Солнце в твоих венах

Эльф шевельнулся. Тав почувствовала это — каждое движение, потому что он всё ещё лежал на ней. Он поставил ладони на пол по обе стороны от её головы. Тав повернула голову и разглядела его ладонь. Кровь. На костяшках — содранная кожа, разбитые суставы. Как у неё. Зеркальное отражение. Он поднял голову. Красные глаза — совсем близко. В этом мигающем, умирающем свете они казались чёрными, но Тав видела — на самом дне, в глубине зрачков — тёмный багрянец. Как угли, подёрнутые пеплом. Как кровь, проступающая сквозь бинт. Он смотрел на неё. Секунду. Две. Три. Корабль горел вокруг них, стены сжимались, потолок трещал, и где-то — далеко или близко, невозможно было понять — что-то кричало, тонко, протяжно, нечеловечески, но он — смотрел. На неё. На кровь у неё на руках, которые лежали на ключицах. На её сбитые, разодранные в мясо костяшки. Что-то дрогнуло в его лице. Ноздри раздулись — едва заметно, на долю секунды. И Тав увидела — зубы. Не все. Только два. Верхние клыки, блеснувшие из-под приподнявшейся верхней губы. Длинные. Острые. Неправильные. Нечеловеческие. — Прелестно, — сказал он. Голос был — хриплым, сорванным, как у человека, который долго кричал. Или долго молчал. Но даже сквозь хрипоту, сквозь грохот и треск, Тав расслышала — интонацию. Лёгкую. Почти — светскую. Словно они столкнулись на многолюдном балу, а не лежали в переплетении конечностей на полу гибнущего корабля ужасов. Взрыв. Пол дёрнулся — так, что их обоих подбросило. Эльф зашипел — коротко, зло, как кот, которому наступили на хвост, — и откатился в сторону. Тав осталась лежать — на спине, глядя в потолок, который трещал и осыпался. Кусок стены — живой, влажный — отвалился и упал в трёх дюймах от её головы, забрызгав лицо чем-то жёлтым и тёплым. Надо встать. Мысль была простой и невозможной. Встать. Ноги — где ноги? — отозвались тупой болью. Есть. На месте. Она согнула колени. Упёрлась ступнями в пол. Пол был мокрый, тёплый, рёбристый, и ступни скользили по нему, и Тав подумала — отстранённо, безумно — что она босая. Она была босая на полу живого корабля, и подошвы чувствовали его пульс. Или это был её собственный пульс. Или — личинки. Она села. Голова закружилась — жестоко, сразу. Мир поехал вбок, и желудок сжался, и во рту стало кисло, и она проглотила рвотный позыв — с трудом, с усилием, стиснув зубы так, что заныла челюсть. Подождала. Мир выровнялся — не до конца, но достаточно. Достаточно, чтобы видеть. Комната. Она оглядела её — впервые по-настоящему, не из капсулы, не сквозь мутную крышку. Круглая. Или — была круглой, пока корабль не начал разваливаться. Стены — органические, покрытые теми же пульсирующими прожилками, но теперь прожилки дёргались аритмично, болезненно, и из некоторых сочилась жидкость. На полу — обломки, ошмётки чего-то, что могло быть мебелью, а могло быть — органами. Капсулы — штук шесть, нет, семь. Её — разбитая, пустая, развороченная осколком. Его — рядом, тоже раскрытая, с обмякшими путами, свисающими из нутра, как мёртвые щупальца. Остальные — целые. Закрытые. С тёмными силуэтами за мутными крышками. Тав отвела взгляд. Ей не хотелось думать о том, что будет с теми, кто остался внутри. Когда корабль — упадёт. Разобьётся. Сдохнет. — Можешь встать? Голос — его голос — прозвучал откуда-то справа. Тав повернула голову. Эльф стоял — уже стоял, и этот факт отозвался в ней глухой злой завистью. Он стоял, опираясь рукой о стену, и его шатало, но он стоял. Босой, как и она. В одежде — изорванной, заляпанной, но одежде, и Тав только сейчас осознала, что на ней тоже что-то есть — тонкая рубаха, штаны — не её, чужие, казённые, пропитавшиеся жидкостью из капсулы. — Не знаю, — сказала она. Собственный голос испугал её. Сиплый, чужой, сломанный. Голос женщины, которая кричала — долго, отчаянно, — а потом замолчала и забыла, как говорить. — Попробуй. Быстро. Он не помог. Не протянул руку, не подошёл. Стоял у стены и смотрел — красными, внимательными, нечитаемыми глазами. Ждал. Оценивал. Тав упёрлась ладонями в пол — зашипела, когда сбитые костяшки коснулись ребристой поверхности. Боль была — хорошая. Злая. Та, что помогает