Две недели в Монако

Ненависть, как и любовь, не возникает из ничего. Она прорастает медленно, как сорняк, пускает корни в детских обидах и подростковых унижениях, а потом однажды расцветает таким буйным цветом, что душит всё остальное. Макс Ферстаппен и Джордж Расселл знали друг друга с тех пор, как себя помнили. Отцы — Йос и Тото — сошлись на почве автоспорта ещё в середине нулевых. Один — суровый, резкий, помешанный на дисциплине. Второй — расчётливый стратег с лицом дипломата и хваткой акулы. Разные, как молот и скальпель, они тем не менее находили общий язык за бокалом виски и разговорами о гоночных траекториях. Матери — Софи и Сьюзи — дружили ещё крепче, сплетничая часами по телефону и планируя совместные поездки. Так что мальчики были обречены. Первый инцидент случился, когда Максу было восемь, а Джорджу — семь. Общий пикник в австрийских Альпах. Маленький Макс, уже тогда упрямый и одержимый картами, притащил с собой свои трофеи. Четыре штуки, сияющих, вылизанных до блеска. Он расставил их на траве перед Джорджем и сказал: «Смотри. Я выиграл. А ты нет». Джордж, длинный и нелепый в свои семь, с торчащими коленками и серьёзным лицом, посмотрел на трофеи, потом на Макса. И ответил, тщательно выговаривая слова: «Мой папа говорит, что хвастаться некрасиво. Это удел неуверенных». Макс тогда толкнул его в грудь, и Джордж упал в грязь, испортив светлые брюки. Рёв стоял на всю долину. Родители разняли их, посмеялись, списав на детскую ревность. Но это была не ревность. Это было столкновение двух вселенных. Потом, когда им было по двенадцать-тринадцать, случилось ещё кое-что. Очередные совместные каникулы, на этот раз в фамильном доме Вольфов на озере. Макс к тому времени уже гонял на профессиональном уровне, обрастая мышцами и репутацией вундеркинда. Джордж же внезапно вытянулся, превратившись в угловатого, но уже красивого подростка. Он всё ещё не гонял профессионально, зато прекрасно держался в седле, фехтовал и говорил на двух языках — всё то, чего Максу не давалось. В один из вечеров Макс подслушал разговор их матерей. Софи и Сьюзи сидели на веранде с бокалами белого вина, и Сьюзи со смехом говорила: «Джордж такой утончённый, такой артистичный. Он мне недавно заявил, что гонки — это просто «шумные игрушки для мальчиков с комплексами». Представляешь?» Софи смеялась в ответ, но Макс не смеялся. Он стоял за углом, сжимая кулаки, и ненависть, уже поселившаяся в его груди, получила новое топливо. На следующий день он столкнулся с Джорджем у озера. Тот сидел с альбомом и что-то рисовал — боже, он ещё и рисовал! — и Макс, проходя мимо, якобы случайно споткнулся и отправил альбом в воду. — Ой, — сказал он без капли сожаления. — Руки из задницы. Бывает. Джордж тогда впервые посмотрел на него тем самым взглядом — холодным, презрительным, рассекающим, как лезвие. — Ты — быдло, Ферстаппен. Твой отец сделал из тебя машину, но забыл вложить мозги. И сколько бы ты ни выиграл, внутри ты так и останешься пустым. Они не разговаривали три года. Теперь Максу было восемнадцать, и он только что закончил свой дебютный сезон в Red Bull, доказав всем — включая отца — что он не просто «сын Йоса», а самостоятельная сила. Джорджу — семнадцать, и он, к вящему раздражению Макса, не пошёл по стопам отца в автоспорт, а выбрал карьеру модели. И не просто модели, а востребованной. Его лицо уже смотрело с обложек подростковых журналов, его длинные конечности и андрогинная красота приносили контракты с модными домами. Это бесило Макса до скрежета зубов. Потому что Джордж снова сделал всё по-своему. И снова преуспел. И снова смотрел на Макса так, будто тот был чем-то незначительным.

