Третий ребёнок

      Праздник отгремел, оставив после себя лишь тяжелую духоту благовоний, звон опустошенных кубков и сладковатый запах пролитого вина. Для пьяного в стельку Эйгона торжества только начинались — он намеревался праздновать свое воцарение до тех пор, пока казна не опустеет или боги не сжалятся над Королевской Гаванью. Я же покинула тронный зал сразу после того, как мой новый король начал стаскивать камзол прямо перед лордами Простора.       Теперь я сидела на краю огромной постели под балдахином из синего бархата, расшитым серебряными драконами, и смотрела на двух женщин, которых мои служанки буквально втолкнули в спальню полчаса назад. — Меня зовут Оиша, моя принцесса, — женщина средних лет согнулась в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. Ее пальцы были испачканы засохшими травами, а от одежды пахло терпкими мазями. Она кивнула на девушку рядом, почти девочку, что прятала взгляд за завесой темных волос — А это моя дочь и помощница Айма.       Я махнула рукой своим девушкам, отпуская их прочь. Двери закрылись с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира. — Вы ведь понимаете, госпожа Оиша, что всё произошедшее в этих покоях должно оставаться в них. Пока я не решу иначе, — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Конечно, моя принцесса. Мои уста запечатаны крепче, чем темницы Красного замка, — она говорила на общем чисто, без малейшего акцента. Это было странно и немного успокаивало меня, почему-то ожидающую каких-либо наречий.       Как и ожидалось, осмотр был унизителен. Мне пришлось лечь в постель, сбросив тяжелый шелк платья. В одной тонкой льняной сорочке, ежась от сквозняка, гуляющего по древним камням, я лежала неподвижно, пока едва знакомая женщина холодными пальцами исследовала преддверия моего чрева. Это было необходимо. Я понимала: хоть я и сама закинула наживку Алисенте по поводу своего статуса, но полагаться лишь на ощущения нельзя. Но понимание не делало процедуру менее отвратительной. Пальцы Оиши двигались уверенно, причиняя тупую, тянущую боль внизу живота.       Когда она закончила, то долго молчала, омывая руки в серебряной чаше с розовой водой, которую держала ее дочь. Слышно было только, как потрескивают поленья в очаге. — Ну? — не выдержала я, резко садясь и прикрывая обнаженные колени покрывалом — Что скажешь?       Оиша вытерла руки льняным полотенцем. На ее губах играла спокойная, знающая улыбка человека, который держит в руках чужую судьбу: — Могу поздравить Ваше Высочество, — сказала она мягко — Судя по тому, что вы рассказали об утренней тошноте, задержке особой крови и тому, что выявила я… могу уверенно сказать, что вы беременны. Срок совсем малый, но плод уже пустил корни.       Мир качнулся. Я сглотнула ком в горле. Беременна. Слово эхом отдавалось в черепной коробке. Внутри меня растет жизнь. Кровь Старой Валирии смешается с кровью Веларионов вновь. — Илина, — позвала я свою служанку, которая стояла у двери ни жива ни мертва — Заплати каждой из них по дракону. Прямо сейчас.       Золотые монеты звякнули, перекочевав из кошеля в грубые ладони целительницы. Этого было мало за такую тайну, но для дочери лекаря это была цена безбедного месяца жизни.       Я перевела взгляд на женщин: — Вы будете со мной до родов. Жить здесь, в моих покоях. Никуда не выходить без моего приказа. Вы мне нравитесь. Ваша сдержанность может сохранить нам всем головы.       Они снова поклонились, теперь уже с искренним трепетом. Когда они вышли, забрав свои инструменты и чашу, замок словно выдохнул вместе со мной. Тяжелая дубовая дверь отсекла их шаги.       Я осталась одна. Подтянув колени к груди, я плотнее укуталась в меховое одеяло, пытаясь согреться изнутри. Погрузившись в размышления, я прислушивалась к тишине огромного замка. Беременность. Я буду матерью. Как бы то ни было, что бы сейчас ни происходило вокруг — интриги Зеленых в Малом совете, похоть Эйгона на Железном троне и суровость моего мужа Эймонда — это чувство казалось удивительно чистым. Оно вытесняло страх. Внутри меня растет маленький дракон. Не просто ребенок Таргариенов, но ещё и наследник Дрифтмарка и будущей королевы. Он расправит крылья, когда придет время, и огонь его крови заставит задрожать всех, кто посмеет усомниться в нашем праве. Этот союз неба и моря должен быть скреплен сталью и пламенем. Теперь ставки выросли: любая ошибка будет стоить жизни не только мне, но и этому крошечному сердцу, которое уже бьется под моим.       Эймонд вошел в мою спальню так тихо, что я не услышала ни скрипа дверных петель, ни шелеста его сапог по каменному полу. Лишь когда тяжелая дубовая створка встала на место, отсекая свет моей гостиной, мрак комнаты сгустился до осязаемой черноты.       Я лежала в полудреме, всё ещё ощущая фантомные прикосновения пальцев Оиши, и почувствовала, как прогнулись перины под весом мужа. Он лег рядом, прижавшись к моей спине, а его горячая ладонь властно обвила мою талию, притягивая меня вплотную к своему телу. — Что сказала эта женщина? — прошептал он мне на ухо. Его дыхание обожгло шею, но голос был лишен привычной насмешки или высокомерия. В нем звучало глухое напряжение. — А ты уже перестал следить за мной? — я проснулась окончательно и резко повернулась к нему лицом, опираясь на локоть. Ткань сорочки скользнула по бедру — Ты чего тут? — Так и будем перекидываться вопросами или начнем отвечать? — оборвал он меня. Эймонд приподнялся на одном локте, нависнув надо мной, и коснулся губами моего лба — жест почти нежный для человека, чье лицо половину жизни скрывает кожаный ремешок повязки — Начнем с тебя. — Хорошо, — выдохнула я, смиряясь. Сопротивляться ему сейчас было бесполезно, да и сил на это не осталось — Она сказала то, что я и думала. То, что чувствовала сама последние дни. Что скоро будет на одного дракона больше.       Я внимательно всматривалась в его единственный глаз, пытаясь разглядеть там отвращение, страх перед ответственностью или холодный расчет политика. Но то, как он посмотрел на меня в ответ, было удивительно. Насмешливый прищур исчез. Зрачок расширился, поглотив почти всю лиловую радужку, оставив лишь тонкое кольцо цвета аметиста. Лицо Эймонда, обычно высеченное из льда и гордыни, вдруг стало открытым и уязвимым.       