Искусство против закона

      Одной из самых сомнительно-гениальных идей ректората было построить юридический корпус напротив корпуса искусств. Здания стояли под углом друг к другу, складываясь в широкую букву V, и соединялись актовым залом со стеклянной крышей. На макете это выглядело эффектно: два факультета тянулись навстречу друг другу, соединённые прозрачным мостом взаимопонимания. В действительности мост взаимопонимания работал как теплица. В особенно солнечные дни под ним можно было выращивать помидоры, орхидеи и студентов с лёгкой степенью теплового удара.       Архитектор утверждал, что хотел объединить две разные стихии, чтобы студенты узнавали разные направления и находили взаимопонимание. Судя по результату, до этого он объединял только носки после стирки.       Студенты разных факультетов отличались буквально всем. В то время как юридический корпус был заполнен строгими аудиториями, небольшим подобием зала заседания, огромной библиотекой и всеобъемлющим количеством классов и клубных комнат, которые можно было занять для проектов, здание предназначенное для отделения искусств было совершенно хаотичным. Аудиториям отвели верхний этаж, подальше от тех, кто мог помешать лекции барабанами, электролобзиком или эмоциональным прочтением Шекспира на лестничном пролёте. Повыше и потише. А нижние ещё шесть этажей были заполнены классами под разные направления.       Второй этаж занимали художники, скульпторы и, увы, дизайнеры. Художники оставляли краску на столах, стенах, подоконниках и временами друг на друге. Скульпторы производили глину, гипс и белую пыль в количествах, которые начинали вызывать вопросы у службы безопасности. Через несколько лет часть мастерских перенесли в отдельное двухэтажное здание. Официальной причиной значилась нехватка пространства. Неофициальной, скульпторы медленно превращали весь факультет в археологические раскопки. Переезд их вполне устроил. Потому что «творчеству нужны пространство и тишина». Или дело было всё-таки в белой пыли, но это наша история тактично умолчит.       А вот за шум отвечали музыкальные и танцевальные направления, занимающие остальные четыре этажа. У каждого уровня было собственное природное бедствие. Где-то круглосуточно погибала одна и та же фортепианная гамма. Где-то духовая секция пыталась призвать морского бога. Где-то человек в трико бился о пол с такой убеждённостью, словно пол задолжал ему деньги. И нет, балет это, пожалуй, единственное направление, которое тут не преподавали.       Первый этаж считался общей территорией. На нем размещался широкий кафетерий, пару хореографических залов и холл, свободный для творчества. Свободное творчество выражалось в выставках, репетициях, спорах, спонтанных концертах и одном перформансе с ванной от скульпторов, который администрация запретила упоминать в официальных документах.       Два мира ввели негласное правило, чтобы не соприкасаться. Будущие юристы заняли пространство перед зданиями, где можно было сидеть на ступенях или у фонтана, читать и делать вид, что разговоры о судебных прецедентах совершенно нормальны для людей младше тридцати. Студенты искусства предпочитали задний двор с широким газоном, деревьями и лавочками. Там рисовали, играли, танцевали, спали и время от времени создавали вещи, которые нельзя было однозначно отнести ни к искусству, ни к уголовному праву. Иногда они просто намеренно раздражали своих тихих соседей, которые не могли подать против их действий судебный иск.       Вот только стараниями архитектора, который хотел смешать две разные стихии, миры были вынуждены соприкасаться.       Если ты хочешь вкусный кофе не из аппарата, тебе придется пройти через абсурдно шумный коридор или обойти чужое здание по специально проложенной тропинке. Изначально она не была предусмотрена. Но будущих юристов настолько раздражала атмосфера факультета искусств, что они буквально протоптали газон. Несколько месяцев администрация пыталась бороться с этим табличками. Потом сдалась, выложила дорожку камнем и установила вдоль неё скамейки. К слову, скамейками никто не пользовался. Они остались стоять памятниками безоговорочной капитуляции ректората перед человеческим нежеланием идти через баллаган.       Но если вы подумали, что это был мяч в одни ворота, то глубоко ошиблись, потому что вся литература, архивы пьес и большая часть партитур хранились именно в библиотеке, которая была на другом конце чужого здания. Разница только в том, что творческим личностям или как их ещё называли «не от мира сего» было глубоко всё равно на возможный дискомфорт. Они являлись в библиотеку с краской на одежде, углём на ладонях, который не отмывался, нотными папками под мышкой и выражением людей, которые могут в любой момент лечь на пол ради творческого замысла.       Юристы смотрели на них как на вещественные доказательства, неправильно занесённые в каталог. Те смотрели в ответ. Некоторые даже улыбались. Бррр...       Эндрю Миньярд относился к студентам искусства без предубеждения. Предубеждение требовало бы составить мнение заранее, тогда как он позволял им разочаровывать его лично. К началу третьего курса у него накопилось достаточно наблюдений, чтобы начать подозревать соседний факультет в коллективном приёме веществ, пока не внесённых в список запрещённых. Особенно тревожило то, что некоторые из них приходили на занятия добровольно и выглядели при этом счастливыми. Лето не пробудило в Эндрю любви к человечеству. Оно вообще не принесло ничего полезного, кроме нескольких недель без утренних лекций.       Его брату-близнецу Аарону и Кевину, мать его, Дэю повезло больше. Медицинский и спортивный корпуса находились на противоположной стороне студенческого городка. От факультета искусств их отделяли торговая улица, две парковки и расстояние, достаточное для того, чтобы барабанное соло превратилось в чужую проблему. Видимо, их архитектор посчитал, что спортсмены лучший живой материал для практики. Везучие тва… кхм, люди. Рядом с ним только Ники Хэммик относился к театралам. И именно по этой причине Эндрю запретил ему с ним здороваться.       Ники однажды помахал ему из окна второго этажа. После этого ограничения распространились на зрительный контакт, жесты и пантомиму, а также категорический запрет на какое-либо упоминание, что они знакомы.       Первые недели, как и было принято какими-то сумасшедшими правилами вселенной, были самыми шумными. А преподаватели с начала семестра решили отбить всё желание получать высшее образование количеством обязательного материала и примерными планами на полгода. Поэтому кофе был так необходим.       Девять сорок утра являлось единственным безопасным промежутком, в который в кафетерии почти не было людей. К этому времени проснувшиеся студенты уже разбрелись по аудиториям, а непроснувшиеся ещё не сумели осознать, что пропускают занятия. Это было выявлено двумя годами отслеживания, а также через иногда полезного Хэммика, который выпросил информацию у баристы. Поэтому Эндрю волевым шагом шел за своим гляссе с двойным шоколадным сиропом, который со стороны был похож на американо.       Иногда его взгляд задерживался на фотографии фраппе с горой сливок и клубничным сиропом. Исключительно из интереса. Напиток выглядел как сахарный диабет, переживший нервный срыв и решивший заняться дизайном.       Эндрю никогда его не заказывал. Но Рене покупала такой для себя и неизменно обнаруживала, что после нескольких глотков больше не хочет. Эндрю избавлял её от необходимости выбрасывать еду. На этом объяснение заканчивалось и находилось под надёжной охраной рядом с государственными тайнами, кодами запуска ракет и причинами, по которым взрослые люди заводят декоративных кроликов.       Миньярд вошёл в кафетерий через боковую дверь, которую после появления каменной дорожки официально назвали входом со стороны юридического корпуса. Со временем она приобрела несколько царапин, следы клея и устойчивую репутацию поверхности, на которой любой человек с принтером мог проверить собственное чувство юмора. Юридический факультет регулярно срывал наклейки. Факультет искусств регулярно печатал новые. Администрация регулярно делала вид, что не замечает ни тех, ни других, следуя древней управленческой стратегии «возможно, оно само устанет».       Сегодня на двери красовалась надпись:

