Эффект галстук-бабочки

Айзава вернулся из полицейского участка. Он вошёл в учительскую и сразу направился к своему столу, надеясь зарыться в отчёты и ни с кем не разговаривать. Но Мик уже был там — сидел на диване с гитарой и лениво перебирал струны. — О, Эрейза! — Мик поднял голову. — Слушай, я тут для эфира решил сбацать что-то новое, а… что у тебя с лицом? Айзава замер на полпути к столу. Поморщился — не от вопроса, а от того, что вопрос был задан. Он знал, что с лицом. Утренний коридор. Бабочка, съехавшая набок. Тошинори, который предложил погладить ему одежду. Простое предложение. Дружеский жест. Ничего особенного. В нём-то проблемы и не было. Но Айзава всё равно не мог перестать о нём думать. Потому что… — Я что, правда так плохо выгляжу? Мик перестал перебирать струны. Вопрос выбил его из привычного шутливого тона, кажется, потому что прежде Айзаву никогда не волновало, кто что думает о его внешности. — Не знаю, что со мной, — он наконец признал это, и это было почти правдой. — Что случилось? — спросил Мик уже серьёзнее. — Ты сам не свой с утра. Сначала эта бабочка, теперь лицо как после допроса… А, точно. Ты же был в участке. Что там стряслось? Он представил, как, должно быть, выглядел со стороны: сутулый, бледный, с кругами под глазами, с кривой бабочкой на шее. Объект для жалости, а не для симпатии. И Тошинори, с его бесконечной добротой, не мог пройти мимо. Пожалел. Попытался приободрить не до конца придуманным комплиментом. Предложил помощь, когда сам Айзава обозначил проблему с внешним видом. Потому что Тошинори Яги хороший человек. Потому что так поступают герои. И в этом проблемы не было, нет, проблема была не в этом. Потому что… — Утром я нагрубил Всемогущему. Теперь хочу извиниться. Ты его не видел? Мик моргнул. Потом отложил гитару и подался вперёд. — Орумайтосан? — переспросил он. — Ты хочешь извиниться перед ним? Ты? Шота Айзава? Который не извиняется даже перед директором? Хотя, конечно, почему даже, раз Тошинори-сан герой номер один, но… даже если бывший, постой-постой… Да, точно бывший. Так и? Айзава промолчал. Мик смотрел на него, ожидая продолжения, но продолжения не было. — Ладно, — Ямада откинулся назад, внимательно разглядывая друга. — Что же он такого сделал, что ты нагрубил и теперь хочешь извиниться? Айзава пожал плечами и ответил, вообще не думая. — Предложил помощь с одеждой. Чтобы я выглядел презентабельнее, — он усмехнулся — коротко и невесело. — Обычная забота Символа Мира обо всём подряд. Ничего особенного. Мик медленно кивнул: — Ага. Угу. Ясно. В голосе — что-то среднее между жалостью и иронией. — Ты в порядке? — спросил Мик своим перестраховочным-на-всякий-случай-тоном. — В порядке, — Айзава взял со стола первую попавшуюся папку и сделал вид, что изучает её содержимое. Оказалось, это план урока на послезавтра. — Просто скажи, где он. — В спортивном зале, кажется. Проверяет инвентарь. Айзава кивнул и вышел, положив папку подмышку. Мик проводил его взглядом и откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. — «Обычная забота Символа Мира», — пробормотал он, снова обхватив гитару, и заломил пальцы на грифе, взяв сложный аккорд. — Ну-ну. Конечно.

