Волчье время

— Да сколько можно?! Эрих! Следом за звоном бутылок взбурлил очередной спор, и Вульф прикрыл хлипкую балконную дверь, заглушая голоса. Теперь, без пути отступления, место это казалось еще более крошечным. Но лучше уж общество облупленных бетонных панелей, ржавых перил и утреннего гула S-Bahn, чем разборки, кто именно вчера не донес до мусорки полдюжины бутылок из-под «Augustiner». Особенно учитывая, что как минимум две из них были на счету Вульфа. Рудольф все равно не поверил бы, а Эрих и сам виноват — так упорно создавал себе репутацию свиньи. Вульф выпустил дым носом и втянул запах дешевых донеров и подгоревших сосисок из «Imbiss», который на первом этаже дома держали турки и югославы. До поздней ночи там ошивалась шпана, и гул голосов удивительным образом успокаивал, как может успокаивать мерное постукивание колес в поезде или закладывающий уши грохот метро. Вещь не для эстетов, но для любителей. На свой страх и риск привалившись к шаткому ограждению, Вульф глянул вниз, во двор, где на лавочке парочка подростков делила один MP3-плеер и донер. В животе заурчало. Стоило тоже спуститься и купить хотя бы фалафель, но деньги на еду кончились еще вчера, а трогать «неприкасаемый фонд» не позволяла совесть… Хотя руки и чесались. Что ж, опять придется занимать у Рудольфа. Хотя каждый раз, когда до этого доходило, Вульфа будто выворачивало наизнанку. — Скажи своему другу, что здесь у нас не принято разбрасываться мусором в квартирах! Едва Вульф успел шагнуть за выщербленный порожек балкона, как на него обрушилась вся неприглядная роскошь их квартирки: тусклый свет от бра, удушающий запах перегара, гудение чайника на пожелтевшей плите, орущий в углу магнитофон с кассетой Die Toten Hosen и двое разгневанных мужчин посреди тесной гостиной. Хотя мужчины — это, конечно, с натяжкой сказано. Если уж Рудольф, вышколенный, в отглаженной одежде клерка и идеально бритый, походил больше на мальчишку в костюме отца, то чего уж говорить про Эриха, который ростом мог соревноваться разве что с десятиклассниками, а лицом напоминал младенца. Коренастого, с обесцвеченным ежиком и ручищами больше размера ноги, его можно было принять за слишком много возомнившего о себе цверга, променявшего родные шахты на капоты машин. — Скажи капустному, что у нас жалобы таких, как он, после сорок пятого не принимаются! Оба они уставились на Вульфа, который молча поднял свои две бутылки и пошагал на кухню, чтобы заодно налить чай и успеть стащить последнюю горсть сухариков из менажницы. Рудольф покачал головой, бросил что-то еще на своем жутком фризском наречии и ушел обратно в комнату. Эрих же, снабдив его в дорогу двумя средними пальцами, плюхнулся на скрипучий барный стул рядом с табуретом Вульфа. — Он меня бесит! Что он вообще здесь забыл? Его папаша мог бы снять ему хату где-нибудь в Моозахе, если не в Зендлинге. Он так размахивал руками, что едва не снес кружку Вульфа, так что тому пришлось показательно отодвинуться. Этот разговор происходил не в первый и явно не в последний раз, так что ответил Вульф так же, как и всегда: — И тогда нам либо пришлось бы платить в два раза больше, либо делить площадь с еще одной версией тебя. Поверь, одного борова нам хватает. — Эй! А как же солидарность? — Если хочешь солидарности, езжай обратно в Матрай. В каком-то смысле, стоило отдать должное, Эрих был прав: Рудольф не вязался с этим местом. С его-то костюмами, часами «Seiko» и повадками человека, привыкшего подолгу сидеть в стеклянной коробке в одной из тех высоток, что активно строили в центре. Но именно за