышел наружу.              Вечер уже опустился на долину. Где-то в саду хрипло вскрикнул павлин, и этот звук был единственным настоящим во всём поместье. Его любимый спорткар уже ждал его на подъездной площадке. Пожалуй, единственная вещь в радиусе километра, которая принадлежала ему по-настоящему.              Альфа сразу опустился в низкое кресло, захлопнул дверь, и мир снаружи словно отрезало. Но он ещё пару минут не спешил заводить двигатель. Просто сидел, положив запястье на руль, и прокручивал в голове весь разговор заново, слово за словом, размышляя обо всём, что услышал сегодня.              Но вдруг его телефон в держателе коротко вспыхнул, разрезая полумрак салона голубым светом. И альфа скосил взгляд на экран.       

Склад Хо Санчхоля вскрыт этой ночью,вся о храна мертва Следы идентичны первому эпизоду.

             Несколько секунд он просто смотрел на сообщение, не двигаясь. Хо Санчхоль – старый партнёр его старика, который помогал ему при жизни Тэсона, являясь одним из его внегласных помощников уже столько лет. Если его отец перевозил какой-то особый груз, который даже Чонгуку не позволено было увидеть, то Санчхоль точно был связан с этим. Об их связи с самим Гёнхо не знал практически никто, Хо всегда оставался в тени, что-то вроде тайной лошадки его отца. И если этот кто-то продолжает нападать на всё, что связано с грузом, альфа обязательно узнает, что же такого хранит его отец под семью замками.              Если с самого начала он не узнал, что внутри, потому что люди отца контролировали каждый шаг и доставили груз лично до логистического центра, то теперь Чон Гёнхо ничего не знал о его расследовании.              Кто-то уже третий раз строит какую-то цепочку, связанную с этим чертовым загадочным грузом, прямо у него под носом, а он всё ещё не знает, кто этот смертник. Раньше он думал, что это как-то связано с ним, с его людьми или прошлыми делами, но теперь абсолютно точно, что всё вело к его отцу.              Вертикальные зрачки сузились до тонких линий, и в темноте салона блеснула хищная ухмылка. Вот теперь всё становилось по-настоящему интересным. Старик мог сколько угодно повторять свои эти ограничения или диктовать правила. Проблема заключалась лишь в том, что теперь оно касалось его больше всего на свете.              Двигатель отозвался глухим утробным рыком, разорвав гробовую тишину вокруг. Карбоновый силуэт плавно тронулся с места, скользнул по подъездной аллее мимо идеальных газонов и спящих павлинов, и растворился в ночи за воротами, увозя с собой единственного человека в Тенере, которого боялся Чон Гёнхо.              И который именно поэтому собирался собственноручно узнать всё первым.