Волчье время

Водитель наконец свернул к помпезным воротам, скрытым в тени раскидистых деревьев. И на их месте Женевьева бы оскорбилась, что ее вековой покой нарушили ради строительства сомнительной гимназии для еще более сомнительного контингента. Когда деревья миновали, явив идеально закругленную подъездную дорожку, Женевьева от шока даже забыла съязвить. До сих пор она только слышала об «Аммерланде» от матери или бывших одноклассников и каждый раз представляла нечто вроде взгроможденных друг на друга коробок из бетона, нержавеющей стали и стеклянных панелей, пик модерна ради модерна. Но это… было за гранью разумного. И в очередной раз убеждало Женевьеву, что мать ее ненавидит. «Аммерланд» представлял собой замок. Самый настоящий замок с зубчатыми башнями, витиеватыми арками, гербами и чугунными фонарями, будто сошедшими со старинных гравюр. Он чем-то напоминал Хоэншвангау, любимейший из замков Хагена. Но Хоэншвангау дышал историей, скрипел подлинным деревом, пах многовековой пылью. А «Аммерланд» сиял навязчивой, почти агрессивной новизной. Камень был ровным, без трещин, без лозы, только крохотные зачатки мха виднелись у основания, да и то выглядели декорацией. Это была бутафория, театральщина, стремящаяся скрыть за лоском полное отсутствие родословной. Все здесь стремилось быть криком: позолоченные изливы в виде грифонов на новеньких фонтанах, безвкусные витражи, витиеватая надпись на латыни над огромной дверью. И крик этот отражался от пустоты, усиливаясь троекратно, что делало еще более нелепой отчаянную попытку «новых денег» не просто сравняться со «старыми», а перещеголять их. Может, у другого возникло бы иное ощущение, но Женевьеве было с чем сравнивать. Прежняя академия была столь же скупа, сколь и ее ученицы. Стены цвета выцветшего пергамента, потерявшие лоск старинные гобелены и украшенные внушительными багетами портреты основателей, чьи строгие глаза и по сей день следили за каждой провинностью. Это был шепот. Властный, не терпящий возражений, а потому в тысячу раз более уверенный, чем любой крик. — Давай я выйду, а ты меня задавишь, а? — прохныкала Женевьева, прикрывая глаза ладонями, чтобы не видеть этот ужас. — Уроки я и с гипсом в кровати могу учить. Но водитель уже открыл дверь и подал ей руку. Пришлось выползти в морозный утренний воздух. Женевьева тяжело вздохнула и покрепче вцепилась в ручку набитой тетрадями сумочки «Birkin». По крайней мере, не пришлось надевать шерстяную юбку и блузку. Ей стоило повторять себе это до тех пор, пока это не вытеснит все остальные мысли. Вестибюль был огромен, под стать собору, а хрустальные люстры сияли так ярко, что впору было надевать солнцезащитные очки. — Фрау Виттельсбах? Женевьева с такой резвостью обернулась на голос, что каблук наверняка оставил царапину на полированном полу. Перед ней стоял слишком уж молодой мужчина, прижимающий к лацкану пиджака ворох папок. Хорошо, что они не закрывали и другую сторону, где на лаконичном бейдже значилось: «проф. Зиверт». — И профессором чего вы стали в свои… тридцать? — недоуменно протянула Женевьева, от шока забыв даже поздороваться. — Медиапродюсирование, — неестественно широко улыбнулся Зиверт, будто и не заметил неприязни. — Но здесь это звание условно. Я лишь скромный помощник директора. — Прелестно. Условно… Определение, подходящее ко всему здесь. Женевьева выдавила из себя подобие улыбки и, не переставая оглядываться, пошла следом за Зивертом по длинным коридорам. Те кишели разномастными подростками, бросающими на нее такие взгляды, будто она была одета в платье XVII века, а не в свой самый приличный костюм от «Chanel». Какой-то парень даже присвистнул, но Женевьева решила, что первый