сосредоточиться, собрать себя из осколков, склеить — криво, наспех, но достаточно, чтобы функционировать. Она подогнула ногу. Упёрлась коленом. Встала — на одно колено, потом — на оба, потом — выпрямилась. Мир поехал снова. Она схватилась за край разбитой капсулы — живой край, скользкий, подрагивающий — и удержалась. Стояла. Ноги тряслись. Ноги были — чужими, ватными, как после долгой болезни. Но она стояла. — Чудесно, — сказал эльф. Без улыбки. Без тепла. Констатация факта. — Теперь идём. — Куда? — спросила Тав. И поняла — глупый вопрос. Единственный правильный ответ был: отсюда. Куда угодно. Куда угодно, только — отсюда. Он уже двигался. Вдоль стены, не отрывая от неё руки, как слепой, идущий на ощупь. Шатался. Спотыкался. Но шёл — упрямо, зло, стиснув зубы так, что на скулах проступили желваки. Кудрявые волосы — мокрые, грязные — мотались у плеч. На шее — Тав заметила мельком, не вглядываясь — были следы. Два тёмных пятна. Старые рубцы. Она не стала думать о них. Не сейчас. Не здесь. Взрыв. Стена, которой касался эльф, вздрогнула — и разошлась. Не обрушилась — расступилась, как расступается живая плоть под лезвием, и в проёме открылся коридор. Длинный, тёмный, мигающий красноватым умирающим светом. Пол коридора блестел — мокрый, покрытый жидкостью и чем-то, на что Тав старалась не смотреть. Воздух оттуда — горячий, дымный, тяжёлый — ударил в лицо. Эльф обернулся. Посмотрел на неё — через плечо, быстро, цепко. — Ты идёшь? Не «ты в порядке». Не «как ты себя чувствуешь». Не «давай помогу». Просто — ты идёшь? Да или нет. Живая или мёртвая. Полезная или — балласт. Тав оторвалась от капсулы. Шагнула. Ноги подогнулись — она упала на колено, выставила руку, содралась ладонью о ребристый пол. Встала. Шагнула снова. — Иду, — сказала она. Он не ждал. Уже шёл по коридору — силуэт в красном свете, шатающийся, длинный, угловатый. Тав двинулась за ним. Босые ноги хлюпали по мокрому полу. Левый глаз пульсировал тупой болью — и где-то за болью, за глазом, в глубине черепа, что-то маленькое и голодное ворочалось во сне. Корабль горел. Они шли. Коридор сжимался — стены двигались, и Тав не была уверена — это агония корабля или намеренное движение, попытка раздавить, проглотить, переварить. Она прижималась к стене — скользкой, тёплой, отвратительной — и чувствовала под ладонью биение. Медленное, неровное. Сердце. У корабля было сердце, и оно умирало, и каждый удар был слабее предыдущего. Эльф впереди остановился. Резко. Тав едва не врезалась в него — затормозила в последний момент, и её ладонь коснулась его спины. Ледяной. Через мокрую ткань — ледяной. Она отдёрнула руку. — Тихо, — сказал он. Тав замерла. В конце коридора — шевелилось. Что-то. Большое. Мокрый хлюпающий звук, который она слышала раньше — в капсуле, перед тем как — шаги. Те самые шаги. Слишком много точек опоры. Слишком неравномерный ритм. Свет мигнул. Погас. Вернулся. И в красноватом полумраке Тав увидела — контур. Массивный. Согнутый. Щупальца, свисающие с того, что она отказывалась называть лицом. Иллитид — но не тот. Не тот, что склонялся над ней, не тот, что вкладывал личинку. Другой. Раненый, судя по тому, как он двигался — рывками, неровно, приволакивая что-то, что могло быть ногой, а могло быть — хвостом. Он не видел их. Или — не обращал внимания. Полз мимо, куда-то, к чему-то, в свою собственную агонию на своём собственном умирающем корабле. Щупальца подрагивали — слабо, бесцельно. Эльф прижался к стене. Тав — тоже. Они стояли — плечом к плечу, его ледяная кожа — через ткань — у её руки, и она чувствовала, как он дышит. Иллитид прополз мимо. Исчез в темноте. Мокрый звук его шагов — затих. Эльф выдохнул. Одним коротким, почти бесшумным выдохом, и Тав поняла — он тоже боялся. Как бы ни держался, как бы ни сжимал зубы, как бы ни смотрел этими своими красными нечитаемыми глазами — боялся. И от этого стало — легче. Самую малость. Они не были союзниками. Не были друзьями. Не были даже — знакомыми. Они были двумя существами, выпавшими из капсул на гибнущем корабле, с паразитами в головах и кровью на руках. Но они шли в одну сторону. И пока — этого было достаточно.

