Волчье время

— На тебе сегодня весь день лица нет. Фрида плюхнулась на мрамор длинного ряда раковин, пока Женевьева обновляла помаду перед зеркалом. Она уже и не помнила, когда они, не сговариваясь, решили примкнуть к классической девичьей традиции: зависать на переменах в туалете, болтая о всякой ерунде вроде нового клипа по MTV или грядущего экзамена по биологии. Но Женевьева не жаловалась. Ей на удивление нравилась эта традиция. И Фрида ей тоже нравилась, потому что на поверку та оказалась вовсе не надменной стервой, какой показалась при первой встрече. Более того, в своем бунтарстве Фрида вполне могла перещеголять Женевьеву. — Вчера был дерьмовый день, — закатила она глаза. — Все из-за этого конкурса? Про него даже в новостях говорили, в курсе? Если так подумать, именно в конкурсе было то единственное, что Женевьева могла назвать приятным. Тот парень, Вульф. Точнее, не сам он, ведь он все-таки был мужчиной, значит, потенциальной угрозой, а его набросок. И пусть после него все полетело к чертям, при мысли об образе Артемиды у Женевьевы до сих пор теплело в груди. — Нет, но мне хватило того, что о нем говорила вся прислуга, мать и даже мой водитель. И знаешь, если им это так интересно, то я бы с радостью уступила место в том дурацком неудобном кресле. — Полный отстой. Принцессу заставили сидеть. Женевьева притворно ахнула и толкнула Фриду в бедро. Та только показала язык. — Заткнись. Это правда трудно! А еще… Ну, потом я поссорилась с родителями и узнала не самую приятную новость. Так что дело не только в том, что я не могу ровно посидеть пять часов. Это было огромным преуменьшением, но Женевьева словно пыталась убедить себя, что дядя Барт не станет бо́льшим, чем «неприятная новость». Она это переживет, как уже пережила однажды. — Это хорошо, потому что иначе я бы дразнила тебя этим до конца учебного года. Пять часов? Да я у парикмахера последний раз сидела семь. — До сих пор не понимаю, зачем ты красишь свой блонд в черный. — Потому что иначе я похожа на чертову Бритни Спирс. А тебе-то легко говорить, Джулия Робертс. — Я буквально ненавижу «Красотку». А еще я не кудрявая. — И зря. Ты отрицаешь свою кудрявость, хотя я по этим волнам вижу, что при должном уходе у нас здесь была бы рыжая львица. Фрида подхватила одну из прядей Женевьевы и медленно пропустила ту меж пальцев. Волосы и правда вились, но совсем немного и в основном на кончиках, что выглядело небрежно и мило одновременно. Хотя мать они бесили, и она постоянно велела парикмахерам дочери выпрямлять непослушные волны. — У тебя сегодня дела есть? А то я хотела развеяться, да вот и повод появился вытащить тебя из аристократического болота. — И куда? — фыркнула Женевьева. — На Максимилианштрассе? — Слушай, если ты и дальше будешь припоминать мне восторги по поводу «Birkin», я за себя не ручаюсь. Фрида, обиженно сложив руки на груди, ткнула ее острым мыском туфельки в бедро. — То, что я экспериментирую со стилями, не делает меня тупоголовой красоткой. Так что нет, никаких дорогих бутиков. У меня идея круче: Глокенбахфиртель. Тебе решительно нужно обновить стиль, а я наконец пороюсь в том их новом секонде. На форуме читала, там какая-то огромная поставка бижутерии в стиле Vivienne Westwood. — А как же оригиналы? — Первым шагом моей мести станет выкуп всех твоих здоровых салатов из кафетерия. Будешь есть булочки и толстеть! Они как раз обменивались демонстрацией средних пальцев, когда из самой дальней кабинки раздалось сдавленное всхлипывание. Фрида так резво спрыгнула на пол, что едва не сломала каблук. Женевьева дернулась, выставляя помаду, как ножик. Но звуков больше не было, будто тот, кто издал их прежде, сдерживался изо всех сил, чтобы не выдать себя снова. — Эй? — мягко позвала Фрида, присев на корточки, чтобы разглядеть ноги в прорези между дверцей и полом. — Подслушивать чужие разговоры нехорошо. — Но все в порядке, мы не злимся, — прибавила Женевьева. — Можешь выйти. Оглушающая тишина длилась несколько долгих мгновений, а затем от кафельных стен отразился тихий скрип. Вытирая мокрые щеки, к раковинам подошла та самая девушка, из-за издевательств над которой Женевьева не так давно врезала Майку. Тогда она несколько часов проторчала в кабинете у директора, полностью отказываясь признать вину. Пришлось вмешаться отцу, чтобы хоть как-то урегулировать конфликт, ведь придурок Майк не просто требовал извинений, а грозился пойти в полицию. При этом в том, как он доставал девушку, никто из мужчин проблемы не видел, ведь Майк с манерностью театрала поделился душещипательной историей о