день обойдется без разбитых носов. Удивительно, но кабинет директора был похож на тот, где не раз бывала Женевьева раньше. Возможно, дело обстояло в том, что и сам хозяин пространства мало отличался от того же Фогеля — крепкий, пусть и полный, пожилой мужчина, пахнущий мускусом и дымным парфюмом. Усевшийся в огромное кожаное кресло, держался он с такой статью, будто самолично построил этот замок. Может, так оно и было среди нуворишей: захватываешь территорию и руководишь ею, как маленький диктатор. После произнесенных самым сладким голосом слов о том, что «Аммерланд» безумно рад принять в свои стены представительницу такой благородной семьи, Женевьева почти не слушала, что он говорил. Взгляд ее расфокусировался, а мысли блуждали далеко отсюда. Каждая секунда была утомительна, и даже воздух казался отравленным. Мать, должно быть, придет в восторг, когда узнает об этом. Ее наказание сработало просто отлично, а ведь Женевьева еще не дожила до первого урока. Листок с расписанием на полугодие она, свернув в трубочку, сунула в и без того раздувшуюся сумку. Конечно, дорогая матушка и академические часы за нее выбрала, ведь даже глоток свободы не позволил бы Женевьеве ощутить глубину ее провинности. Надо будет ей обязательно сообщить, что только одного французского было бы достаточно, чтобы ее морально гильотинировать. Первым уроком оказалась литература. Хоть что-то знакомое в этом мире фальши. Женевьева с несвойственной для себя скромностью устроилась на диванчике возле окна и, умостив сумку на колени, стала перебирать тетради в поисках нужной. Вокруг сделалось тихо, и она кожей чувствовала прилипшие к себе взгляды. Женские — цепкие, оценивающие, критические. В мире, где им приходилось сражаться за внимание и уважение, это не вызывало в Женевьеве отвращение, только легкую грусть. Они все могли бы достичь куда большего, догадайся в один день, что их борьба за одобрение самца человека стоит не дороже грязи. Что до мужских взглядов… Все как всегда: особенно неприятные, сальные, обращенные в основном к ее ногам и бедрам, теперь оголившимся чуть сильнее из-за поднявшейся юбки. Как-то раз, случайно заглянув в бильярдную, Женевьева подслушала разговор отца и дяди о том, что женские ножки особенно хороши, если их обладательница носит совсем тонкие колготки, оставляющие простор для воображения… и для желания их разорвать. С тех пор капрон вызывал у Женевьевы позыв очистить желудок в ближайшую урну. Одновременно с тем, как Женевьева вытащила из сумочки нужную тетрадь, на нее упала перегородившая солнечный свет тень. Девушка, одетая как Ширли Мэнсон, с лицом готовящейся пройти по подиуму супермодели — надменным, но достаточно привлекательным, чтобы не счесть то неприятным. — Это «Birkin»? — хмыкнула она. — Или подделка? — Это сумка, — спокойно ответила Женевьева, укладывая вынутые при поисках тетради обратно. — В ней носят вещи. Незнакомая тебе концепция, очевидно. Она скопировала тон и манеру брата, окинув незнакомку холодным взглядом. Вряд ли у ее зеленых глаз был тот же эффект, что у Хагена с его двумя ледниками, но отступать Женевьева не собиралась. Она знала: если не поставит себя правильно в первый день, стервятники сами определят ее в подкласс «тихонь обыкновенных», а к таким отношение всегда остается одинаковым, хоть в замке, хоть в церковной школе в прусской глуши. — Но это же «Birkin», — не поняла девушка. — В ней нельзя носить вещи. — Это сумка, — повторила Женевьева, теряя терпение. — Где еще мне носить вещи? В лифчике? Или в природном кармане, откуда ты сейчас решила вытащить свое мнение, о котором тебя никто не спрашивал? Девушка уставилась на нее с таким выражением лица, что невозможно было