Волчье время

Когда Рудольф велел ему принарядиться, а потом с выражением абсолютного ужаса отверг лучшую рубашку и единственные приличные брюки, Вульф всерьез начал задумываться, какого же уровня этот салон. Так что Рудольфу, спешно подбирающему что-то более-менее подходящее Вульфу по размеру из своего шкафа, пришлось выслушать все предположения о тамошнем дресс-коде: от обшлагов времен Фридриха до эполетов наполеоновской эпохи. Ответ, впрочем, крылся где-то между карикатурными мафиози сороковых и классическим гардеробом олигарха из Восточной Европы. Не прошло и часа, как Вульфа принарядили в немного длинноватые брюки со стрелками и рубиново-красную рубашку. Рудольф отметил, что цвет прекрасно оттеняет смоляные волосы Вульфа. Эрих же сказал, что тот теперь похож на «прихвостня офисного, обыкновенного». Гаражный карлик до сих пор дулся, что его не позвали проигрывать почки на ставках. Такси довезло их до Максфорштадта, прямо к историческому зданию с большими арочными окнами и массивными дверями. На латунной вывеске лаконично значилось «B. & J. Verein». Рудольф, показывая визитку-приглашение суровому на вид чернокожему парню в сумрачном коридоре, едва не дрожал — то ли от предвкушения, то ли от волнения, то ли от всего разом. Вульф до боли сжал кулаки в карманах, чтобы сдержать тремор. Они еще не вошли, а он уже чувствовал себя нищим, пробравшимся на бал аристократии. Чем дальше они шли по петляющему коридору, украшенному очень даже неплохими репродукциями Гутта и Либермана, тем сильнее пахло лакированной древесиной, табаком и удушливым парфюмом. Издали доносилось мягкое урчание джаза и мужской смех. Вульф прислушался, силясь уловить хоть отголосок женщины, но тщетно. По-видимому, салон представлял собой исключительно традиционное мужское сборище, мания к которому, как думал Вульф, должна была отмереть еще в девяностых. В конце коридора их встретила еще одна дверь, обитая темно-вишневой кожей с тиснением. Открылась она так же бесшумно, как и закрылась, напрочь вычеркивая из памяти темный коридор. Место, крывшееся по ту сторону, было его полной противоположностью. Ореховые панели, глушащий шаги огромный ковер на навощенном паркете, шуршание купюр, щелканье фишек, журчание наливаемого в бокалы шампанского и звон стаканов с рислингом. Сигарный дым, струящийся над зеленым сукном столов. Все это обрушилось на Вульфа как лавина с альпийской горы, оглушив. И пока одна часть выла от паники, вторая с упорством утопающего, хватающегося за спасательный круг, цепляла все, даже самые мелкие детали, чтобы сберечь, запечатлеть, присвоить себе эту жизнь хотя бы там, на холсте. Их встретил мужчина, одетый в безупречную форму, которая могла принадлежать как официанту, так и любому другому лакею. Говорил он ровно, но тихо, будто боялся потревожить воздух. Он повел их через зал. Вульф, еще крепче стиснув ладони, старался не вертеть головой, как впечатлительный турист. Но даже так, периферийным зрением, он не мог перестать подмечать детали. Здесь не было людей младше сорока пяти, если не считать официантов и буквально парочки таких же потерянных щенков, как они с Рудольфом. Лица были разные — одни благородные, аристократические, другие грубые, с тяжелыми челюстями и цепкими взглядами самоуверенных нуворишей. Но всех их объединяла расслабленная, почти ленивая уверенность в праве находиться здесь. Они не повышали голоса, их смех был коротким и приглушенным. Вульф поймал на себе несколько беглых, оценивающих взглядов. Ни враждебных, ни дружелюбных, просто констатирующих факт: здесь новый щенок, и пока он без ошейника. Начальник Рудольфа, полный и лысоватый Браун, сидел за покерным столом рядом с тремя другими