ПРЕДЪЯВИТЕ ОРДЕР НА КОФЕ.

      Ниже кто-то дописал розовым маркером:

Совесть можно оставить снаружи.

      Ха-ха.       Эндрю подцепил край бумажки ногтем и сорвал её одним движением. Наклейка разошлась посередине, оставив на стекле слово «СОВЕСТЬ» и липкий белый уголок. Он сорвал и его. Оставлять работу наполовину законченной было привычкой людей с факультета искусств.       Шкала плохого настроения росла в геометрической прогрессии, если кто-то в этом здании вообще знает значение этих слов. Вопреки двухлетней статистике кафетерий встретил Эндрю несколькими громкими голосами. За одним из столиков кто-то смеялся так, словно только что изобрёл юмор и теперь спешил продемонстрировать его человечеству.       Миньярд принципиально не посмотрел в их сторону. Возможные создатели новой наклейки не заслуживали приговора до тех пор, пока не были пойманы с принтером в руках. Он подошёл к стойке и сделал привычный заказ. Знакомая девушка-бариста, к которой до сих пор не накопилось серьёзных претензий, поставила стакан под струю эспрессо, добавила шоколадный сироп и потянулась за мороженым.       Эндрю остался ждать у стойки выдачи. Его взгляд снова остановился на фотографии фраппе с горой сливок и клубничным сиропом. Напиток всё ещё выглядел так, словно единорог попал в блендер, но успел оставить завещание кондитеру. — О, доброе утро! — бариста отвлеклась от приготовления его напитка на нового посетителя, пришедшего в непредназначенное для него, по мнение Эндрю, время. — Тебе как обычно холодный американо? — Да, пожалуйста, — прозвучал низкий голос и звук оплаты терминала.       Эндрю, игнорирующий весь мир, не мог не обернуться на психа. Холодный американо представлял собой эспрессо, который сначала утопили в воде, а затем охладили место происшествия. Кто добровольно платил за подобное? Он просто хотел узнать. Поэтому обернулся слишком резко.       Рыжий парень, заметив на себе внимание, приподнял бровь. Его длинные волосы были сплетены в какой-то пучок, который держался на упорстве и китайской шпильке с небольшим колокольчиком. А тело вызывающе демонстрировало хорошие формы. Белый рашгард плотно обтягивал его плечи и талию. Он сидел на парне с вызывающей безупречностью, словно тоже участвовал в какой-то факультетской провокации. — М? — колокольчик тихо звякнул, когда незнакомец вопросительно повернул голову чуть сильнее.       Эндрю продолжал смотреть. Голубые глаза отражали солнечные лучи, напоминая чистое голубое небо в ясный летний день… Нет, стоп! О чем он вообще думает?! Блондин перевёл взгляд на готовый напиток перед ним. Так было хуже. Теперь казалось, что его действительно заинтересовал американо. — Ваш гляссе, — вмешалась бариста.       Эндрю старательно не поднимал взгляд, защёлкнул крышку и вышел через ту же дверь. Не торопясь. Просто раньше, чем колокольчик успел звякнуть ещё раз. — Социопат с юридического? — спросил рыжий.       Бариста тихо засмеялась, наблюдая через окно, как постоянный посетитель удаляется по каменной дорожке. — Социопат с юридического, который любит гляссе с двойной порцией шоколадного сиропа.       Рыжий посмотрел на дверь. На стекле остался треугольный след от наклейки, а на полу лежала смятая бумажка с розовой надписью о совести. — Тогда нам стоит сделать новое объявление на дверь.