понять: в шоке она или в восторге. Женевьева не выдержала и прыснула со смеху, издав звук, который ее мать, без сомнения, назвала бы пародией на свинью. Но не успел этот зарождающийся конфликт развиться во что-то большее, как театральную паузу нарушил подошедший ближе парень с нелепейшим помпадуром на голове. Женевьеве пришлось сдерживаться, чтобы не засмеяться снова. — Оставь новенькую в покое, Фрида. В отличие от твоей семьи, Виттельсбахи себе задницу брендами подтирают уже веков пять. — Девять, — поправила Женевьева на автомате. Уроки истории династии, которые она так не любила в детстве, против ее воли продолжали занимать ячейки памяти. — И меня не нужно спасать, герр рыцарь. Особенно унижая при этом другую женщину. — Феминистка-аристократка? — протянул он с притворным восхищением. — Как удивительно. Я думал, в ваших древних замках вам позволяют только вышивать и выбирать вина к ужину. Хотя такая ярость, да еще и в таком горячем теле, очень даже секси. Женевьева на мгновение прикрыла глаза. Все, от манеры речи и до снисходительной ухмылочки, вызывало в ней отторжение того рода, какое обычно доводится испытывать к попавшему под подошву дождевому червю. Кажется, без сломанных носов сегодня все же не обойтись. — Пошел отсюда нахрен, Майк, — неожиданно огрызнулась Фрида, тряхнув копной черных кудрей, и бросила на Женевьеву одобрительный взгляд. — Твои дружки тебя заждались. Женевьева уставилась на нее в недоумении. Во-первых, она ожидала, что сейчас ей придется вступить в словесную баталию с двумя соперниками, а не обрести союзника. Во-вторых, вдогонку к словам Фрида так бодро наступила Майку на ногу, что тому пришлось ретироваться, поджав хвост. — Прости, что прилипла, — обратилась Фрида уже к Женевьеве, плюхаясь рядом с ней на диванчик. — Просто я очень удивилась. Мама на прошлый день рождения купила мне похожую сумку, но не разрешает выходить с ней дальше тупых вернисажей. Серьезно, она ее под замком держит, как какую-то реликвию, не дает ничего в нее класть и после каждый раз протирает салфеткой, будто у меня руки грязные или типа того. Женевьеве пришлось напрячься, чтобы уследить за ее летящей манерой говорить. Это не вызывало раздражения, как говор Майка, только удивления: весь вид Фриды кричал о том, что она должна выражаться тягуче медленно и с тонной сарказма, свойственной панк-королеве школы. Видно, таковой она не была, а значит, наряд ее здесь считался совершенно обыденным, и это давало Женевьеве надежду на то, что вскоре, когда мать успокоится, и она сможет сменить свой костюм на привычные джинсы и лонгсливы с кружевом. — Это ты извини, что нагрубила, — сдержанно улыбнулась она. — Я просто… не ожидала такого внимания. — Серьезно? Ты же принцесса. Конечно, все на тебя смотрят. Фрида всплеснула руками, мол, очевидно же. Женевьева закатила глаза. Если бы она получала пфенниг каждый раз, когда люди всерьез применяли несуществующий титул их семьи, то смогла бы уже купить себе неплохое поместье с видом на Вацманн. — Ерунда, — отмахнулась она и поспешила перевести тему: — Ты здорово его отвадила. — А, с Майком по-другому никак. Его папаша недавно выкупил землю у Айбзее под открытие какого-то суперкрутого курорта, так он теперь думает, что владеет всей Баварией. — Какая пошлость… Боюсь представить, какой контингент привлечет этот отель. Хотя, если он хочет видеть шумных туристов… Его выбор. Я бы предпочла Альпзее. Она решила не уточнять, что именно там собирается однажды поселиться. Прямо возле изумрудной воды, на крутом берегу без дорожек, вдали от цивилизации, в ее личной крепости, где никто и никогда не достанет ее своими грязными руками. И только, быть может, Хагену будет позволено там