это Вульф его и уважал. Нужно обладать недюжинной смелостью и настырностью, чтобы сознательно отказаться от родительского патронажа и пытаться пробиться самому. И ведь получилось! Когда они только съехались, судьбоносно позвонив на один и тот же номер из местной газеты, отец Рудольфа каждый день увещевал его, что без их семейной фирмы тот ни черта не добьется. А теперь вот, с ними делил квартплату перспективный стажер «Allianz» и успешный второкурсник LMU. Вульф даже немного завидовал. Он бы тоже хотел быть разнеженным настолько, чтобы отвергать плоды семейного наследия, считая их подачками. Но судьба не благосклонна ко всем одинаково. К двадцати двум годам у Вульфа за спиной были только развалюха-квартира на окраине крошечного городка, отец-алкоголик с замашками тирана и история о двух неудачных попытках поступить в академию искусств. Последние особенно нравились его коллегам на нынешней подработке, где они, вымазанные с ног до головы, белили стены грандиозных поместий в Пуллахе. Как мастерски Вульф накладывал штукатурку! Рука художника! Еще бы платили за это по двойному окладу… — На этой неделе ваша очередь покупать бытовые товары. Вульф слегка вздрогнул, не сразу распознав в тени коридора высокую фигуру вернувшегося Рудольфа. Пока Эрих по привычке возмущался, Вульф мысленно прикинул календарик, еще с месяц назад упавший куда-то за щиток. И да, каланча был прав: сейчас и правда их очередь обновить заметно поредевшие запасы туалетной бумаги, чистящих средств и прочей ерунды, о которой приходилось заботиться во взрослой жизни. Как же вовремя… — У меня денег нет, — без обиняков заявил Эрих, когда Рудольфу все же удалось задавить его авторитетом человека, который вдвое больше их вместе взятых понимал в подсчете цифр. — Ты вчера зарплату получил. Вы ее весь вечер обмывали. Провоняли всю гостиную! — Так это налог на побухать. Милое дело! А все остальное я Мюллеру отдал, на ставку. Вульф чуть чаем не подавился. Они же обсуждали это тысячу раз! И здесь, и еще дома, когда этот кретин-недорослик норовил вляпаться во все ставочное дерьмо, какое только видел на своем пути. И у Вульфа даже получилось убедить его, что ставки на спорт, конные заезды и прочее, чем кишели последние страницы газет, не более чем обман. Но вот с главной зависимостью Эриха справиться не удалось никому. Сам будучи автомехаником и страстным любителем скоростей, он жизни не видел без вечеров на местном пустыре в окружении запаха солярки, жженой резины, выкрученных на максимум басов и девчонок в обтягивающих джинсах. — Ты — игроман. Рудольф, выудив из-под стола последний стул, складной с подбитой ножкой, пристроился между ними с чашкой растворимого кофе. Тот был единственным, по чему Рудольф скучал из прошлой сытой жизни. Он часто жаловался, как низко пал, раз турку и цельные зерна ему заменили пакетики с сомнительным на вид порошком. Иногда, если позволяли деньги и было настроение, Вульф мог принести ему стаканчик из местной кофейни. Не по доброте душевной. Просто Рудольф был привратником кабеля от такой технической новинки как DSL и в лучшие дни даже позволял пользоваться его рабочим IBM. — Я — инвестор, — заартачился Эрих. — И это окупится! Этот хрыч из Румынии, говорят, свой «Opel» разгоняет не хуже гоночной тачки. Настоящий Мика Хаккинен, но чернявый. И в слове их шести букв десять ошибок делает, но это мелочи, главное — чтоб гнал и пять сотен моих в косарь превратил! — Пять сотен?! — ахнул Вульф и шлепнул себя по лбу. — Ты половину нашей квартплаты поставил! Эрих поглядел на него, как на предателя. Вульф