***

Коридор кончился обрывом. Там, где минуту назад была стена, — зияла дыра. Рваная, мокрая по краям, с обрывками мышечной ткани, которые ещё сокращались — ритмично, бесполезно, как губы, пытающиеся сказать слово и забывшие какое. За дырой — небо. Ночное. Чёрное. Звёздное. Тав схватилась за край. Ветер ударил в лицо — холодный, живой, настоящий. После спёртого воздуха корабля — после меди и гнили и чего-то сладковатого, от чего сводило скулы — ветер был как удар ладонью. Резкий. Отрезвляющий. Она вдохнула — глубоко, жадно — и закашлялась, и глаза заслезились, и она моргнула, и увидела. Земля. Далеко внизу — тёмная, неразличимая, с редкими огоньками, которые могли быть кострами, а могли быть звёздами, отражёнными в воде. Корабль летел — ещё летел — но неровно, рывками, заваливаясь на бок, как пьяная птица. Левый борт — тот, где зияла дыра — проседал. Опускался. Земля с этой стороны была ближе, чем должна была быть. — Не стой у края. Голос эльфа — за спиной. Близко. Тав обернулась. Он стоял в коридоре, упираясь ладонями в стены по обе стороны, расставив ноги — широко, устойчиво. Ветер трепал белые волосы. Красные глаза смотрели — не на неё. На небо. На землю. На расстояние между. — Мы падаем, — сказала Тав. — Я заметил. — Нет. — Она мотнула головой. — Мы падаем. Сейчас. Как будто в подтверждение — пол накренился. Резко. Градусов на двадцать. Тав вцепилась в край дыры — ноги проехали по мокрой поверхности, и она повисла, и внизу было — далеко, темно, ничего, — и пальцы скользили, и живая ткань под ними пульсировала, сокращалась, пыталась затянуть рану, и Тав висела над ночью и думала — очень ясно, очень спокойно, — что сейчас упадёт. Рука. На запястье. Холодная. Железная. Пальцы — длинные, белые, сильнее, чем имели право быть на вид — сомкнулись на её руке, и рывок — короткий, жёсткий — втащил её обратно в коридор. Тав упала на эльфа. Он — упал на стену. Стена подалась — мягко, упруго — и они оба сползли на пол. Секунду лежали — друг на друге, тяжело, неловко. — Спасибо, — сказала Тав. — Не благодари. — Он столкнул её с себя. Не грубо — быстро. Деловито. Поднялся на ноги, хватаясь за стену. — Если ты умрёшь, я останусь один. А я предпочитаю иметь кого-то, кто бежит медленнее меня. Тав открыла рот — ответить, — и пол исчез. Не накренился. Ушёл. Как вышибают стул из-под ног. Желудок взлетел к горлу. Мир потерял направление — не было верха, не было низа, было только падение, чистое, абсолютное, и темнота, и грохот, и... Корабль закричал. Не заревел. Закричал. Высоко. Тонко. Протяжно. Так кричат — не от боли. От понимания. Левиафан понял — и крик прошёл сквозь стены, сквозь пол, сквозь кости, сквозь личинку за глазом, и личинка дёрнулась — остро, больно — и Тав закричала тоже, потому что чужой ужас хлынул в неё, как вода в пробоину. Ужас корабля. Ужас зверя, который не хотел умирать. Свет погас. Темнота — абсолютная, физически ощутимая, густая, как дёготь. И в темноте — падение. Тав летела по коридору — вместе с обломками, с ошмётками плоти. Ударилась обо что-то — плечом. Обо что-то ещё — бедром. Вцепилась в выступ — пальцы соскользнули. Вцепилась снова — удержалась. Корабль вращался вокруг неё — или она вокруг него — и было невозможно понять, где верх, где низ, где что. Она потеряла эльфа. Где-то между третьим и четвёртым ударом. Слышала — или ей казалось — вскрик, глухой удар тела о тело. Потом — ничего. Потом — только крик корабля, заполнивший всё, как вода заполняет лёгкие утопленника. Стена рядом лопнула. Ночь ворвалась внутрь — ветер, холод, звёзды. И в лунном свете, влившемся в разлом, Тав увидела — на мгновение — коридор, ставший вертикальным. Обломки, летящие вниз. И — далеко, в другом конце — белое пятно. Волосы. Руки. Тело, прижатое к стене. Рот — открытый. Он что-то крикнул. Она не услышала. Третий разлом — или четвёртый, или десятый — открылся под ней, и Тав втянуло в него, как воду — в воронку, и ночь приняла её, холодная, огромная, равнодушная, и