бывать. Ему бы очень понравились и уединенность, и тишина, и близость Хоэншвангау с Нойшванштайном. Может, он даже захотел бы поселиться с ней там, чтобы они по-прежнему были одни против всего мира. — О, мой папа строит там дома! — обрадовалась Фрида. — Ну, то есть, его компания. Он говорит, это выгодное вложение, ведь люди сколько угодно могут брюзжать на старый порядок, но все равно будут строить из себя аристократию. — Он кажется разумным человеком. Удивительно, но Женевьева произнесла это без сарказма. Более того — ей бы хотелось продолжить этот неожиданный разговор. Но прозвучала короткая трель, призывающая на урок. Школьники потоком потянулись в широкие двери. Фрида вскочила и, махнув Женевьеве идти следом, продолжила щебетать уже о другом: — Мы сегодня начинаем обсуждать первые главы «Летнего домика». Ты наверняка читала, а даже если нет, Маркус всегда объясняет, что к чему. Он такой клевый! И умный, и красавчик. Один минус, что мужчина. Женевьева приподняла бровь. Они называли преподавателя по имени? Но помимо этого был еще один, куда более важный вопрос: — Вы обсуждаете Юдит Герман на литературе? Оставим за рамками, что ее книги довольно своеобразны. Это банально не школьная программа. Она заняла место рядом с Фридой и оглядела класс. Парты тут были расставлены группами, рассчитанными и на два, и на четыре, и даже на одного человека. Вместо стульев — кресла, которые наверняка бы понравились Хагену за жесткость. Стены были привычно украшены портретами, но не Гете или Шиллера, а Берроуза, По и Хантера Томпсона. На самом же видном месте висела огромная пробковая доска, над которой красивым почерком было выведено: «Что нас вдохновляет», а ниже — месиво из цитат песен «2Raumwohnung», вырезок из журналов и постеров к фильмам вроде «Эме и Ягур». И это только из того, что Женевьеве удалось распознать. — Нет же, школьная, — продолжала Фрида, листая одну из разбросанных на столике книг. У Женевьевы снова взлетели брови. Бернхард Шлинк? — Просто здесь разделены современная литература и классическая. Но на нее мало кто ходит, так что фрау Кох подумывает перейти в другую гимназию. Немногим интересны эти скучные заумные штуки, которые надоели еще нашим прабабушкам. Женевьева бы возразила просто из вредности, но внимание уже было приковано к молодому мужчине за одним из столов ближе к доске. Одетый как ученик, отличался от остальных он только высоким ростом и порослью рыжеватой бороды. Он возился с настройкой «iMac G3», пока рядом щебетали восторженные ученицы, наперебой рассказывающие свои впечатления о книге. Все это выглядело до того сюрреалистично, что слова просто-напросто повылетали из головы. — Займите места, — вместо ответа на восхищения подмигнул Маркус. — Не хочу, чтобы ваши драгоценные мысли пропали в моей бедовой памяти. Позвольте и остальным насладиться вашим анализом. Девушки прямо-таки зарделись. Рой загудел в последний раз и наконец умолк, давая вступительное слово преподавателю. Фрида, помахав присоединившимся к их столику двум другим ученицам, пододвинула книгу Женевьеве и принялась шепотом пересказывать сюжет, хотя та и не говорила, что не знает его. — Сегодня мы поговорим о Юдит Герман, — торжественно объявил Маркус, раскинув руки так, будто хотел объять весь класс. — Но не как о литературном феномене, а как о зеркале. О зеркале, в котором наше поколение видит свое отражение — разбитое, тревожное, но настоящее. А потом начался урок, и впервые за многие годы Женевьева слушала, а не мысленно упражнялась в язвительности. И чем больше проходило времени, тем глупее казалось ей изначальное твердое намерение после урока пойти к директору и потребовать сменить в расписании курс