же пытался переварить услышанное. Пять чертовых сотен марок! И не оставил и пары десятков на сраную туалетную бумагу! На этот раз Эрих зашел слишком далеко. Тут откашлялся Рудольф. Неловко поерзав, он уже без былой уверенности уточнил: — Говоря о квартплате… у тебя же есть заначка, да? — Это для слабаков. Я же говорю — все деньги в бизнес. Гонка уже… — Когда? — перебил Вульф, обращаясь к Рудольфу и стараясь говорить спокойно. Он понял, к чему ведет немец. Из них троих именно он отвечал за «связи с общественностью» в лице весьма своеобразной хозяйки квартиры. И именно он знал, если той взбредало в голову потребовать деньги раньше. — Неделя, — просто ответил Рудольф и больше не смотрел на Эриха. Испытывая неоднозначные чувства к ним обоим, он все же понимал, что мозгом этого австрийского тандема является именно Вульф. — Дерьмо. У меня договорняк на пятницу, но там только половина. — У тебя же есть эта подушечка. Просияв, Эрих пнул его под столом. — Займи, а? Я прям точно верну! Вульф замер. Подушечка… Он сказал это так обыденно, так походя, будто речь шла о паре марок на пиво или сигареты. Для Вульфа эти триста марок были не просто деньгами, а воздухом, просветом между его горлом и петлей безнадежной бытовухи. — Там не так много, марок триста… И это на холсты. Орать, что свое «займи» он может засунуть себе в выхлопное отверстие и прокрутить, Вульф не стал. Это как тыкать котенка в лужу мочи, когда тот уже и забыл, чье это и откуда. Он обидится и сделает что-нибудь еще, просто назло. — И этот человек меня осуждает! А чем твоя мазня от моего бизнес-плана отличается? Много у тебя купили в прошлый раз? Или ты все надеешься, что тебя это, как в фильмах для мокрощелок, какой-нибудь таинственный мужичок богатый заметит и проспонсирует твое обучение в какой-нибудь мастерской? Ты уж лучше в политику иди, Вульфи, у нас там лучше получается. — За последний час это уже вторая шутка такого рода, — констатировал Рудольф, стараясь не морщиться от вкуса кофе. — Еще немного, и я перестану думать, что ты дурачишься. Может, вы правда оккупанты. — Ага, это ж твой дед утречком однажды проснулся с видом на ваши капустные рожи в горах. Ты давай не болтай, мои предки, между прочим, ой как страдали от этой вашей немецкой… как ее там… слово такое. Вульф, ну? — Экспансии, придурок. — Во! Страдали и еще как! — К твоему сведению, половина моих родственников по лагерям сидели за… — Вот бы с утра концлагеря не обсуждать, да? — Вульф зычно стукнул кружкой по столу. — Ты, — он зыркнул на Эриха, — закрой рот, похмеляйся и дуй на работу, чтобы к вечеру принести хотя бы полсотни. Иначе жопу лопухом подтирать будешь, а тарелки языком мыть. А ты… — он перевел взгляд на Рудольфа, и ухмылка сошла с его холеной рожи, — не провоцируй его. Знаешь же, что его головой в детстве на покрышки роняли, так зачем чему-то учить пытаешься? Там мозгов как бензина в пробитом баке. Завтрак, если это можно назвать таковым, продолжился молча. После Вульф взял на себя священную обязанность вымыть кружки, а Эрих, чтобы оттянуть момент отбытия на работу, увязался за Рудольфом в его комнату. Именно там Вульф их и застал через пару минут, когда собирался пройти в гостиную, чтобы собрать остатки бутылок, про которые Эрих, разумеется, уже забыл. Дверь в комнату Рудольфа была распахнута, хотя обычно он закрывал ее щеколду с раздражающе звенящей цепочкой. В остальном придраться было не к чему: Рудольф являл собою прямо-таки образцового съемщика. Стены покрыты самыми уцелевшими во всей квартире обоями, даже старая хозяйская фотография какой-то