Волчье время

Это было абсолютно нечестно! Не успела Женевьева оправиться от новости о конкурсе, как мать огорошила ее новой, куда более сокрушительной вестью. — Это что, шутка какая-то?! Я вела себя нормально! В этот раз точно. — Если под «нормально» ты подразумеваешь дерзость по отношению ко всем учителям, неявки на уроки и пренебрежение формой, то да, ты вела себя совершенно нормально. Отец небрежно тряхнул газетой, одарив ее лишь мимолетным взглядом поверх строк. Мать согласно хмыкала. Она часто предпочитала молчать, когда в комнате был отец, будто одно его присутствие напрочь лишало ее голоса. И это выводило Женевьеву из себя еще больше. Да, в конце того учебного года она позволила себе парочку вольностей. Да, возможно, в перечень этих вольностей входила замена всех мужских портретов на доске почета цитатами Симоны де Бовуар, включавшими довольно жестокие по отношению к «самцу человека», как предпочитала переиначивать Женевьева. И да, вероятно, большую часть из этих цитат она после в весьма красочной форме высказала герру Фогелю. Но это же не повод ее отчислять. Черт возьми, это же молодость! Когда еще ей чудить, если не в восемнадцать? Тем более, лжи в словах Женевьевы не было — Фогель определенно был самым заурядным мужчиной, и он точно чувствовал себя полубогом в сравнении даже с лучшей из женщин. — Извините, — елейным голоском прощебетала она, — что у меня есть собственное мнение и я не хочу идти на поводу у престарелого мужла, которое до сих пор живет по правилам трех «К». — Выражения, Женевьева, — одернул отец. Хаген, до сих пор молча нарезавший на крохотные квадратики венскую вафлю, метнул в его сторону свой коронный ледяной взгляд. — А форма?! — не унималась Женевьева, обращаясь уже к матери, чтобы хоть как-то вовлечь ее в спор: — Ты бы сама попробовала носить эту тупую шерстяную юбку! А эта блузка? Да в ней даже Шалом Харлоу будет выглядеть моделью Plus-size. Вряд ли мать знала, кто это, но это не помешало ей пуститься в разглагольствования о неприемлемости джинсов, да еще и с заниженной посадкой. Женевьева перестала слушать примерно на середине. Куда увлекательней оказалось наблюдать за тем, как Хаген, составив из кусочков вафли целую, взялся за сортировку фруктов в салате. — Мы уже поговорили с герром Фогелем. Он был настроен категорично, но я уговорил его не вписывать причину отчисления, а также все многочисленные письменные жалобы учителей в твое личное дело. Женевьева с такой силой закатила глаза, что сделалось больно. О, этот великий снисходительный отец! Его Светлость! Будто все, что он делал, не было продиктовано тряской за собственную блестящую репутацию образцового семьянина и непогрешимого наследника главной ветви. — И заодно мы посоветовались и решили, что обучение ты продолжишь и, я молюсь всем богам, закончишь в гимназии «Аммерланд». Женевьева едва соком не подавилась. Нет, было абсолютно очевидно, что ей придется где-то учиться, несмотря на то, что предыдущее заведение было уже пятым по счету, откуда ее без скандала, но настойчиво попросили. Но эта гимназия? Неужто она пала так низко? — Во-первых, это отвратительно, что они до сих пор не сменили название, потому что это звучит как жилищный комплекс для бухгалтеров. Во-вторых, там же учатся одни нувориши! Ты сам говорил, что нам не место среди них. — Почему из всех вещей, что я говорю, ты сочла правильной только эту? — съязвил отец. — В любом случае, считай это наказанием. Там твой нелепый бунт перестанет иметь силу, ведь всех будут интересовать не твои «гениальные мысли», а стоимость твоей сумочки и марка машины, на которой тебя привез водитель. Ты ведь так рвалась к свободе от традиции, так вот и получишь их сполна: ты попадешь в общество равных по духу, к низкорожденному плебсу, лишенному даже намека на манеры. Плечи Женевьевы поникли. Спорить было бессмысленно. Это последний год, и если она не хочет отправиться в какой-нибудь пансионат для благородных девиц в Швейцарии, то лучше прикусить язык, хотя это и давалось с превеликим трудом. — Если низкородность определяется стремлением к свободе, то я применяю это же определение к себе. Хаген решительно отодвинул салфетку, на которую сгрузил все выловленные из салата кусочки яблока. Женевьева с радостью обменяла их на свой мандарин и благодарно улыбнулась брату. Они проворачивали это уже не первый год, и Женевьева не собиралась признаваться, что на самом деле даже не любит яблоки. — Хаген, милый, это не твоя война. Мать наградила его мягкой улыбкой, от которой Хаген, казалось, похолодел еще на пару градусов. Он степенно повернул голову в ее сторону, но говорить