современной литературы на классическую. Разум упрямо цеплялся за нелюбимую, но привычную среду, но тяга к свободе оказалась сильнее. И этот Маркус с его летящим говором, полнящимся легким американским акцентом, оказался глотком свежего воздуха в затхлой библиотеке. Он не хотел говорить о литературе, он желал о ней слышать. От них, от каждого, каким бы ни было его мнение. И это завораживало, заставляло Женевьеву листать книгу в поисках сцен, о которых говорил тот или иной ученик. Из кабинета она вышла во фрустрации. Этот опыт определенно нужно было переварить с той же тщательностью, что и саму атмосферу гимназии. Но одно Женевьева знала точно: ее изначальное мнение не имело ничего общего с реальностью. Столовая, куда она отправилась после в традиционном смысле неплохого урока экономики, была такой же огромной, как и все здесь. Женевьева, уложив на поднос тарелку с салатом и сок, села к окну, подальше ото всех, даже от расстроившейся ее отказу сидеть рядом Фриды. Непонимание, противоречие действительности парализовало ее. И это было именно тем, чего во вторую очередь добивалась мать — подавить, сравнять с массой, показать, сколь ничтожен ее бунт. И осознание того, что у нее отлично получалось, отзывалось внутри раздражением, пусть слегка и приструненным теперь сладким отголоском маленькой победы. Женевьева была кем угодно, но только не тихоней. Она умела ориентироваться в мире, который ее семья считала плебейским, но всегда делала это лишь на своих условиях, а теперь ее будто бросили посреди океана, отобрав единственную лодку. Она ела молча, не вслушиваясь в жужжащие вокруг голоса и не смотря по сторонам. И все равно краем глаза уцепилась за подозрительное движение на противоположном конце столовой. Майк, оглядываясь на сдерживающую смех компашку парней, медленно шел к сидящей в одиночестве слегка полненькой девушке, которая была слишком увлечена книгой, чтобы что-то заметить. А вот Женевьева заметила все: и тошнотворный блеск в глазах Майка, и комочек жвачки между его пальцев. Злость, разрозненными кусочками дрейфующая внутри, по щелчку слилась в единое полотно. Такие парни, как Майк, водились везде: в каждой из прошлых школ, академий и гимназий. Они, эти возомнившие себя королями униженные мальчишки, желающие отыграться за собственную ничтожность в семье или в обществе, были тараканами или, лучше сказать, клопами. И пока остальные предпочитали терпеть укусы, обязан был найтись кто-то, кто не побоится прихлопнуть ползучего урода. Женевьева двигалась быстро, но недостаточно, чтобы за пару секунд преодолеть половину столовой. Девушка успела только вскрикнуть, когда жвачка запуталась в передних прядях ее вьющихся каштановых волос. Компашка наконец разразилась смехом, а Майк, явно довольный своей выходкой, пропел: — Какие непотребные звуки для коровки! Тебе нужно мычать, а не кричать. Вместе со своей кликой он протянул омерзительное «му-у», и ко всеобщему улюлюканью присоединились сальные просьбы показать вымя. И судя по тому, как их подхватила вся компашка, скандируя на манер футбольной кричалки, сцене этой случаться было не впервой. Девушка страшно покраснела, вся сгорбилась, стараясь казаться меньше, и только тихо всхлипывала. Пальцы ее неловко, судорожно путались в волосах, и жвачка застревала все плотнее. И это подстегивало парней продолжать. А самым ужасным было то, что никто из присутствующих не пытался помочь. — Эй, — одернула Женевьева, пинком по щиколотке привлекая внимание Майка к себе. — Как насчет вместо вымени посмотреть на копыто? Не успел он развернуться, как в лицо ему с оглушительным треском прилетел кулак. Что ж, обещание никому не ломать нос в первый же день Женевьева не сдержала.