овчарки осталась; на занимающем всю восточную стену книжном стеллаже абсолютный порядок, как и на столе рядом. Даже кровать заправлена, а поверх пледа стопочкой сложен костюм. Да не абы какой — однобортный пиджак угольно серого цвета, сверток шелкового галстука рядом и открытый бархатный футляр для запонок с шестиконечной звездой. — На свадьбу собираешься? — фыркнул Вульф, приваливаясь к дверному косяку. Внутрь без разрешения он старался не заходить. В отличие от того же Эриха, который уже своей толстой задницей сминал простыни. — О, благодарю, — не без иронии отозвался Рудольф, начищая пару неплохих на вид ботинок. — Твой дружок предположил, что на похороны. — Не велика разница, — почти в унисон ответили Эрих и Вульф, и тот впервые за утро искренне улыбнулся. Это была любимая присказка папаши Эриха, которую Вульф, полжизни завтракавший и обедавший за столом Шульцев, мог произнести с идеальным попаданием в тон сварливого старика. Когда тот опять начинал рассуждать о браке, все они, включая его жену, держащую наготове хлесткое полотенце, знали, чем обернется эта старая шутка. Но менее весело от этого не становилось. — Ну так что, куда нынче ходят в «Strellson»? Да еще и с запонками от «Montblanc». — Ты там какие машины разбираешь, Шульц? Заднеприводные? В этот раз улыбнулись все. А Рудольф с пиететом, которого Вульф в нем раньше не замечал, провел по запонкам, и губы его тронула грустная улыбка. — Это от бабушки. Подарок на совершеннолетие. Красивые, да? — В брендах ничего не понимаю, — пожал плечами Вульф, взглядом приказывая Эриху прикусить язык. В длинный перечень его недостатков входило и неумение распознавать моменты, когда свою язвительность лучше проглотить. — Но выглядят здорово. А вообще, главное, чтобы тебе нравилось и воспоминания были хорошими. — Ага, Вульф так до двадцати лет затасканного плюшевого волчонка хранил, потому что его однажды девчонка на игровой площадке в нос чмокнула. Вульф ахнул, делая вид, что собирается запустить в противно хихикающего Эриха тапком. Рудольф рассмеялся — как обычно тихо, но искренне. Ссора из-за пивных бутылок была забыта окончательно. — Ну? Свадьба или все же похороны? — переспросил Вульф. Рудольф замялся, будто решал, раскрывать ему тайну или нет. А после, вздохнув и опустив начищенный до зеркального блеска ботинок, все же сдался: — Я иду на покер. Шеф пригласил. Он и его старый товарищ держат свой… салон. Они там по четвергам собираются в чисто мужской компании, чтобы… обсудить дела, которые должны оставаться вне кабинетов. А заодно и карты раскладывают. У Эриха тут же глаза сделались как у Стэнли Ипкисса при виде Кэмерон Диас в «Маске». Вульф даже слова вставить не успел, как он уже подскочил и с оживленностью ребенка, увидевшего новый картридж для приставки, заявил: — О… О! Ты в курсе, что Австрия — родина покера?! — Ага. Рудольф, закатив глаза, принялся вешать пиджак, чтобы у того не образовалось складки. — Лично его прадед придумал, — фыркнул Вульф. — Одновременно с тем, как твой в венскую художку поступал! Обменявшись с лучшим другом средними пальцами и убийственными взглядами, Эрих продолжил: — Ты обязан взять нас с собой, Руди. Я тебе все бабло мира выиграю. Мы будем купаться в марках. А на шлюх спустим только половину. Обещаю! — Нет, — стоически спокойно ответил Рудольф. — Меня пригласили как… подающего надежды стажера. Думаю, шеф хочет посвятить меня в дела своего не совсем публичного бизнеса. И я уж точно не буду все портить, взяв с собой ходячую катастрофу… и Вульфа. — А он, между прочим, крутейший игрок в покер! И