мужчинами. Крупье не наблюдалось, как и фишек, хотя карты уже стопочкой лежали на месте. — Нойманн! Браун поднял руку, и Рудольф, будь у него хвост, наверняка бы завилял им с такой силой, что задергался бы зад. — Привел все-таки этого твоего одаренного мальца? А я вот тоже не промах, своего пригласил. Правда, юным он был лет так двадцать назад, но в саунах он так не считает. Он зычно рассмеялся, как и мужчины. Вульфу пришлось улыбнуться любезности ради, хотя с первой же фразы он решил, что голос Брауна может вызывать только мигрень. Становилось ясно, от чего он приобрел статус мастера по сделкам — люди были готовы согласиться на любые условия, лишь бы не слушать это вождение острыми ногтями по стеклу. После снисходительно-вежливого приглашения сесть Вульф устроился между Брауном и каким-то долговязым мужчиной в очках в кричащей роговой оправе и элегантно намотанным на шею шарфом с узором пейсли. Наверняка ему самому тот казался писком моды, но Вульфу напоминал обивку дивана. Очень дорогого, но все же дивана. Рудольф сел по другую сторону от Брауна, прижав локти к телу, как кадет на смотре. — А где я могу обменять на фишки?.. — совладав с голосом, начал Вульф и слегка стыдливо достал из кармана сотню. Мужчины снова рассмеялись. Даже предатель Рудольф усмехнулся. — Бенни! — Браун щелкнул пальцами, и рядом мгновенно материализовался крупье, чье лицо было эталоном подобострастия. — Принести юнцам по тысяче фишек. Талантам нужно помогать. Эта фраза, обращенная уже в глаза Вульфу, могла показаться лестной, не будь сдобрена такой плотной долей иронии, что заметил бы и слепой. Вульф ответил убийственно-спокойной улыбкой: — Откуда вам знать, что я талантлив? Может, Рудольф наврал, а я так, слесарь. — У вас совершенно не слесарские пальцы, — хмыкнул мужчина-диван, придирчиво разглядывая вцепившиеся в стол руки Вульфа. — Я уж знаю. Я столько художников перевидал, что следы соуса под ногтями узнаю даже в полутьме. — А вы, выходит, тот самый юный старик-художник? Вульф не мог скрыть гримасы, хотя старался. Правда старался. Даже не ради атмосферы, а ради Рудольфа, на лбу которого уже выступила испарина. Но черт, эти снобы были способны даже заядлого капиталиста одним своим присутствием вытолкать под коммунистические флаги. — Адам Вейгель, — горделиво, как красующийся перед курицами петух, представился Диван. — Первый раз слышу, — пожал плечами Вульф. Врать показалось глупым, да и тешить чужое эго желания не обнаружилось. — Он так шутит, — прохрипел Рудольф. По ноге под столом пришелся весьма не легкий пинок, но Вульф его проигнорировал. — У творческих людей, знаете ли, чувство юмора… своеобразное. Вейгель, на удивление, не обиделся. Приосанился еще больше и, понизив голос до заговорщицкого полушепота, с видом человека, рассказывающего тайну мирового правительства, пояснил: — Я предпочитаю творить под псевдонимом. Душа отправляется в полет лишь тогда, когда лишена земных пут. Но вы наверняка видели мои работы в доме герра Нойманна. Его отец два года назад купил у меня всю коллекцию «Эманации Астрального Блеска» прямо с вернисажа. Хорошо, что Вульф не стал брать виски у официанта, с минуту назад крутившегося возле них, иначе сейчас все содержимое стакана оказалось бы на столе и лицах собеседников. Более пафосного и китчевого дерьма Вульф не слышал никогда. А то, каким искренним тоном оно было сказано, добавляло пару увесистых кучек в общую массу. Но абсолютным пиком стало то, с каким одухотворенным выражением лица покивал Рудольф, хотя по глазам и сжавшимся в полоску губам становилось ясно, что ему тоже приходится изо всех сил подавлять хохот. — К сожалению, я не бывал у Нойманнов. Руди пока стесняется