***

Монако, июль. Фамильный особняк Ферстаппенов высился на склоне холма, белокаменный монолит с панорамными окнами и террасами, уходящими вниз к частному пляжу. Город внизу плавился от тридцатиградусной жары, но здесь, наверху, бриз с моря ещё давал иллюзию прохлады. Макс стоял на верхней террасе, облокотившись на перила, и смотрел вниз. Его пальцы нервно барабанили по нагретому металлу. Он знал, что они приедут с минуты на минуту, и от этого ожидания под кожей зудело. — Ты опять здесь торчишь, — раздался за спиной голос Йоса. — Встречай гостей. Живо. — Я встречаю, — не оборачиваясь, ответил Макс. — Ты стоишь как памятник. Спустись. Пожми руку Тото. Поцелуй Сьюзи в щёку. И ради бога, будь вежлив с мальчишкой. Макс медленно повернул голову. Его отец стоял в проёме двери, сухой, подтянутый, с вечной складкой между бровей. В свои сорок с лишним он выглядел так, будто всё ещё мог сесть за руль и уделать любого. — С мальчишкой, — повторил Макс, пробуя слово на вкус. — Ему семнадцать, пап. Он не мальчишка. Он — ходячее недоразумение с модельным контрактом. — Он — сын Тото Вольфа, — отрезал Йос. — А Тото Вольф — человек, от которого зависит очень многое в твоей будущей карьере. Ты меня понял? Макс ничего не ответил. Он оттолкнулся от перил и пошёл вниз. Чёрный «Мерседес-Майбах» замер у фонтана в два часа пополудни. Первым из машины вышел Тото — монументальный, в светлой льняной рубашке, с неизменной полуулыбкой человека, который всегда на шаг впереди. Он обнял Йоса, похлопал его по спине, и в этом жесте было больше делового, чем дружеского. Сьюзи выпорхнула следом — лёгкая, загорелая, в струящемся платье цвета шампанского. Она расцеловала Софи в обе щеки, и женщины тут же защебетали, образовав свой собственный, отдельный от мужчин, островок. А потом из машины вышел Джордж. Макс замер на полпути к гостям. Его челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Джордж Расселл в семнадцать лет был откровенно, неприлично, вызывающе красив. Не смазлив — именно красив, той холодной, аристократической красотой, которая заставляла оборачиваться и мужчин, и женщин. Он вырос ещё на пару сантиметров и теперь возвышался над Максом, как чёртов жираф. Короткие русые волосы, завитые в мелкие локоны, спадали на лоб небрежной волной, над которой явно поработал стилист. Скулы стали острее, линия челюсти — жёстче, а губы остались прежними: пухлыми, чётко очерченными, влажными, будто он только что облизал их. Одет он был в свободную белую рубашку, расстёгнутую на две пуговицы и открывающую ключицы, и короткие — очень короткие — шорты цвета хаки, которые обнажали его ноги практически полностью. Длинные, стройные, с изящными лодыжками и округлыми икрами, они, казалось, занимали половину его роста. И завершали этот ансамбль плетёные сандалии на босу ногу и солнечные очки в тонкой золотой оправе. Макс почувствовал, как внутри поднимается знакомая горячая волна. Та самая, которую он испытывал каждый раз при виде Джорджа — смесь ярости и чего-то ещё, чему он отказывался давать название. Джордж потянулся, выгибая спину, и рубашка натянулась на его груди. Мышцы под тканью обозначились отчётливо — не перекачанные, но поджарые, как у пловца. А когда он наклонился за своей сумкой, шорты обтянули его задницу так, что у Макса пересохло во рту. Животный взгляд. Он сам не замечал, как это происходит. Просто в присутствии Джорджа его глаза начинали жить своей жизнью: скользили по телу, обшаривали каждый изгиб, задерживались на самых вызывающих местах. Это было похоже на инстинкт — тупой, примитивный, неконтролируемый. — Макс, — голос Софи вывел его из оцепенения. — Подойди же. Он заставил себя сдвинуться с места. Подошёл. Пожал руку Тото — крепко, глядя в глаза. Поцеловал Сьюзи в щёку, вдохнув её дорогие духи. А потом повернулся к Джорджу. Тот уже снял очки и теперь смотрел на Макса в упор. Глаза у него были серые, с голубоватым отливом, и в них плескалось что-то среднее между насмешкой и любопытством. — Ферстаппен, — сказал Джордж. Голос стал ниже, чем помнил Макс, с лёгкой хрипотцой. — Выглядишь… загорелым. — Расселл, — ответил Макс. — Выглядишь… голым. Забыл штаны дома? Или закупился в детском отделе? Джордж улыбнулся уголком губ. — Это Монако, Макс. Здесь так принято. Но откуда тебе знать, ты же всё время проводишь в боксах, среди выхлопных газов и потных механиков. — Зато я не провожу время, позируя в трусах перед камерой. — Ну, — Джордж шагнул ближе, сокращая дистанцию до интимной. — Не у всех есть лицо и тело для этого. Некоторым остаётся только крутить руль. Они стояли близко — слишком близко для двух людей, которые якобы ненавидят друг друга. Макс чувствовал запах Джорджа: цитрус, морская соль и что-то ещё, тонкое, сладковатое — его собственный, уникальный запах. И этот запах проникал в ноздри, оседал на языке, запускал где-то внизу живота тугую пружину желания. — Две недели, — тихо сказал Макс, не отводя взгляда от его губ. — Две недели ты будешь в моём доме. На моей территории. — И что же ты сделаешь, Макс? — так же тихо спросил Джордж, и его дыхание коснулось лица Макса. — Будешь смотреть на меня своими голодными глазами? Так это не новость. Ты смотрел на меня так всегда. Макс открыл рот, чтобы ответить, но его перебил голос Софи: — Мальчики! Хватит стоять на жаре. Джордж, дорогой, пойдём, я покажу тебе твою комнату. Макс отступил на шаг. Джордж послал ему короткий, торжествующий взгляд — взгляд человека, который только что выиграл раунд — и направился в дом, покачивая бёдрами чуть более откровенно, чем требовала походка. Макс смотрел ему вслед. Смотрел на то, как перекатываются мышцы под загорелой кожей, как двигаются длинные ноги, как обтянуты шортами ягодицы. Смотрел и ненавидел. Ненавидел его красоту. Ненавидел его уверенность. Ненавидел то, что Джордж видел его насквозь. И больше всего ненавидел то, как сильно, до боли, до ломоты в паху, он его хотел.