умный, что капец, — не унимался Эрих. — Ты бы светанул им перед твоими этими толстосумами, а он бы заодно что-нибудь там про своего этого… Моне там или Кандинского рассказал. И все бы такие: «Ох, ах, а наш Руди водится с эстетами, вот это типсон!». — Типсон? Ты кончай на каждое пиво с мужиками соглашаться, а то твоя обратная эволюция уже вдвое ускорилась. Теперь глаза закатил уже Вульф. Иногда Эрих начинал выражаться хуже зека, находя в этом, по-видимому, какой-то особый вид крутости, хотя на самом деле выглядел школьником, только открывшим для себя прелести матерщины. — А ты правда в покер хорошо играешь? — сузил глаза Рудольф, так и держа пиджак на вешалке, словно работник химчистки перед нерадивым клиентом. — На рожу мою посмотри, — усмехнулся Вульф. — А вообще да, не жаловался. У нас в Матрае других занятий в детстве не было. Нашли засаленные карты с голыми бабами, да резались у кого-нибудь на чердаке до утра или пока мамка не прогонит. Хорошие времена были. Денег, правда, не водилось, так мы фишки там или еще хрень какую ставили. — Наклейки из жвачек. С тачками, — подсказал Эрих с мечтательным выражением лица. Еще бы, у него наверняка столько фантазий о тех бабах на карточках было, что на половину Мюнхена хватит. — А этот, негр-то, ну, с третьей улицы, однажды кассету с порнухой притащил — так у нас там WSOP на одну ночь из Вегаса в Австрию переехал. Рудольф молчал так долго, что Вульф уже начал жалеть, что так разоткровенничался. Обычно он предпочитал хранить воспоминания о родине при себе. Во-первых, потому что гордиться там объективно нечем. Во-вторых, каждый, кто узнавал о причинах переезда, а именно о мировой обиде на всю страну за два подряд проваленных вступительных экзамена, спешил пошутить ту самую шутку, о которой у Вульфа уже дергались оба глаза разом. Наконец, погоняв воздух между щек, Рудольф решился: — Ладно. Я поговорю с герром Брауном насчет «плюс один». Но, пожалуйста, без эксцессов! — Эй! — возмутился Эрих. — Я, конечно, знаю, что метр с кепкой, но хотя бы на «плюс полтора» тяну! — Ты никуда не идешь, — оборвал Вульф быстрее, чем то успел сделать Рудольф. — Хватит с тебя просранных пятьсот марок. — Я отыграюсь! Эрих обиженно засопел, совсем как ребенок, которому отказали в покупке шоколада. В детстве это и правда работало — никто не мог устоять перед его пухлой мордашкой, даже вечно строгая фрау Шульц. И если раньше это было милым, то теперь, в его двадцать с гаком лет, это могло только раздражать. Особенно потому, что Эрих до сих пор искренне считал этот способ рабочим. — Нет уж, это я отыграюсь. И заплачу свою долю. А как за аренду будешь платить ты и чем потом станешь питаться и жопу подтирать — это твои проблемы. От меня ты и пфеннига в долг не получишь. — Предатель. — Зато сытый и с крышей над головой. Это, конечно, было большой условностью, ведь вряд ли его любительский навык мог сравниться с умениями тех, кто для и покера организовал целый салон, но… Это был шанс, пусть и призрачный. Да и сотню из тех триста поставить было не так жалко. Все равно их в скором времени пришлось бы менять по тому дурацкому невыгодному курсу на эти новомодные евро, о которых болтали по телеку последние полгода. Деньги на ветер, а так, как говаривал герр Шульц, они хоть «поработают». Ну, или окончательно загонят Вульфа в долговую яму. Одно из двух. И это точно не игромания, уверял себя Вульф. Он ведь не как Эрих, он сознательно идет на риск и не ставит все сбережения. И цель у него куда благороднее, чем выпивка и шлюхи. Абсолютно точно. И он не проиграет. Никогда.