рассказать отцу о наших отношениях. Сдерживая смех, Вульф метнул на Рудольфа такой слащавый взгляд, что у того вспыхнули уши. Многострадальную левую ногу атаковали еще трижды. По столу прокатился смех, заставивший Вульфа расправить плечи. — Я тебя ненавижу, — процедил Рудольф, но Вульф только подмигнул. — Не дуйся, любимый. Я тебе тоже коллекцию нарисую. Какой-нибудь… «Платиновый шепот божественной пошлости». Эта реплика тоже ознаменовалась смехом, и Вульф и сам невольно улыбнулся. Пусть они считают его дикарем, но даже королям нужны шуты, чтобы говорить неприглядную правду. — Требую выдать юнцу еще тысячу фишек за идеальное попадание в твой идиотский стиль названий, Адам, — воскликнул третий, до сих пор безымянный мужчина с покрасневшим лицом, делающим его похожим на смесь бульдога с Черчиллем. Улыбка сошла с губ Вульфа. То, как легко они разбрасывались деньгами, кольнуло, и яд зависти потек наружу. Две тысячи, реши он предать себя и спасовать, обеспечили бы ему почти четыре месяца спокойствия без оглядки на квартплату. А для них, для этих боровов в костюмах, это был пшик, похлопывание мальчишки по голове за удачную остроту. Вторым, о чем задумался Вульф, стали имена. Они не представились, словно должны были быть всем известны, и не спросили имен Вульфа и Рудольфа, будто те для них — не более чем лишний звук на периферии сознания. И именно так оно, пожалуй, и было. Никто ведь не запоминает имен собак, которых походя гладят на прогулке. — Вы дикий, как плющ на стене моей виллы, мне это нравится, — хмыкнул Адам, протягивая Вульфу его фишки. — Знаете, я буду рад видеть вас на моем следующем вернисаже, в Марселе. Уже в конце этого месяца. — Какой еще Марсель? — цокнул языком Браун. — Тебе разве не сказали, что у них и своих мастеров мазни предостаточно? — Еще посмотрим, как они запоют, когда в моем портфолио будет портрет самой баварской принцессы. Эти мерзкие французы с тараканьими усами на коленях ко мне приползут! Он так выпрямился, будто ему палку в задницу загнали. Вульф бы даже счел это забавным, вот только в обиде Вейгеля не было и капли самоиронии. — Принцессы? — тихо переспросил Рудольф скорее из нужды хоть как-то поучаствовать в беседе, чем из интереса. — Сами Виттельсбахи выбрали меня портретистом для их дочери! Павлинам стоило бы поучиться мастерству распушать хвост у этого парня… Вульф едва подавил позыв закатить глаза и не без удовлетворения отметил, что с тем же порывом борются и Браун, и Бульдог. — Насколько мне известно, — продолжал Вульф, решив, что, раз уж занял позицию шута, то надо идти до конца, — у нас давно не монархия, а значит эти Виттельсбахи — просто выскочки с деньгами, которые им не принадлежат. — Дело не во власти, ребенок, — отмахнулся Браун. Видимо, имя Виттельсбахов вдохновляло его куда больше хвастовства Вейгеля. — Дело в крови. Кровь решает все. — У крови два предназначения: заставлять сердце биться и проливаться ради идей. Идеи диктует сила, а она ничего общего с кровью не имеет. Повисла тяжеловесная пауза, даже тусующий карты крупье замер на мгновение. Но Вульф упрямо не опускал глаз. Это было тем, во что он верил с тем же неистовством, что человек-диван — в исключительность своего продажного искусства. И он не отказывался пасовать лишь потому, что парочка толстосумов сочтет его безродным выскочкой. Ведь так оно и есть — он именно таков, и именно он заставил их заткнуться на минутку и пошевелить мозгами. — И все же я настаиваю на дополнительной тысяче для мальчишки! — прервал театральное молчание Бульдог, шлепнув на стол пустой стакан. Виски убывал в его рту с геометрической прогрессией. — А тебе, Адам, не предлагали рисовать ее портрет. Тот вскочил, достав