Он медленно перевернул меня с бока на спину. Одним движением плеча сдвинул тяжелое меховое одеяло до самых бедер. Прохлада спальни заставила кожу покрыться мурашками. Сквозь тонкий лен сорочки он накрыл ладонью мой плоский пока еще живот, чуть ниже пупка. Там, где теперь пульсировал наш общий огонь. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, дрогнули. — Там мое дитя, — произнес он совсем тихо, с каким-то первобытным, незнакомым мне трепетом. Голос сел — И ты… ты станешь его матерью.       Мои собственные страхи о войне, об Алисенте, о том, кому достанется Железный трон, внезапно показались мелкими. Я села на постели, взяла в ладони его лицо — твердую линию челюсти, только пробивающуюся щетину, шрам на месте глаза — и мягко погладила щеку большим пальцем. — Ну конечно же, — улыбнулась я, глядя прямо в его единственный глаз — У нас будет целая стая драконов. Мы вырастим их вместе. И мы будем в безопасности. Даже если нам придется сжечь Красный замок дотла и улететь отсюда навсегда. На нашем ребенке будет кровь Таргариенов и Веларионов. Никто во всех Семи Королевствах не посмеет встать у него на пути.       Эймонд продолжал гладить мой живот, его пальцы были тёплыми и уверенными: — Если скоро братец протрезвеет, а это рано или поздно произойдёт, он вспомнит всё и всех, кто его обидел. Меня, Отто, мать… — голос Эймонда стал жёстче; в нём звучала тревога за будущее — Он теперь король и может решать то, что хочет. Как только всё решится, мы должны действовать быстро. Твоя бабушка контролирует Глотку. Как думаешь, заступится за тебя, если Эйгон решит выдворить нас со двора? — его дыхание было тёплым на моей коже, когда он говорил почти шёпотом.       Я сняла повязку с его лица и коснулась губами шрама на месте глаза — жест почти нежный для человека, чьё лицо половину жизни скрывает кожаный ремешок: — Рейнис непредсказуема, — ответила я тихо, чувствуя, как сердце бьётся быстрее от близости — Неизвестно, как она отреагирует. Но матушка точно будет возмущена, — я посмотрела ему прямо в глаз, стараясь передать уверенность — А если Эйгон этого не поймёт, то ему это объяснят, — в моём голосе прозвучали нотки той самой стали, которую он так ценил во мне.       Он усмехнулся уголком рта, но напряжение в нём не исчезло до конца. Его рука скользнула по моему плечу, притягивая меня ближе к себе: — Пока нам остаётся только ждать, — произнёс он хрипло, касаясь своими губами моих щеки, затем подбородка — Но ожидание подле тебя становится не таким тягостным.       Его поцелуй был мягким, без привычной властности — словно он тоже нуждался в этом моменте покоя посреди надвигающейся бури. — Я желаю тебя сейчас, — выдохнул мне в губы муж. Его голос был хриплым от сдерживаемой страсти.       Я мягко коснулась его щеки, чувствуя под пальцами шрам и тепло кожи: — Но теперь будь аккуратнее, муж мой, — прошептала я, нежно поцеловав его уголки губ — Всё же... меня нужно беречь.       В моих словах звучало не столько предупреждение, сколько нежность, которую мы редко позволяли себе проявлять друг перед другом.       Эймонд замер на мгновение, словно удивлённый моей мягкостью. Затем он медленно опустил руку к моему животу, легонько погладив через ткань сорочки: — Ты права, — ответил он тихо, почти с уважением — Теперь всё будет иначе.       Его пальцы были осторожными, но уверенными; привычная властность сменилась заботливым вниманием. Я почувствовала, как внутри разливается волна тепла, смешанного со страхом за будущее, но сейчас это казалось неважным. Мы оба знали цену этому моменту: хрупкое перемирие между двумя хищниками, которые решили стать семьёй.       Он наклонился ко мне снова, касаясь губами моего лба, затем шеи. Поцелуи стали медленнее, глубже — без резких движений, которыми обычно отличались наши встречи: — Не бойся, — шепнул он, прижимая меня ближе — С тобой и ребёнком ничего не случится.       Я закрыла глаза, доверяясь ему полностью. Впервые за долгое время я позволила себе просто быть рядом с ним, не думая о политике или интригах. В этой тишине спальни, среди запахов воска свечей и тёплого дыхания мужа, мир казался немного спокойнее.       После этих слов Эймонд наклонился ко мне, и его губы коснулись моих с редкой для него мягкостью. Поцелуй был не властным или требовательным — он стал медленным, почти осторожным. Его рука легла на мою щёку, пальцы слегка касались кожи, словно проверяя её тепло. В этом прикосновении не было привычной резкости; напряжение исчезло, уступив место чему-то новому между нами — доверию и тихой заботе.       Я ответила ему так же бережно: мои руки скользнули по его плечам, ощущая под тканью силу мышц, но теперь без страха перед его властью. Этот поцелуй длился долго, без спешки, как будто мы оба наконец позволили себе остановиться посреди бури интриг и просто быть вместе.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Впервые за долгое время я почувствовала, что даже в мире Таргариенов можно найти островок покоя рядом с тем, кто всегда казался самым опасным хищником из всех.       Эймонд медленно отстранился, но не выпустил меня из объятий. Его единственный глаз смотрел прямо в мой, а голос прозвучал хрипло: — Ты права... нам обоим нужен этот покой. Но я хочу больше... - он провёл пальцем по моему подбородку, заставляя посмотреть ему в глаза — Я никогда раньше этого не говорил, но ты... ты единственная, кто видит мир таким же, как я, какой он есть. И это делает тебя сильнее всех остальных.       Я почувствовала, как внутри разгорается знакомое пламя решимости, смешанное с нежностью: — Мне тоже нужно чувствовать твою силу рядом со мной, — прошептала я, притягивая его ближе — Не только когда ты защищаешь меня, но и когда ты просто здесь.       