она летела — вниз, кувыркаясь — и видела корабль сверху, со стороны: разваливающуюся тушу, окутанную дымом, объятую бледным мертвенным свечением, рассыпающуюся на куски — и куски падали, и она падала, и всё падало, и земля была — близко. Деревья. Верхушки — чёрные, хлещущие — приняли её первыми. Ветка ударила в рёбра. Другая — по лицу. Третья — сломалась под ней, и она полетела дальше — вниз, сквозь крону, ломая ветки собственным весом. Листья. Кора. Темнота. Удар. Ещё удар. Каждый — замедлял. Каждый — забирал. Вода. Неглубокая. Холодная. Тав ударилась — плашмя, спиной — и воздух вышел из лёгких разом, и рот наполнился солью, и она перевернулась, и колени упёрлись в дно — песчаное, каменистое, близкое — и она вытолкнула себя вверх, и вдохнула, и закашлялась, и поползла. Из воды. На песок. Подальше от — всего. Позади — грохот. Корабль бил в землю — не один раз. Много. Он не упал — он приземлялся. Кусками. Как туша, которую рубят на ходу. Куски падали — в воду, на берег, в лес. Земля вздрагивала при каждом ударе. Деревья трещали. Что-то горело — не огнём, а тем бледным мертвенным свечением, и дым поднимался — чёрный, маслянистый, — и запах — медь, гниение, озон — накрыл берег, как одеяло. Тав лежала на песке. Лицом вниз. Пальцы — вцепившиеся в мокрый песок, как в последнее надёжное. Тело — чужое. Разбитое. Тяжёлое. В ушах — звон. В глазах — темнота, не ночная — внутренняя. Та, что поднимается изнутри, когда тело решает за разум. Найти, — подумала она. Или не подумала — слово всплыло само, как пузырь со дна. Найти. Его. Эльфа. Белые волосы. Красные... Темнота забрала её. Тихо. Целиком.

***

Утро Тепло. Это было первое. Не жар — тепло. На щеке. На закрытых веках. Мягкое, неяркое, терпеливое. Как рука, положенная на лоб. Как — солнце. Утреннее. Низкое. Пробившееся сквозь облака, сквозь ветви, и нашедшее её — здесь, на мокром песке, лицом вниз, в грязи и крови — и легшее на щеку. Потом — звуки. По одному. Как будто кто-то настраивал мир, подкручивая громкость: волны — тихие, ленивые, шелестящие. Птицы — далёкие, высокие. Ветер — в траве, в листьях, в волосах. Потом — запах. Соль. Водоросли. Мокрый песок. Дым — далёкий, горький. И трава. Обычная, живая трава. Тав открыла глаза. Песок. Крупный. Серый. В двух дюймах от лица. Она лежала — как упала: ничком, вжавшись щекой в землю. Правая рука — подвёрнута под тело. Левая — вытянута вперёд, пальцы разжаты. Ноги — мокрые по колено. Она не двигалась. Просто — лежала. Смотрела на песчинки, на крошечного жука, который полз по камешку в дюйме от её носа, на тень от травинки. Мелочи. Детали. Мозг цеплялся за них, как утопающий за щепки — чтобы не думать о большом. О том, что было. О том, что — внутри. Встань. Тав закрыла глаза. Голос. Не снаружи. Не в ушах — в голове. Глубже мысли. Глубже памяти. В том месте, где личинка лежала тугим узлом за левым глазом, в том самом месте, откуда расходилась тупая ноющая боль, — но не из личинки. Рядом с ней. Через неё. Как будто что-то далёкое и огромное протянуло нить сквозь червя в её черепе и тронуло — осторожно, почти ласково — струну, о существовании которой Тав не знала. Встань, дитя. Открой глаза. Ты слышишь меня. Не вопрос. Утверждение. Голос знал, что она слышит. Знал — с той спокойной, абсолютной уверенностью, с которой знают собственное имя. Голос был — ничей. Не мужской. Не женский. Низкий, но не тяжёлый. Ровный, но не пустой. В нём было — дно. Глубина. Тёмная, прохладная, необъятная глубина, как в горном озере, где вода прозрачна у берега и черна в центре. И на самом дне этой глубины — что-то. Что-то, что смотрело вверх. Иди ко мне. Три слова. Мягкие. Без приказа — без нужды в приказе. Зачем приказывать, когда можно — пригласить? Голос не давил. Не требовал. Он — звал. Как зовёт огонь в камине — не словами, а теплом. Как зовёт сон — не приказом, а тяжестью в веках. Просто. Естественно. Неизбежно. Иди. Тав сжала кулаки. Песок скрипнул под пальцами. — Нет, — сказала