из цветастого пиджака конверт. Этого оказалось достаточно, чтобы все внимание снова сосредоточилось на Вейгеле. Только Рудольф буравил Вульфа взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Сдавалось, в этих брюках и рубашке его и похоронят. — А это что, уважаемые?! Вейгель с чувством плюхнул конверт прямо между розданных карт. Вульф с интересом всмотрелся в дорогую кремовую бумагу, в сломанную печать с баварским львом — геральдика Виттельсбахов. Пока павлин изливался о своем таланте, Вульф ловкими пальцами вытащил из конверта листок. Однако прочесть он успел только заголовок, определявший бумагу не просто как письмо, а как пригласительный билет. А затем лист перекочевал в руки Брауна. — Ты его еще в рамочку поставь, как Юрген свою первую марку! — хохотнул он и, не найдя в приглашении ничего интересного, сунул обратно Вейгелю. — Это выслали твоей студии, а не тебе лично. И это не гарантия, а так, шанс. — Нет уж, я провел конкурс, и никто из этих щенков не достоин держать кисть в присутствии юной нимфы, не говоря уже о ее матери. И гарантия? Мой друг, я — талант, каких еще не видел Мюнхен. Конечно, они выберут меня! У других не будет и шанса перед мастерством моей золотой руки. — Так вот что тебя интересует, нимфа? — масляно блеснул глазами Бульдог. Вульф решил, что это имя подходит ему больше, чем Юрген. — А ее портрет ты как собирался писать? С голыми титьками? Так, глядишь, голову отрубят, по королевским-то традициям. В этот визит официанта Вульф от глотка виски не отказался. Удивительное дело — болтовня богачей мало чем отличалась от их, юношеской, только без дешевого пива, чипсов и бильярда на первом этаже. Мужчины оставались мужчинами даже в элитных салонах. — Ладно, заканчивайте болтать, — вздохнул Бульдог, поднимая свои карты. — А то мы сейчас до утра просидим, а мне в восемь, между прочим, с тем кельнским кретином переговоры вести. — Уверен, твой кельнский кретин сейчас либо с грудастой дурой, либо с такими же картами, — отмахнулся Браун. — А вы, юнцы, стариков послушайте. Здесь, как часто и в бизнесе, есть только одно мерило таланта — удача. Рудольф торжественно кивнул на это пафосное наставление. Вульф фыркнул, наконец притягивая к себе карты. Туз червей и валет треф для техасского холдема не были большим уловом, но для разведки пойдет. Первые круги ставок прошли вяло. Вульф пасовал, видя слабые карты на столе, или ставил минимум, чтобы проследить за реакцией. Для прочих фишки были как разноцветные фантики, но Вульф, чей карман до сих пор жгла так и не пригодившаяся сотня, не мог позволить себе так бессовестно их сливать. Рудольф же, напротив, плыл по течению, слепо следуя за ставками Брауна с таким рвением, что становилось даже неловко. — Нойманн, если вы будете так поддакивать, я решу, что это я должен подарить вам… как там было? «Платиновый шепот божественной пошлости»? — Отдаю название абсолютно бесплатно, — осклабился Вульф, с интересом хищника наблюдая за новой раздачей. Стоило картам лечь на стол, как атмосфера изменилась. Акулы почуяли кровь. Ставки пошли по нарастающей. Браун, собравший, по всей видимости, стрит, уверенно повышал. Бульдог не отставал, а Вейгель, ведомый одной верой в собственную исключительность, влез в игру с мастерством великана на детской площадке. Это его в конечном счете и подвело. Пока Бульдог, Браун и Вульф шли на равных, Вейгель безжалостно проигрывал сотню за сотней, пока не оказался с последней, причем один на один с Вульфом. Браун к тому времени отошел, уведя за собой Рудольфа, а окончательно опьяневший Бульдог с упоением следил, как его друг краснеет все больше. Цвет лица Вейгеля и правда с пугающей скоростью приближался к пунцовому. Маска