Мы снова поцеловались — глубже, чем прежде. На этот раз страсть была не битвой хищников, а слиянием двух людей, которые нашли друг друга среди хаоса войны. Комната наполнилась теплом их дыхания, а страх перед будущим отступил на второй план.       Эймонд осторожно прижал меня к себе, его пальцы скользнули под ворот сорочки, касаясь кожи шеи. В его единственном глазу плясали отблески пламени камина — опасного и притягательного одновременно. Его дыхание было тёплым на моей щеке; в нём больше не было привычной властности или угрозы: — Ты та женщина, которая понимает правила этой игры так же хорошо, как я сам. И играет в эту игру не хуже меня, — прошептал он хрипло, прижимая меня ближе. Голос был тихим, почти интимным; в нём впервые прозвучала нотка уязвимости.       Я почувствовала, как внутри всё сжимается от неожиданной нежности этого момента. Я провела рукой по шраму на его лице, чувствуя шероховатость кожи под пальцами. Этот жест казался мне самым личным из всех наших прикосновений. — И ты единственный мужчина, который видит во мне равную, — ответила я тихо, ощущая, как внутри разгорается знакомое тепло. Впервые за долгое время я позволила себе просто быть рядом с ним без страха перед завтрашним днём. В этот момент все интриги двора казались далёкими и неважными.       Он накрыл мою ладонь своей большой тёплой рукой, переплетая наши пальцы. Его кожа была горячей после близости, но теперь это ощущение стало успокаивающим: — Мы будем вместе защищать то, что нам дорого, — сказал он уверенно — Нашего ребёнка... нашу семью. Слова звучали просто, но в них было больше силы, чем в любом политическом договоре.       Комната наполнилась теплом их дыхания, а страх перед будущим отступил на второй план. Впервые за долгое время мы позволили себе быть просто мужем и женой, забыв о драконах, тронах и войне. ***       Когда после осмотра прошло ещё три дня, а крови не было, я смирилась со своим положением. Да, до последнего мгновения цеплялась за глупую надежду на ошибку — какой-то нелепый самообман, порождённый первобытным страхом. Сама не знаю, почему мне так отчаянно хотелось верить в то, что это лишь сон.       Но вот что я знала точно: никто во всём Красном Замке, кроме моих самых преданных служанок, Эймонда и, разумеется, меня самой, не знал точных деталей об этом моём интересном положении. Мы решили хранить эту тайну как главный козырь. Выждать ровно столько, сколько потребуется, чтобы Эйгон проспался после пьяной коронации и с трудом приступил к делам правления. А это произошло чуть скорее, чем мы думали.       Нас пригласили в тронный зал без предупреждения, через час после рассвета, а, как я поняла, Эймонд ненавидит вынужденные пробуждения, только если ему самому это не нужно. И выбор приглашённых был весьма занятным, почти оскорбительным в своей избирательности — я, Эймонд, вдовствующая королева Алисента и десница короля Отто Хайтауэр. Ни лордов Малого совета, ни гвардейцев у дверей, словно нас вызвали для частной семейной беседы, которая могла закончиться поножовщиной.       Наш новый король сидел на Железном Троне. Он выглядел помятым, но невыносимо самодовольным. Справа от него, занимая место, которое по праву принадлежало моему мужу, стоял удивительный персонаж, заставивший меня едва слышно фыркнуть от смеси презрения и веселья — сир Кристон Коль в белоснежном плаще гвардейца. И, что странно, кроме нас в огромном гулком зале не было ни души. Тишина давила на уши тяжелее камня. — Приветствуем Ваше Величество, — мой голос прозвучал обманчиво спокойно. Я чуть присела в идеальном придворном реверансе, прервав эту неудобную, звенящую тишину. — Здравствуй, принцесса, — Эйгон растянул губы в ухмылке, откровенно наслаждаясь моментом. Он смотрел на то, как остальные вынуждены повторить за мной поклон: сначала тяжело опустилсяв поклоне Отто, затем склонилась мать, последним, с видимым отвращением, поклонился Эймонд — Думаю, вам интересно, почему я вас пригласил. — Да, Ваше Величество, — я продолжила говорить за всех, выпрямляясь. Моя спина была натянутой струной — Поведайте нам, пожалуйста. — Только потому, что вы так любезны просили, — эта улыбка, адресованная лично мне, сочилась надменностью победителя — Сир Кристон, будьте добры, зачитайте. — Как прикажете, Ваше Величество, — гвардеец шагнул вперёд. Его лицо было непроницаемой маской фанатика, когда он развернул плотный пергаментный свиток, скрепленный большой королевской печатью — Волею Семерых, перед лицом Старых и Новых богов, Мы, Его Величество, Эйгон, Второй своего имени, король андалов, ройнаров и первых людей, Повелеваем: нашему достопочтенному деду и великому деснице Отто Хайтауэру освободить пост и вернуться в Старомест… — Нет! — вырвалось у Алисенты. Это был звук треснувшего фарфора — высокий, ломкий, полный чистого отчаяния. Она подалась вперёд, протягивая руки к сыну, но тот даже не взглянул на неё. — Продолжай, Коль, — неумолимо приказал Эйгон, откинувшись на спинку трона.       Гвардеец сглотнул, его кадык дёрнулся, но голос не дрогнул: — …и заниматься исключительно местным управлением. Нашей дражайшей матушке, вдовствующей королеве Алисенте Хайтауэр, повелеваем отойти от всех государственных дел, сложить полномочия регента и посвятить себя молитвам, покою и благотворительности в стенах Великой септы Бейлора. И нашему возлюбленному брату, что так много вложил в безопасность столицы, Его Высочеству, принцу Эймонду Таргариену, повелеваем оставить пост Лорда-командующего Королевской гвардией и, вместе со своей супругой, Её Высочеством, принцессой Эйммой-Алиссой Веларион-Таргариен, отправиться на Кровавый Камень нести справедливость и усмирять пиратов Ступеней. — Такова моя воля, — подытожил молодой король, хлопнув ладонями по резным валирийским мечам подлокотников. Звук получился глухим и окончательным. В этот момент я понимала, что сейчас решается не просто наша ближайшая жизнь, а вся наша судьба. — Я так понимаю, сир Гаррольд будет продолжать свою службу, пока я буду развлекать акул на Ступенях? — произнёс Эймонд. Его голос звучал обманчиво тихо, но в нём звенел титанический гнев, который он сдерживал из последних сил, лишь бы не сорваться при матери — Но кто тогда займёт кресло десницы, братец? Ланнистер или Бисбери? Кто достаточно знатен для тебя? — А вот он, — Эйгон небрежно махнул рукой в сторону Коля — Мы знакомы давно. Ещё с тех пор, как он учил меня владеть мечом. Я уверен в его способностях. — Способностях убивать гостей на пирах? — внезапно подал голос Отто. Он давно выпрямился и на его лице не было страха, только холодная, аналитическая ярость человека, чьи планы рухнули — Что же, раз ты так решил, внук, — Хайтауэр медленно снял с камзола золотую брошь в виде руки, символ власти десницы, и бросил её. Металл громко ударился о мраморные ступени прямо у подножия трона, прокатившись пару локтей — То мне тут действительно делать нечего. Прощайте.       