Волчье время

Сосредоточьтесь на одной женщине. Одна женщина даёт все. Одна идея достаточна для художника.

— …Хватит! Мы пытаемся начать этот разговор третий раз за неделю. — Да! И на четвертый я отрежу себе уши! Женевьева с чувством захлопнула и отбросила осточертевший томик Книгге. Шум падения всех «обычаев и манер» потонул в полосатой шкуре тигра. Бедный кот, в очередной раз подумалось Женевьеве, и она с некоторой брезгливостью подобрала под себя ноги, хотя знала, что мать сейчас взорвется от этого еще больше. Впрочем, чья это была проблема? Еще в первый раз из этих злополучных трех Женевьева ясно дала понять, что думает по поводу планов матери и ее мужа, которого, к большому сожалению всех участвующих в этом кровном родстве, должна была называть отцом. А порою, если дело было совсем уж плохо, то и вовсе подобострастным «герр Виттельсбах». Хорошо хоть, что старый хрыч не заставлял обращаться к нему «Ваша Светлость» или что-то еще в таком роде. Потому что в противном случае Женевьева тут же бы возродила какой-нибудь RAF, преисполнившись святыми коммунистическими идеями. Исключительно назло, конечно. — Прекрати разбрасываться книгами, — пожурила мать и, на удивление, не преминула наклониться, чтобы сунуть томик обратно в руки Женевьевы. — Это великая литература! — Ты сама хоть ее читала? Женевьева закатила глаза и наугад отлистнула пару страниц. — О! «Прежде всего в общении с людьми нельзя забывать, что они хотят, чтобы их развлекали». Ты меня совсем не развлекаешь. И снова откинула книгу, но в этот раз не столь радикально — на другой конец дивана. А затем, поудобнее устроившись в ворохе подушек, вышитых серебряно-лазурными ромбами и золотыми коронованными львами, с нарочитой небрежностью принялась разглядывать ногти. Уже покусанные, хотя фрау Зильберманн, любимая материна маникюрщица, навещала их не так давно. Разумеется, от орлиного взора это не укрылось. — Ты опять взялась грызть ногти? Господи, мы же только привели их в порядок! — А что мне еще делать? Уроки скучные, а тянутся, как столетняя война. — Как насчет учиться, милая? И сказано то было таким тоном, что даже дремлющему в своей роскошной лежанке папийону стало ясно, что милой Женевьеву здесь никто не считает. Более того — никто никогда и не пытался. — Нет. Они, — она указательным пальцем описала круг в воздухе и ткнула в сторону книги, — тоже меня не развлекают. — Тебя хоть что-нибудь развлекает, кроме безделья и этого твоего… компьютера? Женевьева не сдержала громкого «ба!» и скрестила руки в искренней обиде. Вот в чем ее точно нельзя было упрекнуть, так это в безделье. Как прочие ленивые подростки, она стремилась выполнять все возложенные на нее задачи максимально быстро и в той же мере качественно, чтобы, во-первых, от нее побыстрее отстали, во-вторых, чтобы не переделывать. К сожалению, идеально беспечно это звучало только вырванным из контекста. На деле жизнь Женевьевы любая другая девушка зачинающегося двадцать первого века сочла бы жизнеописанием очередной страдалицы из книжонок Остен. — Ты брюзга. Уверена, прабабушка так же жаловалась, когда впервые увидела электрические лампы. О, зачем нам эта бесовщина, мы ведь можем жечь жир или щепки, чтобы вышивать платочки для наших мужей, погибающих на войне! — пропищала Женевьева, в театральном жесте приложив к груди руки. — Романтика эры динозавров. Глаза матери вспыхнули. Ну, теперь уж она точно взорвется. И было в этом даже что-то слегка приятное… Мало что могло довести благородную даму до повышения голоса. — Женевьева Фредерика… — …Вильтруда Мария Баварская! — подражая ее тону, закончила Женевьева и скривилась, как делала то всегда, стоило кому-нибудь вспомнить обо всех этих глупых надстройках, призванных, определенно, издеваться над работниками паспортного стола. — Боже, нельзя было выбрать еще более идиотское имя? Я чувствую себя героиней книжки для этих скучающих домохозяек и прыщавых пубертатных девочек. Со второй эрой для меня покончено, а в первую ты меня не затянешь, сколько бы раз ты ни начинала этот разговор. — Тебе нужно выйти замуж! Вот они, заколдованные слова, камень преткновения любой их беседы последние четыре года. Ровно с тех пор, как тело Женевьевы «созрело». Или как там еще выразился их семейный врач… В любом случае, формулировка была отвратительной до тошноты, и Женевьева даже будучи еще не до конца вошедшей в фазу бунта четырнадцатилетней девочкой, выразила все, что на сей счет думала — и в крайне несдержанной манере. Это