***

Айзава шёл в спортивный зал с твёрдым намерением извиниться. Он не знал, что именно скажет — может быть, короткое «прости за утро», может быть, что-то более развёрнутое, — но сама мысль о том, что он сбежал, не сказав ни слова, сидела в нём занозой. Пусть он и понимал, что не мог ничего сказать. Правда ведь не мог? Проблема была не в том, что Всемогущий попытался ему помочь, проблема была не в том, что помощь ему действительно была нужна, проблема была не в том, что он, Айзава Шота, зафлиртовался, грубо пошутив Всемогущему про помощь в постели, не в том, что он, Сотриголова, кокетливо уточнил, идет ли ему дурацкая бабочка. Проблема была в том, что… Он свернул в коридор, ведущий к спортзалу, и тут его шаги сами собой замедлились. Айзава остановился. Из-за приоткрытой двери доносился голос Тошинори — бодрый, подбадривающий, тот самый, которым он когда-то вещал с экранов: «Давай, юный Мидория, ещё раз! Держи концентрацию!». Айзава заглянул в щель и увидел Тошинори. Тот стоял в центре зала и объяснял что-то, размахивая руками, будто огромная птица, пока мальчишка, Изуку Мидория, раскрасневшийся и взъерошенный, пытался удержаться в воздухе.       Айзава задерживает дыхание,       приоткрыв рот, совершенно не моргая. Может, применить причуду, чтобы мальчишка шлёпнулся об пол? Любимчик Всемогущего справляется и без помощи классного руководителя. Вместо волнения и причитаний, не ушибся ли ученик, Айзава слышит смех Всемогущего. Он видит улыбку, с которой Тошинори подбадривает ученика встать. Он не протягивает ему руки, он говорит, наверное, о том, что герой обязан подниматься, когда падает, потому что улыбался — так, как он улыбался всегда, когда говорил о геройском деле.       Была осень, и улыбка Тошинори Яги, утратившего причуду, сияла отзвуками золотого заходящего солнца.       Айзава подумал, что чувствует себя так, как чувствовал в детстве, когда наблюдал за муравьями и пытался по звукам определить местоположение других насекомых.       Он сам сейчас — как насекомое в осенней траве: прячется, замирает, издаёт звуки только когда его почти не слышно. Его истинные чувства — едва различимый шум.       Он вдруг остро ощутил хрупкость, тишину, лёгкую грусть момента из-за смеха Тошинори Яги, из-за этой радости, которую у него вызывал процесс обучения постоянно ранящего себя ученика.       Тошинори, вежливый и тактичный, который, конечно же, не вспомнит об утренней неловкости. Который будет улыбаться своей обычной улыбкой — той, что адресована всем и никому конкретно. И Айзава будет отвечать ему обычным кивком. Потому что они коллеги. Потому что ничего не случилось. Потому что так правильно.       Его лицо, которое утром было растерянным и застывшим, сейчас светилось. Он был в своей стихии. Он был счастлив. И Айзава вдруг подумал: «Не сейчас». Но почему-то не уходил.

«У него тренировка, у него Изуку, он занят, он счастлив, ему не до моих невнятных, несформулированных извинений. Может быть, подойду и извинюсь завтра.»

Но почему-то не уходил.

«Может, не извинюсь. Он скорее всего уже и забыл, что пытался помочь утром нерадивому коллеге. Подумаешь — предложил помощь, а коллега сбежал. У него таких коллег — целая школа. Он, наверное, и внимания не обратил…»

Но почему-то не уходил.

«Может, просто сказать спасибо. Просто подойти, кивнуть и сказать: «спасибо за помощь утром, извини, что сорвался. Недосып, дурной характер, ты меня знаешь». И всё. Он забудет. Я забуду. Мы оба сделаем вид, что ничего не было, потому что ничего не было, никто не задел ничьи чувства».