Он развернулся, собираясь уйти, но я сделала шаг вперёд, преграждая ему путь взглядом. Мне нужно было сыграть единственную карту, которая осталась на руках. — Простите, Ваше Величество, но вы не можете так поступить, — вмешалась я, ловя на себе взгляды всех присутствующих. Кроме моего мужа. Эймонд смотрел сквозь стену, сцепив зубы, но уголки его губ едва заметно дрогнули вверх — он явно понимал, какую именно игру я начала вести — Во всяком случае, не со мной и моим супругом. — Отчего же, принцесса? — Эйгон поднялся с трона одним плавным движением хищника. Он спустился по ступенькам и подошёл ко мне вплотную, пытаясь нависать, подавлять ростом. От него пахло дешёвым стольчным вином и потом.       Я встретила его взгляд абсолютно прямо. Никакой дрожи в подбородке: — Я беременна, — твёрдо произнесла я, вызывая два синхронных изумлённых вздоха — один испуганный от Алисенты, другой шокированный от Отто — Внутри меня ваш племянник. Прямая кровь дракона, законный наследник вашей сестры Рейниры и вашего брата Эймонда. Вы не можете сослать носительницу такого плода в столь опасное место, как Ступени, где жизнь зависит от настроения местных головорезов. Равно как и разделять нас с мужем, нарушая волю покойного короля Визериса о нерушимости этого союза.       Повисла пауза. Слышно было только тяжёлое дыхание Алисенты. Эйгон моргнул, сбиваясь с образа всесильного монарха. Он ожидал слёз, мольбы, истерики, но получил ультиматум, подкреплённый главным аргументом любой династии. — Что ж, — похоже, это обстоятельство совершенно не обрадовало короля, которому теперь в спешке приходилось перекраивать всю политическую доску. Он нервно провёл рукой по светлым волосам — Хорошо. Ваши жизни вне опасности… Но вы всё равно покинете столицу. Доверие Короны нужно заслужить заново. Однако, так уж и быть, сами сможете выбрать место вашей почётной ссылки. Где угодно, кроме Драконего Камня и порта Королевской Гавани. У вас есть время до заката, чтобы сообщить мне о своём решении. Советую выбрать замок попрохладнее, принцесса. Дальняя дорога утомляет дам в вашем положении.       Когда я вернулась в покои, тяжелая дубовая дверь с грохотом отрезала меня от гулкого эха Красного Замка. Щелчок внутреннего замка прозвучал неестественно громко в наступившей тишине — два полных оборота ключа, запирающих мир снаружи. Воздух здесь казался густым и спертым, пропитанным застарелыми духами, запахом остывающего пчелиного воска от свечей и едва уловимым металлическим привкусом моего собственного страха. — Илина! Мэри! Нуна! — голос сорвался на хриплый, каркающий приказ, горло все еще саднило после криков Алисенты в тронном зале. Я захлопнула за собой створку так, что дрогнули стекла в свинцовом переплете окна, и дважды повернула массивный латунный ключ. Звук вошел глубоко в кости — Быстро собирайте мои вещи. Только самое необходимое: дорожные платья, теплые плащи, шкатулку с золотом. Всё остальное потом. Если мы не успеем до заката, это «потом» может не наступить!       Служанки замерли лишь на долю секунды. В их глазах мелькнул испуг, но они обменялись быстрыми, почти невидимыми взглядами — отработанный годами службы на Драконьем Камне сигнал тревоги — а затем пришли в движение. Это было бесшумное, стремительное скольжение теней по комнате. Они знали свою принцессу достаточно хорошо, чтобы понимать: сейчас вопросы о причинах такой спешки равносильны измене.       Илина метнулась к гардеробной, вытаскивая кедровые сундуки. Мэри бросилась к умывальному столику, пряча драгоценности короны в скадываемые вещи.       Нуну, мою верную и бесстрашную служанку, чьи руки всегда пахли ароматныит маслами и улицей, я отправила прямиком в Логово: — Лети как ветер, Нуна. Не через главные ворота, там стража Эйгона, беги черным ходом для прачек! Скажи, чтобы успели подготовить Ниэриссу к вылету до заката. Пусть седлают её сейчас же, надевают самую крепкую сбрую! И мне плевать на указы об ограничении полётов над городом.       Сама же я рухнула в резное кресло за письменным столом красного дерева. Ноги больше не держали. Пальцы всё ещё мелко дрожали после аудиенции — последствие выброса адреналина, когда стоишь в шаге от смертного приговора — но разум работал холодно и лихорадочно одновременно, словно клинок, который раскалили и мгновенно окунули в ледяную воду. Я судорожно развернула короткое ответное письмо от леди Алери Тирелл, полученное с вороном накануне вечером. Бумага была тонкой, кремовой, пахнущей летними розами и сухой травой Простора. Чернила были свежими: «Принцесса. В Хайгардене для вас всегда открыты двери башни Роз. Мой муж никогда не пойдет против воли главного дракона Таргариенов, что бы ни приказал этот пьяный мальчишка на троне. Мы помним старые союзы. Будем рады вам всегда».       Это укрепило мою уверенность в дальнейших действиях. Драконы могут править небесами, сеять огонь и ужас, но именно розы решают, кому цвести в этом саду, а кому быть скошенным. Хайгарден был слишком далеко, защищен стенами самого плодородного сада Вестероса и лояльностью могущественного дома. Эйгон мог ненавидеть брата и меня, но он не посмеет отдать прямой приказ лордам штурмовать такие богатые земли ради казни нескольких родственников — Простор такого не простит. Как и все Семь королевств.       