она. Тихо. Хрипло. Одними губами. Голос не повторился. Не обиделся. Не рассердился. Просто — остался. Лёг на дно сознания, как ил на дно озера, — тонким слоем, незаметным, неощутимым, пока не ступишь и не поднимешь муть. Он был — там. Он будет — там. Он никуда не денется. Абсолют. Слово пришло — ниоткуда. Не из голоса — из неё. Из того нового, чужого места внутри, которое появилось вместе с личинкой. Тав не знала, что оно значит. Не знала — и не хотела знать. Слово было — тяжёлым. Слишком тяжёлым для утра, для мокрого песка, для разбитого тела. Она его отложила. На потом. На — когда-нибудь. Сейчас — встать. Тав упёрлась ладонями в песок. Зашипела — разбитые костяшки, засохшая кровь, песчинки, впивающиеся в мясо. Подтянула колени. Правое — распухшее, горячее — отозвалось длинной тянущей болью. Встала на четвереньки. Подождала — мир качнулся, выровнялся. Встала на колени. Подождала снова. Встала. Стояла. Ноги тряслись — мелко, противно. Каждая мышца в теле — от пяток до затылка — болела отдельно и по-своему, как оркестр, в котором каждый инструмент играет свою мелодию, и все они — про боль. Рёбра слева — при вдохе. Правое колено — при каждом переносе веса. Шея — при повороте головы. Левый глаз — постоянно, тупо, знакомо. Тав огляделась. Берег. Она стояла на берегу — узком, каменистом, зажатом между водой и склоном. Вода — слева. Серо-голубая, спокойная, бескрайняя. Озеро? Море? Слишком большое для реки. Далёкий берег — если он был — терялся в утренней дымке. Справа — склон. Крутой, поросший травой и кустарником. Выше — деревья. Обычные. Лиственные. С широкими кронами и солнечными пятнами на стволах. И — обломки. Повсюду. Раскиданные по берегу — от воды до склона. Куски хитина. Обрывки плоти — сморщенные, подсыхающие, уже неживые. Тёмные пятна на камнях. Что-то, что могло быть мебелью, а могло быть — органом. Бочка — расколотая, с вытекшим содержимым. Кусок стены — изогнутый, с прожилками, в которых ещё блестела жидкость. И — дальше. За излучиной. Корпус. Тав видела его — не целиком. Он лежал за поворотом берега, и отсюда была видна только часть: разорванный бок, из которого торчали — рёбра? Балки? Кости? — и щупальце, одно, свесившееся со скалы, неподвижное, серое. Дым поднимался над корпусом — тонкий, ленивый. Уже не чёрный — белёсый. Дым остывающей, а не горящей туши. Тав отвернулась от корпуса. Эльф. Мысль была — простой. Упрямой. Не «мне нужен союзник». Не «вместе больше шансов». Просто — он был живой. Или тот вид неживого, который достаточно близок к живому, чтобы разговаривать и спасать от падения, хватая за запястье ледяными пальцами. Он был — единственный, кто знал то же, что знала она. Капсулу. Червя. Коридоры. Падение. Крик корабля. Тав пошла. Не вдоль берега — вверх. По склону. Туда, где деревья, где земля, где — не видно корпуса. Она не могла объяснить — почему вверх. Может быть — инстинкт. Может быть — то новое, чужое, что лежало внутри рядом с личинкой, тонкая нить, протянутая от одного червя к другому. А может быть — логика: его выбросило из корабля, как и её. Если он упал в воду — его могло вынести на берег. Если на деревья — он мог остаться наверху. Она карабкалась. Упиралась ладонями в землю. Хваталась за корни — жёсткие, узловатые, надёжные. Хваталась за траву — та выдёргивалась из земли с влажным хрустом, и Тав съезжала на шаг назад, и начинала заново. Правое колено пульсировало. Рёбра — ныли. Дыхание — тяжёлое, сиплое — вырывалось из горла со свистом. Она поднималась. Кусты стали гуще. Орешник, бузина, что-то колючее — шипы цеплялись за одежду, за кожу, оставляя мелкие красные точки на предплечьях. Земля под ногами стала мягче — мох, прелые листья, корни. Запах изменился: не соль и водоросли, а — лес. Прелая листва. Хвоя. Грибы. Земля — тёплая, влажная, живая. Тав останавливалась. Слушала. Птицы. Ветер. Далёкий плеск волн. Треск — наверху, где корпус — но слабый, угасающий. Тишина. Та тишина, которая бывает в лесу утром, когда мир ещё не