аристократа-творца, пусть и пафосного, но хоть с какими-то манерами, давно сползла под воздействием шампанского, которое Вейгель вливал в себя бокал за бокалом после каждого неудачного хода. К моменту, когда Вульф выложил на стол флеш, за душой Вейгеля не было и фишки, зато норову появилось как у обиженного мальчишки. — Это надувательство! — почти рычал он, стуча по сукну кулаком. — Малец блефует! — Малец думает, — поправил Бульдог, даже не пытаясь скрыть удовлетворения. — А еще, если ты не заметил, впросак попал только ты один. Выходит, все мы здесь блефуем. Причем против тебя одного. — У нас заговор, — подхватил Вульф, которому парочка стаканов крепкой выпивки тоже развязали язык. — Я требую реванша! — У тебя фишки кончились, Адам. А занимать тебе ни я, ни Браун не будем. От этого твое поражение еще слаще. Бульдог отсалютовал ему стаканом, что окончательно вывело Вейгеля из себя. Он начал ругаться, причем то ли по-испански, то ли по-итальянски, и размахивал руками так, будто вот-вот собирается объявить войну Эфиопии. Вульф опустил взгляд на горку фишек возле себя. Не роскошно, но прилично. Если он считал верно, то к концу этого вечера он разбогател примерно на шесть сотен. Для того, кто не ставил ничего, очень даже хороший результат. Хватит и на материалы, и на еду с бытовой мелочью. Целый месяц спокойной жизни. Затем Вульф снова посмотрел на Вейгеля, на его ужасный пиджак, в кармане которого крылось то, что не давало покоя всю игру. Как он там сказал… Шанс? И одного этого слова было достаточно, чтобы во мгле неизвестности забрезжил свет. Вульф мог сколько угодно откладывать на холсты и краски, сколько угодно торчать на туристических площадях, предлагая услуги портретиста или продавая сувенирные открытки. Это был алгоритм, закручивающийся в колесо, в Уробороса, съедающий собственный хвост, где на каждой чешуйке — нищета, безнадега и отсутствие надежды. И неожиданно пророческими казались слова Эриха. Вульф и правда ждал, что в один из дней случится нечто. И вот, это нечто подвернулось ему совершенно случайно. Змей вывернулся, и у него появился шанс оказаться вне досягаемости его пасти. И перед этим шансом меркли даже шесть сотен марок. — А я бы сыграл, — протянул Вульф голосом, который ему самому показался незнакомым. Бульдог перевел на него удивленный взгляд. Вейгель застыл нелепой восковой фигурой. Вульф медленно указал на карман его пиджака. — На это. — Ну уж нет, лис ты чернявый, это не обсуждается. Вейгель схватился за ткань, будто боялся, что Вульф попробует отобрать конверт силой. Но тот только склонил голову, как волк, следящий за трепыханиями будущей добычи. — Ва-банк. Выиграете, — он посмотрел прямо ему в глаза, — заберете все, что я успел нахапать у вас и у них. Он сделал пространный жест рукой, описав указательным пальцем неровный круг. Вейгель побелел так же стремительно, как и краснел. Глаза его масляно блестели. Для него это тоже был шанс. На деньги плевать, а вот уйти не опозоренным, а фениксом, взлетевшим из пепла… Его эго просто не могло принять иного варианта. Вульф показательно отодвинул все свои фишки. Мгновение — и рядом шлепнулся кремовый конверт с баварским львом. — Ну что, Адам, покажешь юнцу «мастерство золотой руки»? — усмехнулся Бульдог, щелчком велев крупье раздать снова. Вейгель метнул на них обоих полный ярости и тщеславия взгляд. Его вымученное «согласен» прозвучало почти по-змеиному. Шум вокруг, казалось, смолк, и остались лишь шуршание раздаваемых карт и тяжелое дыхание Бульдога. Первые карты Вейгель смахнул к себе, глянув лишь мельком. Его «золотая рука» походила на клешню краба, готового вцепиться в добычу. Вульф же осторожно приподнял уголки. Неплохо… Две