Я схватила перо, макнула его в серебряную чернильницу. Тяжелое гусиное перо показалось неподъемным. Я стала писать послания матери и бабушке. Буквы выходили рваными, размашистыми, совсем не похожими на привычную каллиграфию принцессы, которой часами выпрямляли спину. Я не заботилась об аккуратности — времени на изящную вязь не было. Чернила, брызгали, оставляя уродливые фиолетовые кляксы на дорогой гербовой бумаге Веларионов, но мне было плевать на стоимость листа.       Бабушке Рейнис в Дрифтмарк, я писала коротко, по существу, зная её суровый нрав и нелюбовь к лишним сантиментам: «Рейнис. Эйгон обезумел. Сегодня днем он лишил Отто поста десницы прямо перед троном, а мать отправил замаливать грехи в септу. Нас пытались сгноить на Кровавом Камне или бросить акулам на Ступенях, но не вышло. Я беременна. Прямая кровь дракона внутри меня, плод союза с младшим братом короля. Мы отбываем под защиту Тиреллов. Прошу любой помощи, какую бы ты ни согласилась оказать дочери твоего сына. Времени нет. Твоя внучка, Эймма-Алисса».       Матери, некоронованной правительнице Рейнире на Драконий Камень, письмо вышло более отчаянным, полным дочерней боли и желания оправдаться: «Моя королева, матушка. Коронация превратилась в казнь для всех. Эйгон зол на весь мир за годы вашего возвышения и теперь мстит всем, кто носит имя Веларион или просто смотрит на него без должного животного страха. Он сослал своего деда, отстранил мать... Нас ждала ссылка на Ступени, где мы были бы мертвы ещё до того, как мой сын сделает первый вдох. Но я вовремя открыла нашу последнюю козырную карту — во мне растёт твой внук. Король позволил нам самим выбрать место заточения, думая, что оказывает милость. Мы едем в Хайгарден. Береги себя и моих братьев. Матушка, я молюсь Старым и Новым богам, чтобы ты простила мой брак с дядей, ведь только благодаря этому союзу моя Веларионская кровь спасла сегодня жизнь нам обоим. Любящая тебя вопреки всему, твоя Эймма».       Руки тряслись так сильно, сводимые судорогой, что пару раз жесткое перо соскользнуло, ставя безобразные кляксы прямо поверх имен адресатов, размывая слова «любящая» и «беременна». Но я продолжала царапать бумагу, пока слова не закончились. — Илина, — я свернула оба плотных листа в трубки, втиснула их в небольшие кожаные тубусы и залепила концы сургучом. Прижимая печать дома Веларион большим пальцем, я действовала так поспешно, что герб вышел кривым, искаженным — Отправь это в Дрифтмарк и на Драконий Камень. Срочно. Найди самых быстрых воронов двора, если нужно — укради их из вольера королевы. Одна нога здесь, другая уже летит с письмом. Беги!       Когда девушка, подхватив тяжелые парчовые юбки обеими руками, выбежала из комнаты, едва не сбив с ног возвращающуюся впопыхах Нуну, тяжёлая тишина каменных сводов обрушилась на меня погребальным звоном. Шум крови в ушах пульсировал в такт толчкам ребенка под сердцем. Я осталась с Мэри и вернувшейся Нуной. Верная горничная тут же бросила стопку сложенного шёлка, которую держала в руках, шелест ткани потонул в тишине. Она подлетела ко мне и буквально подхватила под локоть, помогая встать — ноги предательски подкосились. Мышцы спины и шеи, сведённые железным напряжением последних минут, наконец отказали. Она мягко, но настойчиво потянула меня за руку и усадила в глубокое кресло у незажжённого камина, обитое вытертым бархатом.       Мэри опустилась передо мной на колени прямо на холодный камень пола, не щадя своих ног. Её большие, привыкшие к работе ладони накрыли мои похолодевшие пальцы, начиная методично разминать их, разгоняя кровь. Её движения были удивительно спокойными посреди нашего рушащегося мира — островок порядка в океане безумия. — Позвольте, Ваше Высочество, — тихо проговорила она, ее дыхание согревало мои костяшки. На ее лице не было паники, только сосредоточенная тревога целителя — Вы бледнее утопленника. Вам нельзя садиться в седло в таком состоянии, особенно теперь. Холод заберет остаток тепла. — У нас нет выбора, Мэри, — выдохнула я, запрокидывая голову на высокую спинку кресла и глядя в расписной потолок, где плясали серые тени от крыльев пролетающей где-то в небе Ниэриссы. Живот скрутило тупым спазмом усталости — Ниэрисса довезет меня. Она сильная. Мне кажется, земля уходит из-под ног, комната кружится... — Довезет, Ваше Высочество, — уверенно отозвалась подошедшая ближе Нуна, опуская на столик рядом тяжелый медный чайник, от которого шел густой пар — Ваша драконица ела вчера утром целую телку и трёх овец. Она в самом соку, полетит хоть до Дорна. Но вы сами… — она присела на корточки с другой стороны, знающе оттянув мое нижнее веко и заглянув в глаз, проверяя сосуды — Ваш маленький принц высасывает силы быстрее, чем вы успеваете пить воду. Выпейте хотя бы глоток отвара, иначе вы просто потеряете сознание в воздухе на середине Простора, а принц Эймонд будет очень зол, если ему придется ловить вас самому. Если вообще придётся. В это время в тронном зале...       Эймонд всë ещё стоял перед троном.       Он не стал подниматься по ступеням, чтобы сравняться с братом в высоте — это было бы признанием власти Эйгона. Вместо этого он замер у самого подножия Железного Трона, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Его высокая фигура в черном бархате казалась монолитом из обсидиана на фоне золотой громады. Единственный лиловый глаз горел в полумраке тронного зала, как раскаленный уголь, неотрывно глядя на брата снизу вверх под таким углом, что любой другой почувствовал бы себя униженным. Но Эйгон лишь пьяно ухмыльнулся. — Ты доволен? Тем, чего добился? — голос Эймонда прозвучал пугающе ровно, без малейшего намека на крик. В этой тишине пустого зала слова падали тяжелее камней — Никто не будет тебя учить править, братец. Это же так замечательно. Нормального десницы теперь в столице нет: старый паук уполз в Старомест зализывать раны, а этот твой цепной пес Коль умеет только ломать шеи на турнирах да резать глотки спящим. Армия стоит в лагерях у города, и её верность сомнительна — золотые плащи любят золото, а ты только что вытряс из казны последние монеты ради дорнийского вина. На улицах голод, цены на хлеб взлетели втрое из-за пышной коронации, люди плюют вслед твоим гвардейцам. Они тебя ненавидят так, как не ненавидели даже Мейгора Жестокого. Останешься со всем этим один на один? — Когда Эйгон I покорял Вестерос, тут тоже ничего не было! — огрызнулся король, резко подавшись вперед на сиденье. Пьяная бравада начала сползать с его лица, обнажая уязвимость. Голос сорвался на визгливые нотки самозащиты — Кругом были дикари и разрозненные племена. Но его же помнят как великого завоевателя, строителя династии!       