Он кивнул сам себе. Но в спортзал он так и не зашёл. Он так и стоял в полумраке коридора, сжимая в кармане смятую бабочку, и смотрел сквозь щель в двери. Тошинори Яги смеялся — не вежливо, не натужно, а по-настоящему, запрокинув голову, придерживая бок там, где был старый шрам. Изуку что-то говорил ему, размахивая руками, и Тошинори отвечал — бодро, тепло, с той самой интонацией, которую Айзава слышал когда-то по телевизору и которая всегда казалась ему наигранной, а теперь — теперь он знал, что она настоящая. Он моргнул. Развернулся и ушёл. Нет, дело не в том, что он боялся задеть чувства Всемогущего. Тошинори Яги был слишком добр, слишком великодушен, слишком привык к тому, что люди ведут себя странно. Он улыбнулся бы, даже если бы Айзава швырнул свою одежду ему в лицо. Сказал бы: «Ничего страшного, Айзава-кун, я понимаю». И забыл бы через пять минут.       Дело было в другом. В том, как сам Айзава вёл себя. В том, как он … не задумываясь. Как замер, осознав, что … и как выражение лица Тошинори вернуло его с небес на землю. Выдало ли его поведение что-то? Наверное нет. Всемогущий счастлив. Он занят делом. Он не вспоминает о Сотриголове. Это хорошо. Это правильно. Сотриголова просто усталый коллега, который нагрубил с утра. Ничего больше       Он оборвал мысль. Сжал бабочку в кулаке. Шаги отдавались в пустом коридоре глухо и размеренно. Он не побежал, не ускорился — просто шёл прочь, и с каждым шагом что-то внутри него успокаивалось. Не насовсем, нет, но хотя бы переставало волновать. Айзава свернул за угол и едва не столкнулся с Миком. Тот стоял, прислонившись к стене, и явно ждал именно его. — Ну как, извинился? — спросил Мик, и в его голосе не было насмешки — скорее, искреннее любопытство с лёгкой примесью надежды. Айзава даже не остановился, только нахмурился, коротко бросил: — Каеру . И пошёл дальше. — Значит, нет, — констатировал Мик и тут же засеменил за другом, догоняя его в четыре быстрых нешироких шага. — А чегооо так, Эреееейза? Айзава не сбавил шага. Мик пристроился рядом и заглянул ему в лицо: — Ты же шёл извиняться. Я своими глазами видел, как ты шёл. У тебя было лицо человека, который идёт извиняться. А теперь у тебя лицо человека, который передумал. Что случилось? Айзава молчал. — Он тебя не простил? — предположил Мик. — Хотя нет, орумайто-сан не умеет не прощать. Он тебя не услышал? Ты не дошёл? Ты дошёл, но он был занят? Он был с Мидорией, да? С Мидорией, точно. Ты увидел их вместе, и что? Айзава резко остановился. Мик едва не врезался в него. — Он смеялся, — сказал Айзава глухо, глядя куда-то в стену. Мик удивленно моргнул: — Ну и что? — Он был с Мидорией и смеялся. Я не стал подходить. — Почему? Айзава не ответил. Он снова двинулся вперёд, но Мик не отставал. — Стёрка, — позвал он тихо, и это было сказано без обычной дурашливости. — Ты не подошёл, потому что решил, что твоё извинение испортит ему настроение? — Не знаю, — отрезал Айзава. — Может, и так. — Но ты же понимаешь, что это глупость, да? Тошинори всегда смеётся. Он смеялся даже когда у него шла кровь горлом. Это не показатель. Айзава ничего не ответил. Мик вздохнул и похлопал его по плечу: — Ладно. Не хочешь извиняться — не надо. Но ты хотя бы подумай над тем, что я сказал. Кстати, а что это ты там теребишь в кармане брюк? Оно там наверное уже на лапшу похоже. Айзава споткнулся на ровном месте. Его пальцы, до этого машинально сжимавшие и разжимавшие бабочку, замерли. Он бросил на Мика короткий, полный раздражения взгляд: — Не лезь в это. — Ах, понимаю, — протянул Мик, и его улыбка стала неприличной. — Не такие у нас отношения, да? — Прекрати. Мик наклонился вперёд, не сгибая коленей, и, понизив голос до заговорщического шёпота, поинтересовался: — Ну всё-таки, всё-таки… раз мы всё-таки друзья, — Айзава дёрнулся, отдёргивая руку от кармана, — скажи мне, что там у тебя в карма… а? Чёрная бабочка, пережившая целый день в кармане боевого костюма, выпорхнула из кармана вслед за неуклюжим движением Сотрголовы и упала на пол. Она приземлилась у самых ног Мика — жалкая, измятая, с перекрученными крылышками, совсем не похожая на тот аксессуар, который сегодня утром Айзаве давала Немури. Мик замер. Его брови медленно поползли вверх. Он перевёл взгляд с бабочки на Айзаву, потом снова на бабочку, и в его глазах читалась целая гамма эмоций: растерянность, удивление и что-то ещё, очень похожее на зарождающееся понимание. А потом он расплылся в улыбке, и стало ясно: понимание подождёт, сейчас будет шутка. — Мой друг! — провозгласил Мик, драматично прижимая руку к сердцу. — Ты что, прошёл путь от гусеницы к бабочке? Айзава уставился на него без выражения. — Ну ты понял? Понял? — Мик открыл рот и расширил глаза, пытаясь передать другу хотя бы толику восторга от шутки, даже подмигнул. — Обычно ты лежишь гусеницей в спальном мешке, но вот, смотри-ка, и до бабочки дорос! Даже Всемогущий не смог пройти мимо!       Сотриголова затер это воспоминание в своей памяти до дыр, но оно никак не исчезало насовсем. Оно въелось в память, как запах кофе въедается в одежду, и перед глазами то и дело возникал один и тот же образ неловкого, до безобразия доброго человека без единого личного мотива.       Тошинори Яги стоит в пустом утреннем коридоре и срывающимся голосом пытается сделать комплимент. «Твоя бабочка… она очень… заметная». И тут же, без паузы, без раздумий, предлагает помощь. «Я могу помочь!» — как будто это самое естественное, что можно сказать коллеге, который выглядит хуже обычного.       И он, польстившись на доброту и вежливость, совершил глупость. Он доверился. Айзава ничего не ответил. Он шагнул вперёд, наклонился, поднял бабочку с пола — аккуратно, двумя пальцами, — сунул её обратно в карман и, не глядя на Мика, пошёл дальше по коридору. Мик проводил его взглядом, и улыбка медленно сползла с его лица. Он ожидал ответной колкости, привычного «каеру», может быть, шутливого удара по плечу. Но Шота просто ушёл — молча, сгорбившись чуть больше обычного, прижимая руку к карману. — Эй, — окликнул его Мик уже без тени насмешки, — да что с тобой? Ответа не было — точнее, ответ был, но Айзава отказывался его принимать. Он запретил себе думать о том, что подсознание, уставшее от многолетней маскировки, просто перестало воспринимать Тошинори как постороннего. Запретил думать о том, что этот человек стал для него кем-то вроде безопасной гавани — настолько безопасной, что он, Айзава, забыл об осторожности. Он доверился.