ничего не изменило, разумеется, но теперь у них хотя бы было два семейных врача, и Женевьева считала, что даже оказала матери услугу. Если первый умрет, долго замену искать не придется. И пусть слова матери еще набатом звучали в голове, былой злости это уже не вызывало. Только бессильное раздражение. Сколько можно повторять одно и то же? Им что, попугая завести? Вдруг хотя бы он вдолбит, что уже не восемнадцатый век, не нужно продавать дочь, как призовую корову на сельской ярмарке. — Мне нужно закончить гимназию, сдать абитур, поступить в университет, достичь совершеннолетия и понять наконец, на что тратить свою жизнь, — возразила Женевьева, поднимаясь, чтобы хоть как-то возвыситься над матерью: ростом та пошла в австрийскую ветвь, так что макушкой доходила дочери едва ли до носа. — И ни в одном из вариантов за эти годы ни разу — ни разу! — не было такого мерзкого пункта как «муж» или, что хуже, «дети»! И если ты или Его Величество хотят бравировать необходимостью продолжить род, то я с радостью направлю вас к вашему драгоценному герру Хагену! А еще лучше — напомню, что сейчас всем насрать на ваш королевский титул! О, простите, у вас и его нет, только мысль, память об этом чертовом титуле! Хаген, все это время молча читавший в другом конце гостиной, даже бровью не повел, только хмыкнул и перелистнул страницу. Матери потребовалось несколько секунд, чтобы переварить сказанное, но ответом все равно стала дежурная реплика: — Не смей выражаться вульгарным языком в этих стенах! Повисшая следом тишина прервалась хлопком. Потрепанный томик Орфилы оказался на столе из красного дерева, а Хагену хватило несколько размашистых шагов, чтобы поравняться с сестрой. Теперь уже та оказалась подавлена его исполинским ростом. Совсем недавно мешающийся под ногами малявка, Хаген стремительно приближался к определению «двухметровый», чем невероятно раздражал и Женевьеву, и их бедного портного. — Хватит, — привычно ровным тоном произнес Хаген, и любое слово, сказанное им так, звучало приказом. Вот уж кому достались по-настоящему королевские гены… Девчонки в его академии наверняка с ума по нему сходили. И дело было и не только в голосе: помимо выправки и роста в Хагене была эта странная, ледяная красота айсберга, который каждой недолюбленной отцом девушке отчаянно хотелось отогреть своими ласками и заботой. — Криками ничего не добьешься. Ни ты, ни она. Так что извольте послушать герра Хагена. Ты, Женни, попробуй хоть раз выслушать и поговорить, а не ругаться. Знаешь, есть такая штука, как рационализм. Вещь, которая, как утверждают феминистки, присуща и женщинам. Так что попробуй использовать это в жизни, хорошо? А ты, мама, попробуй начинать разговор без безапелляционных требований, вроде «необходимо», «нужно» и «немедленно». Женевьева не решилась перечить. Она с легкостью могла проворачивать это с родителями, но Хаген… Он был не от мира сего — с этими его проницательными, слишком умными для юноши глазами и манерами престарелого герцога. Он словно был из алмаза и хрусталя одновременно, и к собственному удивлению Женевьева питала к нему того рода любовь, которую в нормальных семьях принято называть сестринской, но с легким налетом тревоги, причину которой она не понимала и сама. Когда молчание затянулось, Хаген с элегантностью робота поправил упавшую на лоб платинового цвета прядь и тяжело вздохнул, будто вел разговор с двумя буйными пациентами больницы для душевнобольных. Хотя Женевьева, упрекни он их в этом, даже спорить бы не стала. — Ладно, допустим, у вас синхронизировались циклы, и вы обе проходите через лютеиновую фазу, так что начну я… — Ты зазнайка, — не сдержавшись, огрызнулась Женевьева. — Ты вообще в курсе, как ведут себя нормальные шестнадцатилетние парни? Она закатила глаза, накручивая на палец и без того вьющуюся прядь. К сожалению, не такого идеального цвета, как у брата. В отличие от него, в этой генетической лотерее она вытянула билет материнской линии, а это значило, что до конца дней придется мучиться с рыжей гривой, неподдающейся никакой расческе, заколке, крабику или даже банальной резинке. То, что в детстве являлось причиной умиления взрослых, к восемнадцати годам переросло в самое настоящее проклятье. — Курят первую травку и мастурбируют? — предположил Хаген все тем же спокойным голосом. — Хаген! — вспыхнула мать и за неимением веера обмахнула пунцовые щеки ладонью. — Скажи спасибо, что я говорю это без сигареты в зубах. Он сдержанно поклонился и снова перевел взгляд