Эта жалкая попытка оправдаться вызвала у младшего брата лишь горькую, кривую усмешку, обнажившую зубы. Усмешку хищника, смотрящего на слепого щенка. — Вот именно. Семь королевств тогда были сами по себе. Разрозненными, гордыми островами хаоса, где каждый мелкий лорд считал себя королем, — возразил Эймонд, опираясь носком сапога о нижнюю ступень трона. Теперь их разделяло всего несколько локтей холодного мрамора — И если бы ты читал всю историю Вестероса, а не те похабные рассказы мейстера Горма про шлюх Браавоса, которые прячешь под кроватью, ты бы знал, сколько крови было пролито при первом объединении. Сколько великих домов восставало против драконов. А про простой народ я вообще молчу. При первых Таргариенах чернь мерла тысячами то от голода, то от драконьего огня, пока драконы решали споры лордов. Но сейчас не те времена, слава Старым и Новым богам. У нас есть септы, законы Малого совета и обозримые границы. Тебе бы трон удержать прямо сейчас — сестра на тебя войной пойдёт уже к закату, флот Веларионов перекроет Черноводный залив, оставив твои винные погреба без дорнийского, а если не они, так поднимется твой обожаемый простой народ. Король, чьи ворота штурмуют его же горожане, живет недолго. Но ты своими действиями не просто рискуешь короной — ты подрываешь авторитет нашей семьи до основания. И свой собственный заодно, хотя там ронять-то особо нечего — чести в тебе меньше, чем золота в медяке фальшивомонетчика.       Эйгон вскочил на ноги. Синева его камзола мелькнула в полумраке вспышкой ярости. Он сбежал по ступеням вниз, тяжело бухая каблуками, и оказался нос к носу с братом. От него густо пахнуло перегаром и кислым страхом. — Не смей говорить со мной в таком тоне! Я — король! — прошипел он, пытаясь ткнуть пальцем в грудь Эймонда, но рука предательски дрогнула.       Эймонд даже не шелохнулся. Он перехватил запястье брата железной хваткой Лорда-командующего, сжимая так, что затрещали кости. Лицо принца оказалось в дюйме от искаженного гневом лица Эйгона. — Ты мальчишка, севший на чужой горшок, — тихо, почти интимно произнес Эймонд, и от этой тихой интонации повеяло могильным холодом — Ты думаешь, снять брошь с груди старика и прогнать мать в септу — это власть? Это истерика избалованного ребенка. Настоящая власть — это когда Рейнис Веларион закрывает глаза на твою коронацию. Настоящая власть — это когда Хайгарден открывает свои амбары для твоей столицы. Что ты будешь делать завтра утром, Эйгон, когда проснешься трезвым? Кому отдашь первый приказ? Своему новому деснице? Посмотри вокруг. Зал пуст. Мы остались одни. Корона не жмет тебе голову, потому что она сделана для черепов умнее твоего.       Тяжелая тишина, повисшая после слов о пустом зале и недостойной голове, казалась густой, как расплавленный свинец. Эймонд медленно разжал пальцы, выпуская запястье брата. На бледной коже Эйгона наливались багровым следы от его хватки — два полумесяца синяков, которые завтра станут черными.       Эймонд отступил на шаг назад, разрывая удушливую близость. Он не смотрел больше в искаженное яростью лицо короля. Его единственный лиловый глаз был устремлен выше — мимо пьяно покачивающегося Эйгона, прямо на массивную спину Железного Трона. В отблесках редких факелов валирийская сталь казалась покрытой запекшейся кровью столетий. — Мы уезжаем в Хайгарден, — произнес он всё тем же пугающе спокойным голосом, обращаясь скорее к чёрным зубцам над головой брата, чем к самому Эйгону. Слова падали в тишину безжизненно и окончательно — Сегодня же. Сразу после заката. Я прикажу седлать Вхагар. Ниэрисса уже готовится в Логове. Возьмем минимум гвардии — только тех, кому можем доверять до конца и тех, кто сам захочет пойти, под командованием сира Эррика. Остальных оставим тебе. Наслаждайся своей властью, братец.       Он сделал еще один шаг вбок, обходя трон по широкой дуге, словно ядовитую змею, греющуюся на камнях. Его сапоги беззвучно ступали по древнему мрамору. — Забирай это всё себе, — Эймонд небрежно махнул рукой, обводя пространство зала: высокие колонны, тускнеющие гобелены предков, застывших в вечном дозоре, и саму Королевскую гвардию, чьи белые плащи теперь казались насмешкой над честью — Корону, которая едва держится на твоих всклокоченных волосах. Казну, которую ты спустишь на шлюх и вино за месяц. Голодный город, который разорвет тебя на части, как только твоим золотым плащам перестанут платить вовремя. Весь этот золотой склеп.       Его взгляд остановился на самом троне. Лицо принца исказила гримаса глубокого, почти физического разочарования. Не ненависти к брату, а брезгливой жалости к тому, во что превратился дом Дракона. — И пусть этот Трон боги сохранят для кого-то достойного, — закончил Эймонд тихо, но каждое слово резало воздух острее валирийской стали — Потому что ты, Эйгон... ты просто случайность. Недоразумение. Когда твоя пьяная голова наконец коснется подушки, попробуй вспомнить лица деда, которого ты опозорил, матери, чьё сердце ты разбил прилюдно, и сестры, чей сын носит сейчас имя Наследника из-за твоей трусости. Приятных снов, Ваше Величество.       Не дожидаясь ответа — зная, что за ответом последует либо очередная бессильная вспышка ярости, либо попытка приказать страже схватить его, чего Эйгон сделать не посмеет без доказательств измены, — Эймонд развернулся. Черный бархат его камзола взметнулся крылом ворона. Он пошел прочь твердым, размеренным шагом человека, покидающего тонущий корабль, даже не оглянувшись на выходящего из тронного зала брата.       