проснулся, когда всё — в ожидании, в паузе между ночью и днём. Она шла дальше. Двадцать шагов. Тридцать. Сорок. Склон выровнялся — постепенно, незаметно. Кусты раздвинулись. Деревья встали — выше, реже. Солнце — утреннее, золотое, густое — пробивалось сквозь кроны, ложилось пятнами на траву, на мох, на камни. Тав остановилась. След. На мокрой земле, в мягком мху — след. Босая стопа. Длинная, узкая. Глубокий отпечаток пятки, чёткие пальцы. И — рядом — второй. Третий. Следы шли — от склона, от берега — вверх, в кусты, в лес. Неровные. Шатающиеся. След человека, который едва держался на ногах. Тав пошла по следам. Через орешник. Через бузину. Мимо поваленного ствола — старого, замшелого, мягкого. Через ручей — тонкий, едва заметный, бегущий по камням. Следы петляли — как следы пьяного. Или раненого. Или — того, кто шёл в темноте, ночью, ничего не видя, натыкаясь на деревья и кусты. И привели — на прогалину. Небольшую. Круглую. Укрытую кронами с трёх сторон — и открытую с четвёртой, восточной. Именно оттуда — с востока — падало солнце. Падало — щедро, плотно, заливая прогалину от края до края. Трава здесь была — зелёная, высокая. Роса на ней — горела. Он стоял посередине. Тав остановилась у кромки. Рука — на ветке орешника. Нога — занесённая для шага, так и не опустившаяся. Смотрела. Он стоял — спиной к ней. Босой. Изорванный. Грязный. Белые волосы — кудрявые, спутанные, с листьями и веточками — лежали на плечах, и солнце было в них, густое и тёплое, как мёд в белой пряже. На правом плече — рваная рана, уже затянувшаяся розовым, слишком быстро, слишком чисто для нескольких часов. Голова — запрокинута. Руки — опущены вдоль тела. Ладони — раскрыты. Он не двигался. Не дышал. Стоял — в потоке утреннего света — неподвижный, молчаливый, открытый. И Тав подумала: вот что делает существо, которое давно не видело солнца. Не думает. Не говорит. Не прячется. Просто — стоит. Просто — позволяет свету упасть на лицо. Просто — вспоминает, каково это. Она не знала, сколько стояла так. Секунды. Может быть — минуту. Утренний свет лежал на нём — как на мраморе, как на свежем снеге, — и он впитывал его. Каждой клеткой белой неживой кожи. Это было — тихо. Просто. Красиво. Ветка хрустнула. Красные глаза открылись. Мгновенно. Как у зверя — не постепенно, не сонно, не с ленцой. Один удар сердца — закрыты. Следующий — открыты. И в них — в узких, красных, залитых утренним светом — промелькнуло что-то, что он не успел убрать. Что-то мягкое. Что-то — без кожи. Он убрал. Быстро. Привычно. Так привычно, что Тав поняла: он делает это постоянно. Каждый день. Каждый час. Каждый раз, когда кто-то смотрит. Лицо — перестроилось. Буквально — как механизм, в котором повернули ключ. Расслабленные черты подобрались. Запрокинутая голова выпрямилась. Приоткрытые губы сомкнулись — и разошлись снова, но уже иначе. В улыбку. Лёгкую. Непринуждённую. Безупречную. Он повернулся — всем телом. Плавно, неторопливо. Как будто стоял не на лесной прогалине, босой и окровавленный, а на балконе собственного поместья, с бокалом в руке. — Ну надо же, — сказал он. — А я уж думал, что буду единственным счастливчиком. Голос — другой. Не тот хриплый, сорванный, который был на корабле. Этот — мягкий, обкатанный, с ленивой небрежностью, за которой стояла работа. Годы работы. Голос, который приучили звучать именно так: легко, иронично, с ноткой скуки. Голос для публики. Тав вышла из-за кустов. Встала на краю прогалины — босая, в разорванной одежде, с засохшей кровью на руках и песком в волосах. Правое колено — распухшее — подрагивало. — Ты жив, — сказала она. — Технически — дискуссионный вопрос. — Он склонил голову набок. Разглядывал её — медленно, внимательно, сверху вниз, как покупатель разглядывает товар, в качестве которого не уверен. — Но — функционирую. Чего не скажешь о тебе. Ты выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули. — Нас обоих прожевали и выплюнули. Буквально. — Справедливо. — Тень улыбки. — Но