на сестру. — Итак, я хочу начать ваш бесполезный разговор за вас. Женевьева, милая дочь, столь нелюбимые тобою традиции нужны не для того, чтобы оскорбить лично тебя, но затем, чтобы поддерживать имидж, — сказал он слегка придушенным, почти плаксивым голосом, а затем переместился так, чтобы оказаться не напротив Женевьевы, а справа от нее. — Но мам, сватовство — это не традиция, а варварство, ставящее женщин на ступень ниже мужчин. И снова шаг. — Говоря о замужестве, никто не подразумевает, что тебе необходимо пойти под венец сию же минуту. Возможно, дело в нехватке коммуникативных навыков и неверном чувстве такта, что заставляют меня выражать банальную просьбу задуматься и присмотреться к юношам из нашего круга в столь категоричной манере. Женевьева вздернула бровь. — Программист, который тебя написал, — бездарь. Мать, тем не менее, молчала, что заставило Женевьеву задуматься. Возможно, Хаген был прав. Хотя, если так подумать, прав он был практически всегда, что отнюдь не делало его приятнее в глазах окружающих. — Я могу продолжить? — спросил Хаген сухо, посмотрев на обеих. Дождавшись кивков, продолжил, стоя сбоку от матери: — К тому же, сегодня тема разговора была бы иной, если бы ты не устроила очередную истерику. — Эй! — Мы с отцом решили, что было бы славно написать твой портрет в лучших традициях нашего дома. — Он переместился на ее сторону. — О, мама, я не хочу тратить на это время, ведь в моем возрасте есть намного более насущные дела. И снова — на сторону матери. — Да, дочь, но это тоже традиция, и мы вынуждены сердечно просить тебя пойти нам навстречу. Более того, мы с отцом пришли к выводу, что мы хотим добавить новых веяний, либерализоваться, и вместо найма известного художника устроить конкурс, выслав приглашения местным художественным мастерским. Поскольку ты либералка, тебе наверняка придется по вкусу, что работа над твоим портретом даст дорогу юному, но пока безвестному дарованию. — Серьезно? — подавив смешок, Женевьева недоверчиво посмотрела на мать. — Я думала, вы хотели нанять Дэвида Хокни или даже Фрейда. — Фрейд?! Ну уж нет. Речь идет об искусстве, а не мазне! Мать наконец отвисла и всплеснула руками. Ничего удивительного. Она всегда умолкала, стоило мужчине взять слово. Даже если этим мужчиной был ее шестнадцатилетний сын. — Вульгарный язык, мама, — хмыкнул тот, и Женевьева ответила тем же. Даже мать прикусила губу, чтобы не выдать веселье. Если была на свете вещь, в которой они все сходились — так это в искусстве. Сам портрет не был новостью — все-таки традиция, как выразился Хаген. Хотя Женевьева до последнего надеялась, что родителям хватит такта оставить все на двадцатипятилетие, если отменить вовсе не позволяла аристократическая гордость, веками велевшая украшать этими портретами и без того изуродованные стены родового поместья. Но конкурс… Дурой она не была и понимала, что это не более чем уловка, чтобы хоть как-то заинтересовать ее в этом унизительном акте. Но они хотя бы что-то придумали. Вещь уже из ряда вон выходящая. Хаген жестом усадил мать на диван и, взглядом велев сделать то же сестре, сам устроился рядом, словно молчаливый страж, готовый вмешаться, если разговор снова пойдет по накатанной дорожке бессмысленного конфликта. Но Женевьева пока стоически решила держать себя в узде. Хотя бы потому, что матери действительно удалось подцепить ее на крючок. Вот что мешало начать сразу с этого, а не с чертовой свадьбы? — Ну, и что это за конкурс? — без энтузиазма, но уже и без агрессии спросила Женевьева. — О, тебе должно понравиться. Мы с Вильгельмом попросили мастерские выделить по одному особенно талантливому художнику, чтобы позднее ты лично могла выбрать того, чей стиль тебе понравится больше. Женевьева растерялась настолько, что несколько невыносимо долгих секунд глупо хлопала ресницами, будто ожидала, что с лица матери вот-вот сползет эта довольная улыбка, а сама она объявит, что пошутила. Иначе и быть не могло, так? — Лично? — по-прежнему недоверчиво спросила Женевьева и тут же, словно кто-то щелкнул тумблером, оживилась, вцепляясь в единственный шанс решить в этой игре хоть что-то: — Клянись короной. И всей Баварией. Нет, всей Германией сразу! Иначе не поверю. Улыбка матери сделалась натянутой, и похолодевший взгляд только усилил ощущение, что Женевьева зря обрадовалась так скоро. А затем Хаген многозначительно прочистил горло, и Женевьева наконец услышала то, что свело на нет ее бунт: — Обещаю. Ты лично выберешь художника.