***

Первые дни прошли под знаком обоюдного избегания. Родители, казалось, не замечали напряжения — или делали вид, что не замечают. Они наслаждались отдыхом: долгие завтраки на террасе, прогулки на яхте, вечерние коктейли у бассейна. Взрослые разговоры о политике, бизнесе и, конечно, «Формуле-1». Тото и Йос могли часами обсуждать стратегии команд, новые регламенты и перспективных гонщиков, и тогда их голоса звучали ровно и увлечённо. Макс старался бывать дома как можно меньше. Утренние пробежки по набережной. Тренажёрный зал. Симулятор, который Red Bull любезно предоставили ему для домашних тренировок. Всё, что угодно, лишь бы не пересекаться с Джорджем. Но даже когда он не видел его, он чувствовал его присутствие. Вот Джордж прошёл по коридору, и в воздухе остался шлейф его духов. Вот он включил музыку в своей комнате — что-то меланхоличное, с фортепианными переливами. Вот он засмеялся внизу, разговаривая с Сьюзи, и от этого смеха у Макса что-то переворачивалось внутри. На третий день он застал Джорджа у бассейна. Тот лежал на шезлонге в одних лишь плавках — узких, тёмно-синих, облегающих его пах так плотно, что не оставляли пространства для воображения. Макс застыл в дверях, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Джордж был великолепен. Его тело — длинное, гибкое, с рельефом, который не бросался в глаза, но был безупречен. Широкие плечи, узкая талия, плоский живот с тонкой дорожкой светлых волос, уходящей под резинку плавок. Бёдра — узкие, мальчишеские, но уже с намёком на мужскую силу. И ноги — бесконечные, загорелые до золотистого оттенка, покрытые мельчайшими капельками пота, которые блестели на солнце, как роса. Макс сглотнул. Джордж приподнял голову и заметил его. Медленно, лениво улыбнулся. — Пришёл попялиться? — спросил он, не делая попытки прикрыться. — Могу повернуться, если хочешь посмотреть на задницу. Она сегодня особенно хороша. — Ты невыносим, — выдавил Макс, ненавидя себя за то, что голос прозвучал хрипло. — А ты предсказуем, — парировал Джордж, опуская голову обратно на шезлонг. — Приходишь, смотришь, злишься, уходишь. Как по сценарию. Макс развернулся и ушёл. Но мысленно он всё ещё стоял там, у бассейна, и раздевал Джорджа глазами.

***

Тот вечер наступил внезапно. За два дня до запланированного отъезда Сьюзи получила сообщение от давних знакомых — австрийской пары, державшей ресторан высокой кухни в старом городе. Те приглашали всю компанию на приватный ужин с дегустацией вин. — Чудесно! — всплеснула руками Софи. — Мы так давно не выбирались в свет вчетвером. — Мальчики, собирайтесь, — добавил Йос тоном, не терпящим возражений. — Я пас, — сказал Джордж. Он сидел в кресле, поджав под себя ноги, и действительно выглядел неважно: бледный, с тёмными кругами под глазами. — У меня мигрень. Серьёзно. Я выпил таблетку, но если поеду в ресторан с их освещением и запахами, меня вывернет прямо на скатерть. Сьюзи подошла, потрогала его лоб. — Ты горячий. Может, солнечный удар? — Просто мигрень, мам. Я посплю, и всё пройдёт. Макс, который до этого молча разглядывал свои руки, вдруг сказал: — Я тоже останусь. Йос уставился на него. — Почему? — Потому что я не хочу, — просто ответил Макс. — Я не обязан отчитываться. Повисла пауза. Йос и Макс смотрели друг на друга — два одинаково упрямых человека, разделённые тридцатью годами и пропастью непонимания. — Хорошо, — наконец сказал Йос. — Но чтобы дом был в порядке. — Будет. Родители уехали в семь вечера. Звук мотора стих внизу, и особняк накрыла тишина — густая, вязкая, нарушаемая только стрёкотом цикад снаружи и мерным гудением кондиционеров. Макс сидел в своей комнате и бессмысленно пялился в телевизор. Показывали какой-то фильм на французском, и он не понимал ни слова. Но он не мог сосредоточиться на экране, потому что каждую секунду думал о том, что Джордж здесь, на этом же этаже, в двадцати метрах от него. Мигрень. Как удобно. Прошёл час, может, полтора. Макс уже решил, что ляжет спать, когда услышал шаги в коридоре. Лёгкие, осторожные, босые. Они удалялись в сторону лестницы. Он выждал пять минут. Потом встал и пошёл следом. Кухня тонула в полумраке. Горела только подсветка над островком — мягкий, золотистый