том, как он пытался флиртовать с девчонкой, а та неправильно все поняла. — Господи, милая, что случилось? — нахмурилась Фрида, когда девушка дрожащими руками стала умываться. — Если опять Майк, то только скажи. Мне понравилось ломать ему нос. Женевьева подмигнула. Помощь другой женщине ощущалась еще лучше, если при этом нужно было унизить мужчину. — Нет, — судорожно захватив воздух, покачала головой девушка. Волосы прилипли к ее лицу, будто она только вышла из душа. — Дело… в этом. Она снова захныкала, указывая на челку. Та и правда претерпела существенные изменения с последнего их столкновения. Майк ведь сунул свою мерзкую жвачку в передние пряди, так что теперь те спадали на лоб, слегка минуя брови, делая девушку похожей на скайтерьера. — Уродство, — сурово констатировала Фрида. Девушка расплакалась пуще прежнего, но все же кивнула. — А чего ревешь-то? Боже мой, деревня… Я этих челок в детстве стригла, ты б знала. Садись давай, исправлять будем. Она похлопала по мрамору и сунулась в свою сумочку, откуда извлекла расческу с тонкими зубьями и самые обыкновенные ножницы. Женевьева же подала девушке салфетки и ласково убрала ей за уши боковые пряди, чтобы осталась только челка. — Она правда умеет? — всхлипнула девушка, глядя на Женевьеву доверчивыми карими глазами, придающими ее лицу такое невинное, почти детское выражение, что срочно захотелось припечатать Майка по лицу еще раз. — Понятия не имею. Но хуже уже не будет. — Я умею! Свою первую челку я отстригла в шесть лет, сразу после того, как мама запретила мне это делать. Так что давай, красотка, раздвигай ноги. Девушка так опешила, что послушалась, и Фрида заняла удобную позицию между ее разведенных коленей. Затем она мастерски забрала свою пышную копну в хвост и начала орудовать ножницами так, будто делала это всю жизнь. — Это на самом деле легко. Куда сложнее ее укладывать, но я тебя научу. И вообще, твоему лицу челка так и просится. У тебя круглые щечки и узкий подбородок, так что с челкой-шторкой будешь смотреться куколкой. — Толстых кукол не бывает. — Ты не толстая, — в унисон возразили Фрида и Женевьева. — Но… — Никаких «но». То, что ты не выглядишь, как жертва анорексии, не делает тебя толстой. У тебя абсолютно здоровое женское тело. — Все иначе думают. — Все — это парни. А мужское мнение не учитывается автоматически. — Она у нас феминистка, — многозначительно цокнула Фрида, забавно поведя бровью. — Она у нас мыслит здраво. Этот… «героиновый шик» и прочая дрянь навязана женщинам патриархатом за тем, чтобы мы грызлись между собой и вечно рвались до несуществующего идеала. Вот увидишь, как только все похудеют, в моду резко войдет легкая припухлость. Женщина никогда не должна чувствовать себя достойной, ведь тогда она встанет наравне с мужчиной, а они этого боятся, потому что знают, что проиграют конкуренцию. — Аминь. Она будет лучшим оратором на следующем женском марше. Женевьева бы обязательно толкнула Фриду, не будь она так занята исправлением ошибок бездарного парикмахера. И все же она не жалела, что высказалась. Не жалела и о репликах Фриды. В этих обоюдных подколах было что-то странное, незнакомое, но бесконечно притягательное. Для Женевьевы, прежде не знавшей обыкновенной дружбы, это был целый мир со своими правилами, которые удивительным образом приходились ей по душе. — Тебе легко говорить, ведь ты худая, — печально улыбнулась девушка. — У меня по бедрам сотня. И грудь с пятого класса из лифчиков вываливается. — Бедная! — ахнула Фрида. Женевьева поджала губы, чтобы не рассмеяться. — Большая грудь — это неудобно! Молчи и наслаждайся своей двойкой. — Эй, это почти тройка! — Фрида ласково сжала собственную грудь, воркуя: — Она не хотела вас обидеть, девочки. Теперь Женевьева не выдержала, а за ней расхохотались и остальные. И туалет, на время превратившийся в салон красоты, наполнился беззаботным девичьим смехом. — Это правда неудобно, — согласилась девушка. — Я раньше любила спать на животе, а теперь не могу. — Вот! А еще нормально бегом не позанимаешься, все вечно трясется. — И спина болит! — Точно! — Все-все, уговорили, большие сиськи — полный отстой. И раз уж мы дошли до такой темы… представишься уже? — Элизабет. Ну, или просто Лиззи. — Она смущенно улыбнулась. — А ты Женевьева, да? О тебе полшколы говорит. Ты ведь… — Если скажешь «принцесса», она устроит массовую резню. — А ее зовут Фрида, но ты можешь звать ее надоедливой задницей. — Очень красивой надоедливой задницей! Не прекращая клацать ножницами, Фрида с важным видом оттопырила указательный палец, чем вызвала новую волну