не спешил, медленно прожевывая дольку мандарина. — Это не война, — наконец парировал он все тем же безэмоциональным голосом, каким говорил всегда, стоило кому-то обратиться к нему с позиции взрослого. — Хотя, если провести аналогию, то все мы сейчас бессмысленно тычем копьями в воду, стараясь сразиться с Нептуном. Женни, конечно, совершала много странных поступков за последние пару лет, но ведь никто из вас даже не поинтересовался, почему она это делает. Вы просто приняли это за бунт и начали сражения. Он перевел взгляд на сестру, и впервые за утро в его голубых глазах заплясали искорки. — А ты могла быть и умнее. Де Бовуар — клише. Я бы начал с чучела Фогеля, наряженного в школьную форму. С юбкой, разумеется. Губы его слегка дрогнули в том подобии улыбки, на которую он был способен при посторонних. Женевьева ответила тем же, смягчившись. Несмотря на бушевавшую внутри бурю, от поддержки брата становилось тепло на душе. — Ты не можешь вечно поддерживать статус-кво, мой мальчик. Отец отложил газету и потянулся к кофе. Теперь интереса он проявлял больше. Еще бы, ведь заговорила не наглая девчонка, а наследник. Впрочем, того эта перемена мало интересовала. — Я не мальчик, спасибо. И я не придерживаюсь мнения, что нейтралитет чем-то плох. Напротив — все, что помогает избежать прямых столкновений, является исключительно правильной стратегией. — Ты ничего не теряешь, но и не приобретаешь. Это называется стагнация. — Это называется разумность. И необязательно воевать, чтобы приобрести. Можно сотрудничать. Но людям, предпочетшим избавиться от дочери, отдав ее в какой-то новомодный балаган для детей юристов и олигархов, такое понятие, безусловно, не знакомо. Больше на родителей он не смотрел, выстраивая армию из долек мандарина, прежде чем съесть каждую вторую. Он называл это децимацией, а затем весьма упорно удерживал надменный вид, прежде чем фыркнуть. И этот звук, короткий отголосок его смеха, приносил Женевьеве больше радости, чем любой выигранный спор с матерью. — Посмотри на это с другой стороны, — неуверенно заговорила мать. На нее, в отличие от отца, слова Хагена произвели хоть какой-то эффект, ведь лицо ее смягчилось в каком-то очень отдаленном подобии пристыженности. — Здесь тебе так и не удалось завести друзей, а там будет новый шанс. — Одиночество было моим выбором. Я не собиралась дружить с теми, кто грызет лед ради парня, который заявил, что не будет встречаться с девушкой, весящей больше сорока пяти килограмм. Или с теми, кто только и делает, что щебечет о том, какой же Брэд Питт хорошенький. — Ты же сама раз пять посмотрела «Знакомьтесь, Джо Блэк», — хмыкнул Хаген. — И это только за последнюю неделю. Женевьева театрально ахнула и не поленилась наклониться через весь стол, чтобы вырвать из-под носа братца обреченного на гибель цитрусового центуриона. Она показательно раскусила его надвое и, не до конца успев еще прожевать, снова обратилась к матери: — Боюсь представить, какой контингент будет в этом вашем «Аммерланде». Не удивляйся, если к концу учебного года я буду воспринимать моду на героиновый шик слишком буквально. Ответ на эту дерзость был явно готов сорваться с разомкнувшихся губ отца, но семейную идиллию нарушила бесшумно прошмыгнувшая в столовую экономка. Остаток завтрака прошел под аккомпанемент шуршания газеты, царапанье ручки на ее полях и стук приборов. Залпом допив сок, Женевьева с облегчением вышла в коридор и уже хотела было направиться к себе в комнату, чтобы следующий час поторчать на форуме, где с другими фанатками Рихарда Круспе обсуждала последний концерт Rammstein, как ее нагнал Хаген. Точнее, он просто дошел до нее, своими длиннющими ногами преодолевая такое расстояние, какое иной человек преодолевает за два, а то и за три шага. — Женни? — спокойно позвал он и только после устного приглашения вошел в ее комнату. — Можно поговорить? В отличие от материнского тона, его в себе опасности не крыл. Он осмотрелся, будто фиксировал, что все на месте: бардак из цветастых подушек на широкой кровати, горы книг на полу и столе, где вперемешку с тетрадями валялись высыпавшие из косметички кисти. Затем втянул носом воздух, убеждаясь, что пахнет по-прежнему смесью духов от «Yves Saint Laurent» и воска. Проверил также томик Ларисы Рейснер, еще месяц назад упавший возле кровати, да там и оставшийся. Но особенное место в сердце Хагена занимал он: Его Величество Стул. Обитый плотной, упругой черной кожей, в стальном каркасе, Стул обладал собственной суверенной границей: никаких забытых лифчиков, сброшенных второпях джинсов или откинутой за несоответствие образу сумочки. Идеальный, как