на мне это смотрится лучше. Он не шутил. Или шутил. С ним было невозможно понять — линия между иронией и серьёзностью была стёрта так давно и так тщательно, что, вероятно, он сам уже не помнил, где она проходила. Тав сделала шаг на прогалину. Потом — ещё один. Трава — мокрая, холодная — обняла босые ступни. Солнце легло на плечи. Она остановилась в четырёх шагах от него. Вблизи — было видно больше. Рана на плече — розовая, затянувшаяся, уже не свежая. Ссадина на скуле — длинная, тонкая, тоже почти зажившая. Синяки на предплечьях — жёлтые по краям, как будто им несколько дней, а не несколько часов. Он восстанавливался — быстро. Нечеловечески быстро. И — шрамы. На шее. Два — с правой стороны, чуть ниже челюсти. Старые. Давние. Глубокие. Не похожие ни на какие другие отметины на его теле — ровные, аккуратные, симметричные. Как от зубов. Тав посмотрела на шрамы. Потом — на клыки. Потом — ему в глаза. Он перехватил взгляд. Проследил. Понял. Улыбка не изменилась. Но что-то — за ней — сдвинулось. Как мебель за стеной. — Любуешься? — спросил он. Мягко. — Наблюдаю. — Одно и то же. Только «наблюдаю» звучит менее лестно. — Ты стоял на солнце, — сказала Тав. Пауза. Короткая. Но — настоящая. Не ироническая, не отрепетированная. Настоящая пауза — в которой что-то проступило и тут же спряталось. — А что мне оставалось? — Он развёл руками — изящно, театрально. — Корабль — мёртв. Берег — незнакомый. Оружия нет. Обуви нет. Плана нет. Зато есть солнце и — впервые за долгое время — отсутствие щупалец в непосредственной близости. Я решил, что это стоит отметить. Впервые за долгое время. Тав услышала. Отложила. Не спросила. — У тебя клыки, — сказала она вместо этого. Он моргнул. Медленно. Один раз. — У тебя — червь в голове, — сказал он. — И, если не ошибаюсь, у меня тоже. Что делает нас обоих — довольно жалким зрелищем. Так что, может быть, мы повременим с каталогизацией чужих… анатомических особенностей? — Ты — вампир. Тишина. Другая. Не пауза — тишина. Птицы пели. Ветер шелестел в кронах. Волны — далеко внизу — облизывали берег. Но между ними — между Тав и эльфом на залитой солнцем прогалине — стало тихо. Он смотрел на неё. Улыбка — осталась. Но стала — другой. Тоньше. Жёстче. Как лезвие, повёрнутое к свету. — Ты говоришь это, — произнёс он медленно, — стоя в четырёх шагах от меня. На поляне. Без оружия. Без брони. Даже без обуви. — Он помолчал. — Либо ты невероятно храбра, либо невероятно глупа. В моём опыте это обычно второе. — Ты мог убить меня на корабле, — сказала Тав. — Не убил. — На корабле у меня были проблемы поважнее. — И сейчас. Он открыл рот — и закрыл. Посмотрел на неё — иначе. Оценивающе. Как будто впервые — по-настоящему впервые — увидел. Не препятствие, не жертву, не инструмент. Что-то — нерассортированное. — Ладно, — сказал он. Чуть тише. — Да. Вампир. Поздравляю с наблюдательностью. — Короткий, сухой поклон — ироничная пародия на придворный жест, сработавшая бы на сцене. — И, прежде чем ты спросишь — нет, я не собираюсь тебя кусать. Прямо сейчас. Не потому что не хочу, а потому что, откровенно говоря, — он обвёл взглядом прогалину, — мне бы не хотелось остаться одному. На незнакомом берегу. С паразитом в голове. Без единой живой — или условно живой — души на расстоянии крика. — Практично. — Я очень практичный, дорогая. Двести лет без этого качества — не протянешь. Двести лет. Он сказал это — между делом, мимоходом, как говорят о погоде. Привычное число. Привычная тяжесть, которую перестаёшь замечать, как перестаёшь замечать собственный вес. Тав не спросила. Не сейчас. Она видела — следы на его шее, те два старых глубоких рубца, — и видела — как он стоял на солнце с запрокинутым лицом и раскрытыми ладонями. И между этими двумя вещами было — что-то. Что-то длинное и тёмное. Двести лет длинное. — Ты тоже, — сказала она. — Чувствуешь. Червя. — Каждое мгновение. — Улыбка соскользнула — на секунду, не дольше. Под ней — лицо. Настоящее. Усталое. С тенями под