свет, который очерчивал фигуру у стойки. Джордж стоял к нему спиной. На нём была мятая, явно старая футболка с логотипом какой-то музыкальной группы, которая едва доходила до середины живота, и свободные боксёры в серую клетку, низко сидящие на бёдрах. Он стоял босиком на холодном кафельном полу, чуть ссутулившись, и наливал лимонад из высокого стеклянного кувшина. Кудрявые волосы были растрёпаны после сна, на затылке торчал трогательный вихор. Макс остановился в дверях и просто смотрел. На длинные, стройные ноги с идеально очерченными икрами. На узкие щиколотки, которые казались почти хрупкими. На задницу, обтянутую тонкой тканью боксёров, — округлую, подтянутую, до отвращения идеальную, с той самой ложбинкой между ягодицами, которую можно было разглядеть даже в этом освещении. — О, смотрите-ка, — протянул Макс, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. Голос звучал ниже обычного, с ленивой насмешкой. — Принцесса соизволила покинуть свою башню. И без парадного наряда. Вот это зрелище. Папарацци бы озолотились. Знаешь, я понять не могу, что меня больше бесит: твоё лицо или твоя задница. Джордж не вздрогнул. Он медленно, очень медленно поставил кувшин на стойку, взял стакан и сделал глоток. — А я понять не могу, — ответил он, по-прежнему не оборачиваясь. — Почему ты продолжаешь притворяться, что ненавидишь меня, хотя на самом деле хочешь трахнуть. Макс шагнул в кухню. — Может, это одно и то же? — Может быть, — Джордж наконец обернулся. Его лицо в мягком свете казалось вырезанным из мрамора: острые скулы, тени под глазами, влажные губы. — А может, ты просто трус, Ферстаппен. Ты смелый на трассе, но когда дело доходит до реальных вещей, ты пасуешь. Как сегодня, когда отказался ехать в ресторан. Зачем ты остался, Макс? Думал, я не замечу? Думал, я не увижу, как ты на меня смотришь? Макс подошёл ближе. Ещё ближе. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. — И как же я на тебя смотрю? — Как зверь, — выдохнул Джордж. — Как голодный, дикий зверь, который хочет разорвать меня на части. Ты смотрел на меня так всегда. С самого детства. Когда разбил мои краски. Когда столкнул в грязь. Когда сказал, что я никто и никогда ничего не добьюсь. Ты смотрел на меня так, будто я принадлежу тебе. — А ты не принадлежишь? — голос Макса упал до шёпота. — Я тебя ненавижу, — сказал Джордж, но его рука дрогнула, и лимонад в стакане пошёл рябью. — Я знаю. Макс подался вперёд. Их лица оказались в миллиметре друг от друга. — Я тебя ненавижу, — повторил Джордж, но теперь его голос звучал сломанно. — Ненавижу твою самоуверенность. Ненавижу то, как ты смотришь. Ненавижу то, что ты со мной делаешь. — Что же я с тобой делаю? — Ты заставляешь меня… Он не договорил. Макс схватил его за футболку, рванул вниз и вперёд, и их рты столкнулись в поцелуе. Это не было похоже на нежность — это было похоже на драку. Зубы впились в нижнюю губу, языки сплелись в агрессивном, влажном противоборстве. Джордж застонал — глубоко, гортанно, запрокидывая голову — и его пальцы вцепились в волосы Макса, сжали, потянули. — Блять, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Блять, Ферстаппен. — Заткнись, — прорычал Макс и снова впился в его рот. Вкус лимонада и чего-то горьковатого — наверное, таблетка от головы — смешался с собственным вкусом Джорджа, и Макс пил его, вылизывая нёбо, прикусывая губы, проталкивая язык так глубоко, что тот почти не мог дышать. Руки Макса скользнули вниз, сжали его задницу, и Джордж издал сдавленный вскрик — не то протеста, не то поощрения. Они рванули друг на друга одновременно. Джордж сорвал с Макса рубашку, пуговицы брызнули в стороны, покатились по кафелю. Макс стянул с него дурацкую майку, обнажая загорелую, покрытую мурашками грудь с маленькими, тёмно-розовыми сосками, которые тут же затвердели в прохладном воздухе кухни. — Ты хоть представляешь, — прохрипел Макс, прижимая его к стойке и проходясь губами по шее, ключицам, спускаясь к груди. — Сколько раз я дрочил на тебя? Сколько раз я представлял, как трахаю тебя во всех позах? Как затыкаю твой поганый рот своим членом? — Меньше, чем я, — ответил Джордж, и его голос вибрировал от возбуждения. — Господи, Макс, просто трахни