Волчье время

— Шестьсот! — не унимался Эрих. От его метаний по комнате уже изрядно рябило в глазах. — Ты мог выиграть в два, нет, в три раза больше, если бы не жопился на ставки! — Не собираюсь слушать советы человека без пфеннига за душой. Вульф в очередной раз пересчитал куш, который ему любезно выдал лично Бульдог перед уходом, и наконец убрал купюры в толстый томик Шарля Барга. Шестьсот марок и правда казались незначительной суммой на фоне того, что унес тот же Браун. Но Вульф перестал об этом думать в тот же момент, когда побагровевший от ярости и унижения Вейгель буквально всунул ему последний приз. Шанс был куда дороже денег. А те можно было считать приятным бонусом. Пока Эрих продолжал распаляться, внимание Вульфа привлек конверт, почти церемониально положенный в центр рабочего стола между книгой о Караваджо и порножурналом «Foxy». Вульф так и не прочел письмо, хотя минули почти сутки. Было откровенно боязно. Вдруг все те воздушные замки, что успел настроить Вульф за игру, рухнут так споро, что придавят его. Вдруг он неправильно понял. Вдруг обман или… — Эй! — Он не успел вырывать конверт из загребущих лапищ Эриха, зато здорово припечатал его мыском по икре. — Руки по швам, карлик! Это мое. — Это общее. У нас коммунизм в отдельно взятой квартире. — Тогда еще слово, и поедешь в ГУЛАГ. Новая попытка отобрать конверт успехом тоже не увенчалась. Эрих так резво отвел руку, что испещренный изящным почерком листок выскользнул и грациозно спикировал под его кровать, прямо к грязным носкам и банке чипсов с затолканным внутрь поролоном. Вульф с ворчанием опустился на четвереньки и не без брезгливости сунулся под драпировку из смятой простыни и скомканного пледа. Эрих держал марку: не постель, а свинарник. Отогнав назойливого гнома новым пинком, Вульф просто из злости решил хотя бы пробежаться глазами по тексту. Еще не ровен час, этот кретин шутки ради конверт в окно выбросит, и тогда Вульф до конца жизни мучиться будет, какова же была судьба этого кота Шредингера. Вдох. Медленный выдох. Плотная, почти шелковистая бумага цвета слоновой кости до невыносимого приятно ощущалась в руках. Золотое тиснение по краю поблескивало даже в скудном свете торшера. Вульф наконец позволил взгляду опуститься ниже изысканного герба с короной и водруженной сверху помпезной буквой «В». — Читай уже. А то как тогда, в пятом классе, со стихами для той узкоглазой. Эрих картинно закатил глаза и пузом плюхнулся на кровать, так что лицо его оказалось на одном уровне с головой Вульфа, по-прежнему стоящего на коленях на полу. О том, чтобы встать, и мысли не было. Надо было действовать сейчас, пока запал не исчез. — Я убью тебя, — абсолютно спокойно заявил Вульф. Сил нервничать уже не осталось. Сердце и так неприятно ухало прямо в горле. И все же, сглотнув и облизав пересохшие губы, он начал: — Баварский комитет по вопросам культурного наследия имеет честь пригласить Вас к участию в отборочном туре, проводимом под патронатом дома Виттельсбахов. — Тю! Конкурс! Так это хрень. Я думал, это уже прям золотой билетик, а это так, огрызок. — Завали, — огрызнулся Вульф. В горле окончательно образовалась пустыня. Говор его сделался быстрым, будто он старался проглотить, напиться каждым словом: — Цель конкурса — создание портрета фройляйн Женевьевы Виттельсбах, который в дальнейшем будет представлен в летней галерее Хоэншвангау и войдет в постоянную коллекцию портретов семьи. — Фройляйн? Да они там мамонты. Вульф дрожащими руками опустил лист на пол, будто собирался ему молиться. Ребра, казалось, вот-вот сломаются от той силы, с которой трепыхалось сердце. Шанс оказался гораздо, в тысячу раз лучше, чем ему представлялось. Это не просто приглашение, это вызов. И Вульф, черт возьми, поклялся себе в том, что будет рвать и метать на пути к победе. Никакому толстосуму, никакому пафосному бездарю вроде Вейгеля не забрать у него то, во что он вгрызется зубами. — Мой портрет будет висеть в чертовом замке! — почти рыкнул он, устремив мечущий молнии взгляд на друга. — В замке, Эрих! — Ее портрет, — поправил тот со снисходительной ухмылкой. — Этой… как ее там. Принцессы, короче. И не факт, что ты выиграешь. Ты вообще подмазался. Там наверняка будет много индюков как этот… ну, о котором Руди рассказал. О, да, в ту ночь они оба нашли много чего сказать о Вейгеле. И Вульф, пораженный словарным запасом тихони Рудольфа, быстро передал ему бразды правления в той тираде. Удивительно, но в отношении хотя бы одного человека за столом их мнения сошлись с просто поразительной точностью. Еще бы в рот Брауна Рудольф перестал заглядывать… — Они — ничто, — твердо сказал Вульф тем тоном, которым вещал за столом о силе, превосходящей кровь. — Это будет мой портрет. В замке. — В твоем замке? — подначил Эрих. — Еще скажи, что портрет твоей телки. Тебя же к бабам на метр подпускать нельзя, а то начнешь глазки ей строить, стихи читать, а потом и в августейшие трусики залезешь. — Не знаю, что испытываю больше: отвращение или шок от того, что в бездонных пустырях твоего мозга откопалось слово «августейший». — Я раньше, между прочим, книжки читал. — Последнюю какую прочел? Словарь? — А что такого? Глава с буквой «Д» — полный отпад. Как сейчас помню: «Д — дракон». Во, какой слог! Умели ж раньше. Это было последней каплей. Как только адреналин схлынул, на Вульфа напала такая слабость, что даже этой дурости хватило, чтобы согнуть его от хохота. Эрих радостно поддержал и, шлепнув его по плечу, торжественно заявил: — Ладно, Ваше Вашество, от лица нашей коммунистической партии разрешаю тебе спустить сотню или две на приличный костюм, чтобы твоя принцесса от тебя при первой же встрече не убежала. У Руди не одалживай, а то будешь выглядеть младенцем в папином пиджаке. — Это твое прозвище. — Самый сильный младенец в мире! Он засмеялся снова, и Вульф подхватил. Каким бы идиотом Эрих ни был, он его все равно любил. И дело не только в истории, связывающей их с самого детства, но и в том, что именно Эрих с его непосредственностью, наивностью и импульсивностью извечно оттенял порою излишне мрачного, серьезного и зацикленного на мелочах Вульфа. Они были двумя сторонами одной медали, светом и тьмой, если выражаться совсем уж поэтично. А что есть свет без тьмы? То же, что и радость без горя. Ничто. — Знаешь, ты прав, — вдруг сказал Вульф, наконец поднялся с пола и посмотрел в окно, на серые дома и чахлый сквер. Пауза перед следующими словами была долгой, будто он и вовсе забыл, что хотел что-то сказать. Но наконец то, что набатом звучало в голове, вырывалось на волю: — Это будет мой замок. И… моя принцесса. — Брат… а может все же снова в академию попробуешь, а? А то у меня такое ощущение, что с такой болтовней я тебе уже через годик передачки в Ландсберг буду носить.