Эффект галстук-бабочки

Макото Цукаучи появилась в холле главного полицейского управления в среду, незадолго до девяти утра, с бумажным пакетом в руках и стойким ощущением, что её используют. Брат-детектив в очередной раз забыл обед дома, и Макото не без оснований подозревала, что его рассеянность носит стратегический характер. Наомаса давно и безуспешно пытался пристроить сестру в полицию, полагая, что её причуда «Полиграф» — способность считывать ложь через физиологию при касании — пропадает в цветочном магазине. Сама Макото считала, что возня с розами и лилиями куда честнее возни с преступниками, но спорить с братом в сотый раз не было настроения. Она уже пересекла линию турникетов, когда заметила Тошинори Яги. Бывший Символ Мира стоял у колоннады, вжавшись в пространство между кофейным автоматом и стеной с таким видом, будто пытался стать незаметным в желтом очень даже заметном костюме. Мешковатый полосатый костюм висел на его исхудавшем теле складками, в пальцах замерла папка с бумагами, а взгляд, остекленевший и совершенно потерянный, был прикован к одной точке. Кнопку «американо» он так и не нажал, застыв в какой-то внутренней паузе. Макото бесшумно шагнула в ту же тень и проследила за направлением его взгляда. Через холл, к кабинету следователя, шёл мужчина в чёрном. Невысокий, сутулый, с копной спутанных волос и серым шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Его походка, бесшумная и усталая, выдавала человека, который хронически не высыпается, а лицо хранило выражение мрачной сосредоточенности. На фоне этого нарочитого хаоса особенно дико смотрелась деталь, превращавшая образ в оптическую несуразицу: строгая чёрная галстук-бабочка, сидящая криво, явно завязанная второпях без зеркала. Мелькнула мысль о злодее — но Макото тут же её отбросила. На преступника мужчина похож не был. Скорее на героя, которого заставили нарядиться против воли. Она дождалась, пока незнакомец скроется за стеклянной перегородкой, и скользнула к автомату. Тошинори даже не моргнул. Его палец застыл над сенсором, а дыхание, кажется, остановилось вовсе. Макото нажала кнопку сама, добывая стаканчик с кофе, и снова глянула в сторону переговорной, где за стеклом мелькнул её брат. Мужчина с бабочкой что-то втолковывал детективу Цукаучи, и вид у него был такой, словно он готов испепелить любого, кто рискнёт заикнуться о его внешнем виде. Аппарат тренькнул бодрую мелодию. Тошинори вышел из транса только тогда, когда Макото буквально встала у него на пути, и, разворачиваясь, едва не выбил папку из собственных рук. — Макото-кун! — Он вздрогнул всем телом. — Я-я тебя не заметил… — Неудивительно, ты вообще вряд ли сейчас замечаешь что-то, кроме этой бабочки. Держи кофе. Он машинально принял стаканчик, попытался нацепить дежурную улыбку, но та вышла блеклой и совершенно неубедительной. — Кто это был? — Макото кивнула на дверь переговорной. — А? Это Айзава-кун… — Тошинори засмеялся, слишком поспешно и высоко. Свободной рукой он дернул за край галстука, которого на нём самом не было. — Мой коллега. Очень славный, способный про-герой, преподаёт в Юэй… Макото слушала этот сбивчивый пересказ послужного списка, кивая, а сама наблюдала за тем, как мелко подрагивает кофейная гладь в стаканчике. Шота Айзава. Сотриголова. Брат что-то упоминал о нём вскользь, но в новостях это лицо практически не мелькало. Герой-невидимка, профессионал до мозга костей. Она подавила смешок и сочувственно похлопала Тошинори по плечу и сквозь рукав пиджака ощутила бешеный, сбитый ритм пульса. Причуда сработала раньше, чем она успела её осознанно активировать. Эмоции Тошинори были похожи на перегретый котёл. — Я не спрашивала твоё досье на него, Тоши, — он осёкся, будто захлопнул рот на замок. — П-п-прости, Макото-кун!.. — вечные извинения Всемогущего Макото всегда пропускала мимо ушей. — Красивая у него бабочка. Он очень милый, — Макото позволила себе снова посмотреть в сторону загадочного… ну да, человека, из-за которого у Всемогущего нарушался ритм сердца. — Но ты ведь не из-за геройских заслуг наблюдал за ним сейчас с лицом старшеклассницы на фестивале фейерверков? Тошинори хрипло кашлянул, едва успев подставить к губам кулак. Макото посмотрела на мужчину долгим, изучающим взглядом, а потом сказала без подготовки, потому что ценила правду больше комфорта: — Ты мог бы просто сказать, что влюблён в этого мрачного типа. Я бы поняла. Тошинори побледнел. Пальцы сжали папку с хрустом, кофе пошёл рябью. На лице застыла паника человека, которого поймали с поличным, но он всё ещё отчаянно пытается сделать хорошую мину. — Макото-кун… что ты такое говоришь? — Он попытался растянуть губы в фирменной улыбке, но получилась лишь гримаса страха. — Я задумался. Просто задумался. Айзава-кун — мой коллега, мы работаем вместе… он… — Ширма, — негромко перебила она. — Твой пульс подскочил, когда я сказала про бабочку, а уж когда я сказала, что он милый… Тошинори открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. — Это просто галстук, — сказал он жалобно. — Он сидит криво, и я просто… я просто заметил, что он криво сидит, вот и всё. — Ты мне врёшь. Это не очень красиво, Орумайто-сан, — она поморщилась, убирая ладонь с предплечья сжавшегося мужчины, и развела руками в примирительном жесте. — Да-да, применять причуду на тебе тоже не очень красиво, знаю. Но ты бы себя слышал. Он замер. Открыл рот, закрыл. Врать Макото было бессмысленно.       