меня. — На кухне? — Где угодно. На кухне, на столе, на полу. Просто сделай это. Макс развернул его лицом к стойке. Джордж упёрся ладонями в холодный мрамор, выгибая спину, и его боксёры были сорваны одним движением. Макс замер на секунду, глядя на открывшуюся картину: длинные ноги, узкие бёдра, ягодицы — две идеальные полусферы, гладкие, бледные там, где их не коснулся загар, с ложбинкой, которая манила, дразнила, обещала. — Ты такой красивый, что меня тошнит, — сказал Макс, и это прозвучало как признание в любви. Он опустился на колени. Провёл ладонями по задней поверхности бёдер — вверх, медленно, чувствуя, как дрожит Джордж от его прикосновений. Развёл ягодицы в стороны и, не предупреждая, провёл языком от промежности до копчика. Джордж вскрикнул. Его пальцы заскребли по мрамору. — О боже… Макс… — Бога нет, — пробормотал Макс. — Есть только я и твоя сладкая задница. Он работал языком жадно, грубо, погружая его внутрь, вылизывая, покусывая нежную кожу. Слюна текла по его подбородку, но ему было плевать. Джордж стонал, не сдерживаясь, его бёдра подрагивали, а член — Макс видел боковым зрением — стоял так, что касался живота. Длинный, изящный, с розовой головкой, на которой уже блестела капля смазки. — Ты такой тугой, — прошептал Макс, отрываясь на секунду. — Такое чувство, что тебя никогда не трахали. — Не трахали, — выдохнул Джордж. Эти слова ударили Макса в солнечное сплетение. Он встал, рывком скинул шорты и бельё, и его собственный член — налитой, тёмный от крови, с выступающими венами — упёрся Джорджу в ягодицы. Макс взял его за бёдра, приставил головку ко входу, надавил. — Без смазки? — голос Джорджа дрогнул. — У тебя мокро от моей слюны. Расслабься. Джордж всхлипнул и подался назад, насаживаясь сам, и Макс вошёл. Медленно, преодолевая сопротивление, чувствуя, как тугое кольцо мышц обхватывает его, сжимает, не пускает глубже. А потом — рывок, и он внутри, по самые яйца, и Джордж орёт в голос, и его тело выгибается дугой. — Блять, — выдохнул Джордж, и это было почти благоговением. — Блять, какой ты… какой… — Какой? — Макс наклонился вперёд, прижимаясь грудью к его спине, и провёл языком по солоноватой коже между лопаток. — Скажи это. Скажи, какой я. — Огромный, сука, — простонал Джордж. — А теперь двигайся, или я ударю тебя. Он трахал его жёстко, ритмично, без передышки. С каждым толчком Джордж подавался вперёд, его бёдра впечатывались в край столешницы, на коже оставались красные следы. Звуки, которые он издавал — смесь стонов, всхлипов и грязных ругательств — разносились по всей кухне. Макс наклонился вперёд, вжимая его в стойку, и зашептал на ухо: — Ты думал о моём члене, когда лежал у бассейна в своих шлюшьих плавках? Думал о том, как я буду тебя драть? — Да… да, блять… я специально их надел! — Доволен? — Заткнись и еби меня! Макс ускорился. Его бёдра двигались как поршни, вбивая член в податливое тело, и Джордж уже не стонал — он почти рыдал от наслаждения. Его собственный член качался в такт движениям, с него капало, оставляя на мраморном полу вязкие дорожки. — Я сейчас кончу, — выдохнул Джордж. — Нет. Не сейчас. Ещё рано. Макс вышел из него, и Джордж разочарованно застонал. Его ноги дрожали, на внутренней стороне бёдер блестела подсохшая слюна. — Куда? — Хочу видеть твоё лицо. Они переместились в гостиную, на огромный кремовый диван, стоявший напротив панорамного окна. За окном мерцали огни Монако — россыпь бриллиантов на чёрном бархате, — но никому не было до них дела. Макс сел, откинувшись на спинку, и потянул Джорджа на себя. Тот оседлал его, упёрся коленями в диванные подушки и медленно, мучительно медленно, начал опускаться. Его глаза были полуприкрыты, влажные губы приоткрыты, на щеках — лихорадочный румянец. — Смотри на меня, — приказал Макс, сжимая его задницу до синяков. — Смотри мне в глаза, когда скачешь на моём члене. Джордж подчинился. Их взгляды встретились — два океана ярости и желания, смешавшихся в гремучую смесь. И в тот момент, когда Джордж опустился до конца, вобрав член Макса полностью, по его лицу пробежала судорога чистого, незамутнённого удовольствия. — Вот так, — прошептал Макс. — Теперь двигайся. Джордж начал скакать на нём. Его бёдра работали