смеха. — Знаешь, — переведя дыхание, начала Лиззи. — Я ведь так и не успела поблагодарить тебя за то, что ты вмешалась тогда, с Майком. Надеюсь, у тебя не было проблем… — Все в порядке, — отмахнулась Женевьева. — Кто-то должен был поставить его на место. Он ведь к тебе больше не приставал? — Как раньше — нет. Только бросил в коридоре гадость насчет моей челки. — Так ты из-за него плакала? — возмутилась Фрида. — У него у самого на голове гнездо, он не имеет права выделываться. И вообще, у мужчин нет голоса в вопросах женской внешности. — Я возьму тебя заместителем на женском марше. Женевьева широко улыбнулась и поставила свою косметичку у бедра Лиззи. Раз уж у них здесь салон, она собиралась довести дело до конца. Они уложились до начала урока, и к тому моменту Лиззи было не узнать: челка сострижена с идеальной точностью, синяки под глазами замазаны консилером, густые, но светлые ресницы накрашены тушью для объема, а пухлые губы переливались вишневым блеском. — Я же говорила — куколка, — подытожила Фрида, с чувством выполненного долга убирая ножницы в сумочку. — И раз уж мы прошли через каноничное женское событие в туалете, то торжественно приглашаю тебя с нами на шопинг… и еще кое-куда. — А почему я про это кое-куда не в курсе? — нахмурилась Женевьева. — Потому что вы, выкормыши тошнотворно правильных семей, придете в ужас, если я сразу выложу все карты на стол. — Ой, как она прибедняется! У тебя отец половину Мюнхена застроил. Они вынырнули из туалета в шумный коридор, идя по обеим сторонам от Лиззи, словно охранники. Фрида, поймав на их троице заинтересованные взгляды, послала воздушный поцелуй группке особенно глазастых футболистов. — Пригорода! И не половину, а треть. И он начал это делать только лет пять назад, а до этого он прорабом работал. А еще раньше — маляром. Так что мое детство и самые бурные годы прошли вдали от вашего аристократического шика. — Мои родители — просто юристы, — начала возражать Лиззи, но Фрида прервала ее взмахом руки. — Если я правильно поняла, и ты Элизабет Ахенбах, а не Чарлстон, то твои родители не просто юристы, а владельцы фирмы, девяносто процентов дел которой закрывается с оглушительным успехом. Мама пользовалась вашими услугами, когда идиот-самоучка попытался засудить ее галерею за воровство его «гениальной идеи». Ох уж этот поразительно свежий «Черный круг». Малевич плакал. — Твоя мама держит галерею? — удивилась Женевьева. Про родителей они разговаривали редко, но обычно Фрида обсуждала только отца, а упоминания матери ограничивались короткими фактами вроде ее трепета перед «Birkin». — Ага. Она решила, что не хочет быть просто женой богача, так что занимается чем попало. У нее нет ни вкуса, ни таланта, но есть большое желание выпендриться. И это все равно лучше, чем если бы она просиживала дома с бокалом шардоне и головой молоденького садовника между ног. — Неужели у нее совсем нет увлечений и талантов? — свела брови Лиззи. — Тяжело искать себя, когда большую часть своей жизни ты проводила на кухне, попутно меняя подгузники трем детям и следя за чистотой в доме. — Фрида слегка погрустнела. — Моим старшим братом она забеременела в шестнадцать, и папа уговорил ее не делать аборт. Потом появилась я, а затем и моя младшая сестренка. И все это в те времена, когда мы получали около пяти тысяч марок вместе с пособиями. До вычета налогов, если что. — Какой ужас… — поморщилась Женевьева. — Из-за эгоистичного желания мужчины загнать себя в семейную кабалу… — Она все равно была хорошей мамой. Пусть сейчас мы болтаем только о шмотках и звездах. То есть, это нормально, наверное, но я хочу хотя бы на денек вернуть ту маму, которая пекла мне лучшие крапфены на свете и дотошно проверяла мою домашку по математике. Они дошли до шкафчиков. Женевьева заняла свой рядом со шкафчиком Фриды, ради чего той пришлось весьма грубо намекнуть одному парню съехать на пару рядов дальше. Лиззи же отошла на пару метров, но, сунув нужные учебники и тетради в сумку, быстро вернулась, будто боялась, что долгое отсутствие автоматически исключит ее из трио. — Ладно уж, извините за нытье, — вздохнула Фрида и с чувством закрыла дверцу, с обратной стороны которой держала фотографию Тило Вольффа. — Не обещаю, что этого не повторится, но до этого еще нужно пережить экономику, историю и… — Классическую литературу, — подсказала Лиззи, когда Фрида задержала на ней вопросительный взгляд. — Бедняжка. В общем, встречаемся на этом самом месте в три. Без опозданий. Мамочка Фрида будет показывать вам Мюнхен, которого вы еще не видели из окон своих карет.