начищенный сервиз в пыльном серванте. Хаген его обожал и во время своих визитов соглашался сидеть только на нем. Он особенно ценил жесткость хрома его трубок, парадоксально сочетающуюся с мягкостью подушек, и говорил, что это не просто стул, а находка — нельзя развалиться, как на кровати, но не нужно и съеживаться, как на пуфике. Любые предложения отдать ему Его Величество Стул, однако, Хаген категорически отвергал, ведь тогда, по его собственным словам, он потеряет основную мотивацию заходить к сестре. — Хочешь продолжить лекцию папочки? — пошутила Женевьева, плюхаясь на тахту, нарочно поставленную боком, чтобы быть обращенной к Стулу у окна. — Нет. — Хаген степенно опустился на свой законный трон. — Я хотел просить тебя не увлекаться диетами, если в твоей новой гимназии все же найдутся девушки, чьи взгляды на тебя повлияют сильнее, чем ты предполагаешь сейчас. У тебя полностью пропорциональная фигура. К тому же, героин уничтожает мозг, а ты слишком умна, чтобы так бездарно избавляться от собственного же разума. Женевьева не выдержала и расхохоталась. Хаген же остался совершенно серьезен. Он сидел с ровной спиной, чопорно положив руки на бедрах, и смотрел на нее этими своими не по годам умными глазами. В отличие от столовой, здесь Хаген позволял себе немного тепла, и взгляд его больше не казался ледяным. — Хаг, это была шутка. Я не из тех, кто ведется на всякую хрень в попытках угнаться за мужским вниманием. — Женевьева широко, искренне ему улыбнулась и, поднявшись, наклонилась для объятий. — Но спасибо. Фигура у меня и правда зачетная. — Не уверен, что могу оценивать тело своей сестры с точки зрения «зачетности», но если хочешь обсудить это в объективизирующем ключе… То да, у тебя широкие бедра, значит, ты больше приспособлена к деторождению, что на подсознательном уровне привлекает мужчин больше. Как и всегда, он не поднял рук, чтобы ответить на ее жест. Женевьева отстранилась, глядя на него с напускно суровым видом. Немая баталия длилась долго и грозила обернуться бойней, но Хаген наконец сообразил и исправил оплошность: — У тебя зачетная фигура. — Тебе нужно дать молоко за вредность после этой фразы. — Я не люблю молоко. Взрослым оно не полезно. Она снова похихикала и вернулась на место, хотя тяга опять притянуть этот кусочек льда в согревающие объятия была велика. Хаген был прямо как его любимый Стул — жесткий на вид, но мягкий при ближнем знакомстве. — Спасибо. — Женевьева вытянула ногу и ласково коснулась его мыска своим. — За поддержку за столом. Если бы не ты, я бы давно свалила из этого серпентария. — Я рад, что мои слова заставляют тебя чувствовать себя лучше. Обычно эффект противоположный. Он сдержанно улыбнулся, но искренности в этом было куда больше, чем в любых наставлениях матери об этикете. Грудь сдавила приятная печаль. Через год ей придется уехать в университет или куда-нибудь еще, если повезет, а Хаген останется здесь. Женевьева боялась, что тогда он окончательно заиндевеет в окружении честолюбивого отца и его прихвостней. — Посмотришь со мной фильм? Ей не хотелось отпускать брата обратно в его царство книг, зашторенных окон и тщательной звукоизоляции. Он почти все свободное время проводил либо у себя в комнате, либо в самодельной лаборатории, либо в самом дальнем краю библиотеки, в тишине и покое, где даже слуги не могли его отыскать. А если ему и случалось выходить из своего логова, то делал он это исключительно в одиночестве и напрочь отказывался гулять по городу, предпочитая раскидистый лес по ту сторону Штарнбергер-Зе. Для того у него даже был свой небольшой катер, «Ахерон», который он не позволял трогать никому, кроме Женевьевы. — Только не «Джо Блэк». — Эй! Питт там и правда милашка. А еще главный герой похож на тебя. — Это плохо? — Нет, ты тоже милашка. Особенно когда децимируешь мандарин. Они вновь обменялись улыбками. Хаген позволил себе расслабиться в кресле, что означало, что он уже принял решение. Женевьева радостно вскочила за DVD. — Мое общество заставит тебя забыть о том, что родители к тебе несправедливы? — все же уточнил Хаген, как делал то всегда, будто опасался, что избыток его общества может утомить Женевьеву. — Да! — Она походя чмокнула его в лоб. Он не пошевелился. — А еще можешь лечь рядом, чтобы я могла о тебя погреться. Не зря же ты отрастил себе такую грудную клетку — это куда лучше моих подушек. — Приятно знать, что я выигрываю у… — он бросил быстрый взгляд на ее свернутую постель, — двенадцати других кандидатов. — Причем делаешь это блестяще! Она подмигнула. День начался паршиво, но они были друг у друга, чтобы это исправить.