глазами и морщинкой между бровей. — Он шевелится. Здесь. — Длинный белый палец коснулся виска. — Как будто что-то копается в твоей голове и пытается — устроиться поудобнее. — Голос, — сказала Тав. — Ты слышал голос? Палец замер у виска. — Какой голос? — Сегодня утром. Когда я очнулась. Голос — внутри. Не мой. Он сказал — встань. Иди ко мне. Эльф смотрел на неё. Неподвижно. Красные глаза — сузились. — Нет, — сказал он. Медленно. — Нет, я не слышал голоса. — Пауза. — И мне очень не нравится, что ты — слышала. — Мне тоже. — Что ещё он сказал? Тав помолчала. Слово лежало внутри — тяжёлое, чужое, необъяснимое. — Абсолют, — сказала она. — Я не знаю, что это значит. Просто — слово. Оно пришло — вместе с голосом. Или после. Я не уверена. Он смотрел на неё — долго, молча. Лицо — непроницаемое. Потом — повёл плечом. Небрежно, легко. Как будто стряхнул муху. — Что ж, — сказал он. — Червь в голове. Голоса. Незнакомый берег. Разбитый корабль. Ни оружия, ни еды, ни малейшего представления, где мы и что происходит. — Он загибал пальцы — длинные, белые, с чёрной коркой на костяшках. — Я бывал в скверных ситуациях. Это — входит в первую пятёрку. — Только в пятёрку? — У меня была насыщенная жизнь. Он сказал это — легко. Как шутку. Но что-то — в голосе, в глазах, в том, как дрогнул угол рта — сказало Тав, что это не шутка. Совсем. Пауза. Солнце поднялось — чуть выше. Тени на прогалине стали короче. Где-то далеко — треснуло дерево. Или кусок корпуса. — Астарион, — сказал он. Тав посмотрела на него. — Моё имя. — Он склонил голову — коротко, с той же иронической грацией. — Астарион. Раз уж мы, по всей видимости, застряли вместе на неопределённый срок — с червями в головах и без малейших перспектив — можно хотя бы знать, с кем именно я разделяю это несчастье. — Тав. — Тав. — Он повторил — медленно, раскатав по языку. — Тав. Коротко. Ёмко. Никаких лишних слогов. Мне нравится. — Пауза. — Врать не буду — мне нравится ещё и то, что ты не бросилась бежать с криками, узнав, что я вампир. Это... освежает. — Я слишком устала, чтобы бежать. — Я приму это как комплимент. — Улыбка — настоящая. На секунду. На полсекунды. Кривая, неловкая, одним углом рта. Мелькнула — и спряталась за привычной маской. — Итак. Тав. У тебя есть план? — Спуститься к берегу. Обыскать обломки. Найти оружие, воду. Разобраться, где мы. — Практично, — сказал он. Почти одобрительно. — Скучно, но практично. Мой план был — стоять на солнце, пока мир не станет менее отвратительным. Но, полагаю, твой — эффективнее. — Ты идёшь? — А у меня есть выбор? — Есть. Ты можешь остаться здесь и стоять на солнце. Он посмотрел на неё. Долго. Потом — вверх. На солнце. На небо — бледное, утреннее, просторное. На кроны деревьев, сквозь которые падал свет. — Нет, — сказал он. Тихо. Почти себе. — Настоялся. Он шагнул — мимо неё, к краю прогалины, к склону. И остановился. Полуобернулся — через плечо. Солнце лежало на его скуле, на белых ресницах, на линии челюсти. — Тав. — Что? — Там. На корабле. Ты разбила мою крышку. — Да. — Ты была — по другую сторону. Снаружи. Свободна. Могла уйти. Но ты остановилась и начала бить. — Да. — Зачем? Просто. Тихо. Без иронии, без маски, без лёгкости. Голый вопрос — и за ним, глубоко, еле слышно — удивление. Настоящее. Детское почти. Удивление существа, которое давно перестало ожидать от мира — этого. Чего бы то ни было — бескорыстного. Тав подумала. — Ты стучал, — сказала она. — Я услышала. Он смотрел на неё. Молча. Несколько секунд — или дольше, в утреннем свете, на прогалине, среди мокрой травы. Потом отвернулся. Пошёл вниз по склону — босой, по корням и камням, придерживаясь за ветки. Бросил — через плечо, не оборачиваясь: — Не отставай. И смотри под ноги. Будет обидно пережить корабль иллитидов и сломать шею на мокром склоне. Тав пошла за ним. Солнце поднималось. Тени укорачивались. Далеко внизу — берег, обломки, дым. Далеко внутри — червь, тишина, чужое слово на дне сознания. Абсолют. Она не обернулась.