дамы. Но радоваться было рано. Покер — игра не о старте, а о финише. Вейгель чуть заметно выпрямился, глаза его, только что беспокойные, наполнились уверенностью. У него были сильные карты, и он даже не старался этого скрыть. Очередной промах, продиктованный раздутым самомнением. Пальцы крупье, ловкие и быстрые, срезали верхнюю карту и сбросили в центр стола три лицевой стороной вверх: трефовый валет, пиковая дама и червовая десятка. Вульф едва сдержался, чтобы не выдать себя. Мозг будто прошиб электрический разряд. У него на руках была пара дам. И теперь, вместе с картой на столе, они превратились в сет. Мощное начало, способное снести любого, кто решит поиграть в героя. Вейгель издал странный звук, что-то между смехом и скулением. Его уверенность никуда не делась, напротив — стала агрессивнее. — Терн, — объявил крупье, и на сукно опустился бубновый король. В висках у Вульфа похолодело. Этот король был идеальным и страшным одновременно. Если у Вейгеля на руках туз и девятка — он только что закрыл стрит. Весь стол для него превратился в прямую дорогу к победе. Вульф сжал свои карты, глядя на стол, где только что его гарантия победы превратилась в предвестие катастрофы. Сомнения хлынули единым ядовитым потоком. Шесть сотен… и ради чего? Ради какого-то приглашения, которое он толком и не прочел? А если павлин и вовсе блефовал? Черт, черт, черт… После такого он уж точно не имеет права судить Эриха с его игроманией. Сам не лучше, идиот австрийский… — Чувствуешь, щенок? — почти пропел Вейгель. Он едва ли не трясся от сдерживаемого торжества. — Чувствуешь, как твоя треклятая удача отворачивается? Искусство требует жертв, мальчик. Настоящее искусство. Вульф молчал, сжав зубы. Шестеренки в его мозгу крутились с чудовищной скоростью. Он не проиграет. Не этому пестрому говнюку. Тот слишком радовался. Был слишком уверен. Все в нем — слишком. Кроме мастерства. А в такой комбинации… — Ривер, — объявил крупье, и в компанию четырех карт легла пятая, пиковый валет. Вульф медленно, протяжно выдохнул через нос. Страшно хотелось курить. И от радости, и от страха. Собрался фулл-хаус — три дамы, два валета. Комбинация, которая бьет любой стрит, даже самый королевский. — Вскрываемся. Голос крупье прозвучал с громкостью удара в гонг. Вейгель с триумфальным ревом швырнул карты на стол. Вульф прикрыл глаза. Боже, когда-нибудь его самоуверенность его прикончит. Вот тебе и сила вместо крови. — Видел, старый пес?! Стрит от десятки до туза! Вот она — золотая рука. — Он воздел ладонь к потолку и потряс ею, будто кубком. — Мастерство! Вульф не двигался, глядя на это пьяное торжество. Туз червей и король пик. Вейгель был так ослеплен своим стритом, что даже не потрудился оценить опасность спаренной доски. Он видел свою победу, но не видел игры. — Боюсь, Адам, золотая рука сегодня немного с напылением. Бульдог без малейшего сожаления похлопал Вейгеля по плечу. Вульф медленно перевернул свои карты. Две дамы зеркально отразили ту, что лежала на сукне. — Фулл-хаус, — бесцветно объявил он. — В следующий раз проверяйте руку. Возможно, это просто поталь. Вейгель не издал ни звука. Он просто сидел, уставившись в пустоту. Вся его напыщенность, все его тщеславие развеялись в дыму сигар за считанные секунды. Крупье плавным движением придвинул к Вульфу гору фишек, а поверх них положил тот самый кремовый конверт. Бумага была прохладной и плотной на ощупь. Вульф взял его. Он не смотрел на Вейгеля. Он не смотрел на Бульдога. Он смотрел только на этот конверт. Не чувствовал триумфа. Лишь ледяное спокойствие и тяжесть шанса, который теперь лежал в его руке. Он не выиграл. Он не проиграл. Он просто перешел на следующий уровень.