Гулкий стук каблуков Эймонда по мрамору отдавался в огромном зале, словно удары погребального колокола. Когда тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась за спиной принца, отрезая его от мира и оставляя короля в абсолютной тишине, пьяная бравада слетела с лица Эйгона так же быстро, как лопается мыльный пузырь.       Первым рухнул не он — рухнула пустота. Она навалилась со всех сторон, давя на плечи многотонной массой Железного Трона. Эйгон остался стоять один посреди зала, который внезапно показался ему не величественным символом власти, а огромной, холодной каменной могилой.       Он медленно повернулся вокруг своей оси, нелепо переступая с ноги на ногу. Его взгляд метался по залу: к высоким окнам, через которые били косые лучи заходящего солнца; к статуям предков, чьи выточенные из камня глаза смотрели на него без всякого одобрения. Стража у дверей стояла неподвижно, но их белые плащи казались сейчас саванами. Они были его людьми, но молчали. Никто не бросился успокаивать короля, никто не подтвердил его правоту. В этой оглушающей тишине слова Эймонда начали прорастать сквозь алкогольный дурман острыми шипами реальности. — Случайность... — прошептал Эйгон пересохшими губами. Слово обожгло горло. Он попытался ухмыльнуться, вернуть себе привычный образ самодовольного победителя, но мышцы лица свело судорогой. Вышла лишь жалкая, перекошенная гримаса — Недоразумение...       Ярость вспыхнула следом, горячая и мутная, пытаясь затушить ледяной ужас. Он резко обернулся к Железному Трону. — Достойный?! — голос сорвался на визгливый, истеричный фальцет, эхом отразившийся от высоких сводов — Я! Я — король!       В приступе бессильной злобы он схватил тяжелый серебряный кубок, стоявший на подлокотнике, и с силой швырнул его в сторону колонн. Кубок пролетел половину зала и с жалобным звоном врезался в барельеф одного из королей прошлого, отбив тому каменный нос. Осколки драгоценного валирийского хрусталя разлетелись по полу. Эйгон тяжело дышал, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ему хотелось сжечь эти проклятые гобелены, чтобы доказать, что это всё принадлежит ему.       Но ярость схлынула так же внезапно, оставив после себя липкую, тошнотворную пустоту. Ноги подкосились. Чтобы не упасть, он буквально упал обратно на ступени, больно ударившись коленями о холодный камень. Пахнуло пылью и старым вином.       Эйгон сидел у подножия собственного трона — униженный, растрепанный, с расстегнутым воротом дорогого камзола, мокрым от пота. Он поднял голову. Прямо над ним, уходя в темноту купола, возвышалась чудовищная масса переплетенных мечей. Сотни острых лезвий, выкованных, чтобы убивать тех, кто недостоин сидеть сверху.       Слова брата зазвучали в голове снова, но уже не голосом живого человека, а шепотом призраков: «Корона не жмет тебе голову...» «Чести в тебе меньше, чем золота в медяке...» «Мать, чьё сердце ты разбил прилюдно...»       Руки задрожали. Он посмотрел на свои ладони — руки мужчины, только что публично уничтожившего собственную семью. И ради чего? Чтобы почувствовать самостоятельность? Чтобы посадить рядом Коля? Чтобы остаться в компании собственной тени?       Страх пришел последним. Холодный, парализующий, сковывающий внутренности льдом. Это был не страх перед битвой или драконом. Это был животный ужас одиночества. Эймонд ушел, забрав с собой единственную настоящую силу этого замка — Вхагар. Отто ушёл. Алисента рыдает где-то в своих покоях, оплакивая свою власть. А столица... столица ненавидит его.       Эйгон подтянул колени к груди, принимая позу эмбриала прямо на ступенях своего престола. Зубы начали выбивать дробь — не от холода, царящего в древнем замке, а от осознания того, что трон действительно оказался слишком острым стулом. Он смотрел на массивные двери, за которыми исчез брат, и понимал страшную вещь: если завтра горожане возьмут штурмом Красный Замок, Королевская гвардия может просто отступить в сторону. И тогда эти острые лезвия сделают свое дело. — Что я наделал... — выдохнул он в пустой зал, но ответом ему была лишь мертвая тишина и далекий, едва слышный шум голодной толпы на улицах Королевской Гавани. В другом крыле дворца...       Тяжелая дубовая дверь наших покоев наконец закрылась за последним из слуг, уносящих остатки скарба. В комнате повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием и далеким гулом города за окном. Мы сидели на краю огромной постели под балдахином — два хищника, загнанных в угол собственной семьей. Воздух между нами всё ещё искрил остатками недавнего напряжения: короткого, яростного спора о том, стоит ли брать с собой корону Веларионов или оставить её гнить в сокровищнице Красного Замка.       Эймонд первым нарушил молчание. Он сидел рядом, но не касался меня, глядя прямо перед собой на расписную ширму. Его единственный глаз потускнел от усталости, а обычно идеальная осанка чуть ссутулилась под весом принятых решений. — Я полечу вперед на Вхагар к Баратеонам, чтобы они были с нами, когда придёт время, — сказал он ровным, командирским тоном, словно распределял дозоры на Стене, а не планировал собственное изгнание. Но затем его голос едва заметно дрогнул, выдавая скрываемую тревогу — Штормовой Предел должен увидеть силу. Если лорды Баратеоны колеблются, вид Вхагар над их гаванью заставит их вспомнить старые клятвы. Ты же отправишься в Хайгарден сразу после заката. Твои вещи отправим раньше. Ниэрисса доставит тебя туда быстрее любого коня. Отдохнешь, поешь горячего. Сир Эррик останется при тебе до моего возвращения.       Я проследила за его взглядом. На столике стояла та самая чаша с остывшим травяным отваром, который приносила Нуна. Пар больше не поднимался над ней. — Хорошо, — мой собственный голос прозвучал глухо, горло всё ещё саднило от запаха дыма и страха в тронном зале. Я медленно выдохнула, чувствуя, как расслабляются сведенные мышцы спины — Видимо, другого выхода у нас действительно не остаётся.       