Шота Айзава, самый суровый, самый неулыбчивый, самый бескомпромиссный человек из всех, кого Тошинори знал, стоял посреди полицейского участка в достаточно нарядном галстуке-бабочке. Немури попросила его, и он подчинился. Скрипя зубами, ругаясь про себя, но подчинился. Потому что, несмотря на всю свою колючесть, он никогда не умел отказывать коллегам в мелочах.       И от этого контраста — суровость и бабочка, грубость и податливость, вечная усталость и этот крошечный намёк на праздник, — у Тошинори перехватило дыхание. — Давно? — спросила Макото мягче, она вновь попыталась высмотреть объект их разговора во всех подробностях, но имела возможность видеть только край его плеча и вежливый смех её брата. Тошинори выдохнул. Весь его облик разом утратил остатки монументальности — он превратился в уставшего, очень взрослого мужчину с неподъёмным грузом одиночества на плечах. — Давно, — признался он шёпотом, и в голосе появилась твердость, а осанка перестала стремиться к дуге. — Но это ничего не меняет. Парадоксальным образом Всемогущий расслабился, когда его взгляд опустел. — Посмотри на меня, Макото. Я… калека, ну ты знаешь, — он отмахнулся, без эмоций, без небрежности, все уже привыкли к его кашлю, к его ранам, к его немощности. — Посмотри на него. Айзава-кун — герой в расцвете сил. Я не имею права даже думать о... Да нечего и думать. Я не уверен, что он вообще способен на… симпатию. Ко мне — тем более. Макото не проявляла жалости. — Ты говорил с ним? — Нет! — он взволнованно вскинул руки, чуть не расплескав кофе. — Эт-т-то разрушит всё наше взаимодействие! Об этом не может быть и речи. Мы с ним… Макото не перебила возбужденного тона только потому что бывший Символ мира, понуро опустив голову, заговорил печально и неловко потер локоть ладонью. — Мы… мы с ним не ладим. Тошинори машинально, рефлекторно поднял голову, едва Айзава вышел из кабинета следователя и направился к выходу. Тошинори замолчал, тут же опустив руки. Он привык провожать Айзаву взглядом, если видел его поблизости. Профессиональная привычка, говорил он себе. Герои должны быть внимательны к перемещениям коллег. Особенно таких коллег, которые имеют обыкновение попадать в неприятности. Но Айзава в неприятности не то что бы и попадал. Да и какие могут быть неприятности в полицейском участке? Видеть Айзаву было, если честно признаться, просто приятно. — Он не для меня, Макото-кун, — прошептал Тошинори с легкой улыбкой на ошарашенном лице, которое вдруг стало беззащитным. — Он… он заслуживает… — Заслуживает кого-то, кто будет смотреть на него так, как ты сейчас? — перебила Макото, и Всемогущий отвёл взгляд. — Ты прав. Заслуживает. Я не знаю, что между вами происходит, но если ты думаешь, что твои чувства не видны, ты ошибаешься. Они видны. Мне — с первого взгляда. И если он до сих пор не заметил, значит, он либо слепой, либо такой же идиот, как ты. — Он не идиот, — автоматически возразил Тошинори. И добавил уже тише, — но его причуда завязана на зрении, так что слепота, может быть… — Ну конечно, — Макото улыбнулась, выразив весь скепсис, на который она была способна, видя взрослого мужичину, избегающего близости через заботу о человеке. — Ладно, иди. Делай свои дела. А я пока подумаю, как вам помочь. — Нам не нужна… — Нужна, — отрезала она, и Тошинори понял, что спорить с сестрой детектива Цукаучи так же бесполезно, как спорить с тайфуном. В её голове уже крутился план. Она знала, как любая уважающая себя девушка и флорист, о вымышленной цветочной болезни ханахаки — редком феномене, описанном в мангах и ранобэ для школьниц как психосоматическая реакция на неразделённую любовь. Реальная ханахаки была бы катастрофой, но имитация… Имитация могла сработать безотказно. Макото уже достала телефон и открыла переписку с подругой-флористкой. Управлять ростом лепестков в чужом горле наверняка было задачей филигранной, почти ювелирной, но Ханами умела делать потрясающие букеты и любила сложные задачи. «Прости, конечно, Сотриголова, но я пойду до конца! Если в твоём сердце есть хоть искра любовного чувства — ты не сможешь её скрыть и покажешь тому, кого любишь, своё сердце, и почему я так уверена, что ты покажешь её именно Всемогущему?» — так думала Макото. А если нет? Если Айзава никого не любит? Если любит не Тошинори? Если, если, если… Если нет — Ханами просто «отменит» симптомы, и никто не пострадает. Макото решительно подняла перед собой бумажный пакет с обедом для брата, как таран, и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Ну мне пора, Тошинори, а то Наомаса добьется того, на что рассчитывает, и я привыкну к полицейским стенам. Она не собиралась спрашивать разрешения. Тошинори слишком благороден, чтобы позволить кому-то вмешиваться в его личную жизнь. Он скорее умрёт от тоски в одиночестве, чем рискнёт потревожить покой другого человека. Но Макото не была такой. Она видела, как её друг угасал — физически и душевно, — и если для его спасения требовалось устроить небольшую ботаническую диверсию, что ж, цветы умеют быть убедительными.