ритмично, поднимаясь и опускаясь, и Макс встречал каждое движение встречным толчком. Это была гонка — ещё одна гонка между ними, только теперь они были не соперниками, а одним целым. Макс взял в руку член Джорджа — длинный, гладкий, истекающий смазкой — и начал дрочить в такт. Джордж закричал. Его голос сорвался, перешёл в хрип, голова запрокинулась, обнажая беззащитное горло. — Ты такой громкий, — усмехнулся Макс. — Весь дом слышит. — Плевать… плевать… о боже, Макс, я… — Кончай, — приказал Макс. — Кончай на меня. Джордж кончил с криком. Его сперма выстрелила Максу на грудь — горячая, белая, обильная, — заливая живот, стекая по прессу. Его тело содрогнулось несколько раз и обмякло, но Макс не остановился. Он перевернул Джорджа на спину, закинул его ноги себе на плечи и вошёл снова — глубоко, жёстко, быстро приближаясь к разрядке. — Скажи, что ненавидишь меня, — выдохнул он, нависая над ним. — Ненавижу… — прошептал Джордж, глядя на него затуманенными глазами. — Ненавижу тебя, Макс Ферстаппен. — И я тебя ненавижу, — ответил Макс и кончил, изливаясь глубоко внутрь, и его стон слился со стоном Джорджа.

***

Они лежали на диване, пытаясь отдышаться. Джордж прижимался к боку Макса, уткнувшись носом в его плечо, и его длинные пальцы лениво рисовали узоры на влажной от пота груди. Макс курил — нашёл где-то сигареты Тото — и смотрел в потолок. — Это был просто секс, — сказал он через минуту. — Ничего не меняется. — Я знаю, — ответил Джордж сонно. — Мы всё ещё враги. — Именно. Но когда Макс затушил сигарету, он не отодвинулся. И Джордж не убрал руку. — Пойдём в спальню, — сказал Макс через некоторое время. — У меня кровать шире. — Ты ненасытный. — А ты нет? Джордж усмехнулся и встал, чуть пошатываясь. Его тело было покрыто синяками — на бёдрах, на талии, на шее. Следы пальцев Макса. Тот почувствовал прилив гордости. Они поднялись в спальню Макса, и второй раз был медленнее, но не менее жарким. Макс уложил Джорджа на живот, развёл его ноги и снова вошёл, теперь уже растянутого, готового. Он трахал его долго, вдумчиво, смакуя каждый стон, каждую судорогу, каждый всхлип. Джордж вжимался лицом в подушку и бормотал что-то бессвязное, и его длинные пальцы сжимали простыни с такой силой, что ткань трещала. Когда Макс кончил во второй раз, он рухнул рядом, и они заснули — грязные, липкие, переплетённые, как два змея в брачном танце. Они не услышали, как открылась входная дверь. Не услышали шагов в холле, удивлённых голосов — «почему свет везде горит?», «мальчики, должно быть, не спали допоздна». Не услышали, как две пары ног поднялись по лестнице, как открылась дверь в гостиную с перевёрнутым диваном и как переглянулись родители. Они спали, когда дверь в спальню Макса распахнулась. Софи Ферстаппен застыла в дверном проёме спальни сына, и её рука, всё ещё сжимавшая клатч от вечернего платья, побелела на костяшках. Первое, что она увидела — это сплетение обнажённых тел на смятых простынях. Её сын, её Макс, лежал на животе, раскинувшись поперёк кровати, и на его спине, чуть ниже лопаток, алели следы ногтей — длинные, отчётливые, несомненно чужие. А рядом, прижимаясь к нему всем телом, как будто имел на это право, спал Джордж Расселл. Его светлые волосы разметались по подушке, одна рука лежала на пояснице Макса, а длинные голые ноги переплелись с ногами её сына в такой интимной близости, что у Софи перехватило дыхание. Комната пропиталась запахом — тяжёлым, мускусным, недвусмысленным. На полу валялась перевёрнутая бутылка смазки. На прикроватной тумбочке — пепельница с окурком. Софи почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и попятилась. Она налетела на Сьюзи, которая как раз поднималась по лестнице следом за ней — женщины решили проверить, почему в доме горит весь свет. — Что там? — начала было Сьюзи, но Софи резко зажала ей рот ладонью и, схватив за локоть, потащила вниз по коридору. — Тихо, — прошипела она, и в её голосе было столько паники, что Сьюзи мгновенно побледнела. — Тихо, ради бога. — Софи, что… — Тото и Йос внизу? — Они задержались в холле, обсуждают какую-то ерунду про регламент, но… — Не пускай их наверх. Сьюзи уставилась на неё, и её глаза — голубые, как у сына — расширились от понимания, которое пришло раньше, чем слова. — Нет, — выдохнула она. — Нет, только не это. — Именно это, — сказала Софи и потащила её обратно к спальне Макса. — Смотри, но не вздумай кричать. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы Сьюзи могла заглянуть внутрь. Сьюзи смотрела пять секунд. Потом закрыла глаза, сделала глубокий вдох и очень медленно, очень осторожно прикрыла дверь. Её лицо, обычно живое и эмоциональное, превратилось в маску. — Они спят, — сказала она бесцветным голосом. — Они спят, — эхом повторила Софи. — Голые. — Голые. — В одной постели. — Сьюзи, ради бога, хватит перечислять очевидное. Они стояли в тёмном коридоре, две взрослые женщины, матери, и смотрели друг на друга с выражением, которое бывает только у людей, столкнувшихся с катастрофой, к которой они совершенно не готовы. — Что мы скажем мужьям? — прошептала Сьюзи. — Ничего, — отрезала Софи. — Пока ничего. Йос… ты знаешь Йоса. Если он увидит это, он убьёт Макса. Буквально. Своими руками. А Тото… — Тото убьёт Джорджа, а потом подаст на вас в суд за моральный ущерб, — закончила Сьюзи, и в её голосе послышалась истерическая нотка. — Вот именно. Снизу донёсся голос Йоса: — Софи! Сьюзи! Вы нашли мальчиков? Всё в порядке? Софи набрала полную грудь воздуха, поправила волосы и перегнулась через перила лестницы. Её голос прозвучал на удивление спокойно: — Всё в порядке, дорогой! Они спят. Свет просто забыли выключить. Мы уже идём вниз. Она повернулась к Сьюзи и одними губами произнесла: — Завтра. Мы поговорим с ними завтра. Сьюзи кивнула. Её руки дрожали. Они спустились вниз, улыбаясь застывшими улыбками, и до конца вечера не проронили ни слова о том, что видели. Тото и Йос, увлечённые обсуждением каких-то технических нововведений в регламенте, ничего не заметили. Но обе женщины знали: завтрашний день будет долгим.

***

Джордж проснулся первым. Сознание возвращалось медленно, толчками, как будто он выплывал из густого тумана. Первое, что он почувствовал — боль. Тупую, ноющую боль в пояснице и ниже, там, где тело ещё помнило каждое движение, каждый толчок, каждое проникновение. И другую боль — острую, при каждом вдохе — в рёбрах, куда впивались пальцы Макса. Он открыл глаза. Незнакомый потолок. Не его комната. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу золотые полосы. Рядом кто-то дышал — глубоко, размеренно, с лёгким присвистом. Джордж повернул голову. Макс Ферстаппен спал рядом с ним. Голый. Наполовину уткнувшись лицом в подушку, наполовину раскинувшись на спине. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на животе. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Спутанные волосы прилипли ко лбу. На шее — той стороне, которая была видна Джорджу — темнел засос размером с монету. Джордж моргнул. Потом ещё раз. Потом осторожно приподнялся на локте, и простыня сползла с него, и он увидел себя. Свои бёдра в синяках — отпечатки пальцев, пять штук, на каждом бедре. Свою грудь с воспалёнными, всё ещё припухшими сосками. Свой живот, на котором засохли белёсые разводы. О господи. Он переспал с Максом Ферстаппеном. Нет, не так. Он не «переспал». Он трахался с Максом Ферстаппеном. На кухне. На диване в гостиной. А потом здесь, на этой самой кровати, ещё два раза, и последний раз он кончил так, что перед глазами вспыхнули звёзды. Джордж медленно, очень медленно лёг обратно. Его сердце колотилось где-то в горле. Воспоминания накатывали волнами — обрывочные, но яркие, как вспышки. Вот Макс держит его за бёдра на кухонной стойке. Вот он шепчет ему в ухо какую-то грязь, от которой у Джорджа подкашиваются ноги. Вот он нависает над ним, и его глаза — синие-синие, почти чёрные от расширенных зрачков — смотрят прямо в душу. Вот его голос: «Скажи, что ненавидишь меня». И свой собственный ответ: «Ненавижу». Джордж прикрыл глаза. Он должен был чувствовать стыд. Отвращение. Ужас от того, что случилось. Так ведь? Так должно быть, когда ты спишь с человеком, которого якобы ненавидишь с детства. Но вместо этого он чувствовал… удовлетворение? Облегчение? Как будто что-то, что копилось годами, наконец прорвалось и схлынуло, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Рядом завозился Макс. — Который