Инстинктивно, почти бессознательным жестом защиты, я положила обе ладони на живот поверх тонкой ткани платья. Огонь внутри меня был сейчас тихим, сонным, но я ощущала его присутствие каждой клеткой кожи. Это крошечное пламя делало любой политический проигрыш личным оскорблением. — По крайней мере, в Хайгардене пахнет розами, медом и летним дождем, а не помоями из сточных канав Красного замка и кислым вином твоего брата, — я позволила себе слабую, кривую усмешку, пытаясь разрядить обстановку — Мне кажется, это полезнее для ребёнка. Чем дальше мы будем от вони Королевской Гавани и безумия Эйгона, тем крепче будет наше дитя. Там мягкий климат Простора... свежий воздух. Ему не придется дышать этой столичной гарью в первые месяцы жизни в моей утробе. Хотя, признаюсь, я бы не хотела рожать так далеко от дома.       Я почувствовала, как прогибаются перины под тяжестью его тела — Эймонд придвинулся ближе. Горячая, тяжелая ладонь накрыла мои руки, лежащие на животе. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и поводья дракона, легли удивительно бережно. Сквозь тонкий шёлк он начал медленно, успокаивающе поглаживать мою кожу круговыми движениями. — Никакой гари, — тихо согласился он, опуская голову так, что его дыхание коснулось моей шеи. От него пахло кожей доспехов и холодным ветром высоты — Только розы. Обещаю. Никто не посмеет обидеть вас там. Пока я жив, этот ребенок родится в безопасности, даже если мне придется спалить половину Вестероса дотла, чтобы обеспечить эту тишину.       Его слова не были пустой бравадой. В них звучала первобытная, абсолютная убежденность. Свободной рукой он осторожно убрал прядь волос с моего лица, заправляя её за ухо, и костяшками пальцев коснулся моей щеки. Этот жест был настолько интимным и уязвимым, что ледяной ком страха, застрявший в моей груди со времен тронного зала, наконец начал таять. — Отдыхай, — прошептал он хрипло — Тебе нужно набраться сил. Такой перелёт утомит даже здорового мужчину, а ты носишь в себе будущее дома Таргариен. Закрой глаза.       Он остался сидеть так еще долго, просто держа меня в объятиях, пока мое дыхание не выровнялось, погружая в тяжелый, беспокойный сон без сновидений, где единственным спасением было ощущение его теплой руки на моем животе. ***       Спуск в Логово всегда напоминал путешествие в утробу спящего зверя. Узкая, вырубленная прямо в каменной породе лестница уходила глубоко под фундамент Красного Замка. Воздух здесь становился густым, тяжелым и горячим, пахнущим серой, озоном после грозы и древней, застарелой магией. Факелы на стенах почти не давали света — их пламя казалось тусклым и испуганным рядом с тем первобытным жаром, что исходил из глубин.       Эймонд спустился туда один. Он отослал даже верного Аррика, приказав ждать у верхних ворот. Сейчас он был не Лордом-командующим и не принцем крови Таргариенов — сейчас он был сыном своего отца, пришедшим требовать долг по праву силы.       Огромные бронзовые двери в сам драконий вольер были приоткрыты. Эймонд прошел мимо них бесшумно, ступая по мягкому ковру из слежавшегося пепла и песка. Его путь лежал в Сокровищницу — небольшую пещеру справа от основного зала, где предки хранили самое ценное.       Дверь была заперта на тяжелый замок старой валирийской стали. Ключ должен был висеть на цепочке у короля или десницы, но Эймонду было плевать на условности. Кровь требовала более весомых аргументов.       Выхватив меч, он перехватил клинок обеими руками. Лезвие со свистом рассекло спертый воздух подземелья. Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла — удар пришелся точно в стык замка и дубового полотна. Древесина брызнула щепками, стальная коробка замка лопнула с жалобным звоном, осыпав камни порога дождем искр. Дверь распахнулась внутрь, сорванная с петель.       Внутри было темно, пока Эймонд снял с ближайшей стены факел, и пещера озарилась светом.       Здесь не было груд золота или истлевших знамен. Единственным богатством этой комнаты была сама жизнь. Вдоль дальней стены стояли особые металлические посудины для хранения драконьей кладки. Массивные урны из почерневшей бронзы, украшенные чеканкой в виде переплетенных змей. Каждая стояла на трех когтистых лапах, а внутри, сквозь узорные прорези в металле, пробивался тусклый вишневый свет углей.       Всего Урн было три. В каждой из них размеренно мигали угли, согревающие самое ценное, что есть в них . Эймонд подошел к третьей урне. Под тяжелой крышкой, погруженное в раскаленные докрасна угли, которые меняли день и ночь вот уже несколько недель, а может и лет, хранилось оно.       Яйцо было размером с человеческую голову. Жар металлической колыбели поддерживал в нем едва теплящуюся искру древней магии. Скорлупа казалась выточенной из цельного камня, покрытого такой же каменной чешуёй... Оно пульсировало мягким жаром, впитывая тепло углей и было обжигающе теплым. Даже сквозь толстую кожу перчатки Эймонд чувствовал это ровное, обещающее, древнее тепло. — Ты, наверное, слишком долго спишь, — тихо произнес он, склоняясь над реликвией — Пора просыпаться. У тебя будет хозяин.       Одной рукой он осторожно поднял тяжелую крышку бронзовой урны — металл отозвался низким гудением от перепада температур. Другой рукой он бережно извлек яйцо из угольной постели. Вес оказался обманчивым — тяжелее камня, но легче, чем должна весить плоть. Казалось, будто держишь саму концентрированную магию, вырванную из жерла вулкана. Завернув сокровище в свой плащ, чтобы защитить от резкого холода подземелья, он прижал его к груди так же привычно, как привык прижимать эфес меча.       Он бросил последний взгляд на две оставшиеся урны. Наследие дома Таргариенов сократилось, но одного было достаточно.       Когда Эймонд поднимался обратно по лестнице, оставляя позади сломанную дверь и остывающую пустую урну, он чувствовал, как меняется ритм его собственного сердца, подстраиваясь под ту жизнь, которую он нес в руках. Это был не подарок жене. Это было искупление. Наследие. Гарантия того, что какой бы мрак ни опустился на Королевскую Гавань, линия огня никогда не прервется.