час? — его голос был хриплым со сна. — Понятия не имею, — ответил Джордж и сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. Макс открыл глаза, повернул голову, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В его взгляде читалось то же, что чувствовал Джордж: смесь недоверия, замешательства и странного, почти пугающего удовлетворения. — Это было… — начал Макс. — Не начинай, — перебил его Джордж. Они снова замолчали. В тишине было слышно, как внизу, на кухне, кто-то гремит посудой. Родители. Точно. Родители, которые вчера вернулись из ресторана. — Они вернулись, — сказал Джордж. — Мы не слышали. — Видимо, — Макс сел и потянулся, хрустнув позвонками. — Надеюсь, они не заходили. — Если бы зашли, мы бы уже были мертвы. — Справедливо. Джордж тоже сел, морщась от боли в пояснице. Простыня окончательно сползла, и он вдруг осознал, что они оба абсолютно голые, сидят в постели, покрытые засохшей спермой и синяками, и разговаривают так, будто ничего особенного не произошло. — Мне нужно в душ, — сказал он. — Гостевая ванная в конце коридора. Там есть чистые полотенца. — Спасибо. Джордж встал, и его ноги чуть не подкосились. Он сделал два шага, прежде чем понял, что Макс смотрит на него — на его задницу, если быть точным — тем самым взглядом. Голодным. Звериным. — Ты серьёзно? — спросил он, не оборачиваясь. — После всего, что было, ты всё ещё смотришь? — Это сильнее меня, — ответил Макс без тени смущения. Джордж покачал головой и вышел в коридор. И только когда дверь ванной закрылась за ним, он позволил себе выдохнуть.

***

Внизу, на кухне, Сьюзи Вольф сидела за столом, обхватив чашку с остывшим кофе, и смотрела в одну точку. Софи стояла у окна, нервно теребя край фартука. — Ты уверена, что Тото и Йос ничего не заметили? — спросила Сьюзи в пятый раз. — Абсолютно, — ответила Софи. — Они были слишком увлечены разговором. Тото говорил что-то про моторы, а Йос слушал. Ты же знаешь, когда они начинают обсуждать двигатели, весь мир перестаёт существовать. — Но свет в гостиной… и диван… — Я сказала, что это я опрокинула диван, когда искала свою серёжку. А свет мы просто забыли выключить. — Ты гений. — Я мать, — поправила Софи. — Это разные вещи. Сьюзи наконец поднесла чашку к губам, сделала глоток и поморщилась — кофе был ледяным. — Что мы будем делать? — спросила она. — Для начала — поговорим с ними. С каждым по отдельности. Я с Максом, ты с Джорджем. Без крика, без обвинений. Просто выясним, что, чёрт возьми, происходит. — А ты не думаешь, что это просто… — Сьюзи замялась, подбирая слово. — Эксперимент? Гормоны, юность, они мальчики, они ненавидят друг друга, и это просто… — Если бы это был эксперимент, — перебила её Софи. — Они бы не спали в обнимку. Я видела, как Джордж обнимал его. Сьюзи, это не эксперимент. Там что-то другое. Сьюзи отставила чашку и закрыла лицо руками. — Господи, — простонала она. — Мой сын переспал с сыном моей лучшей подруги. В фамильном особняке. Пока мы были в ресторане. Как мы до этого дожили? — Мы сами это устроили, — мрачно сказала Софи. — Мы хотели, чтобы они подружились. Мы таскали их друг к другу с детства. Мы заставляли их проводить время вместе. Вот результат. — Ты хочешь сказать, это наша вина? — Я хочу сказать, что мы должны исправить это. Или хотя бы понять. На лестнице послышались шаги. Женщины переглянулись. — Это Джордж, — сказала Сьюзи, узнав лёгкую походку сына. — Я поговорю с ним сейчас. А ты… ты, наверное, займёшься Максом позже? — Да, — Софи кивнула. — Удачи. — Она нам понадобится. Джордж вошёл на кухню, вытирая мокрые волосы полотенцем. На нём были чистые шорты и свежая футболка, но ни то, ни другое не могло скрыть главного: засос на шее, синяки на руках и ту особенную, чуть рассеянную походку человека, который провёл ночь отнюдь не в одиночестве. — Доброе утро, мам, тётя Софи, — сказал он, направляясь к кофемашине. — А где папа и дядя Йос? — Уехали на пробежку, — ответила Сьюзи, не сводя с него глаз. — Джордж… — М-м? — Сядь. Джордж замер. В голосе матери было что-то такое, что заставило его медленно повернуться. Он посмотрел на неё, потом на Софи — и всё понял. — Вы видели, — сказал он. Это был не вопрос. — Сядь, — повторила Сьюзи. Джордж сел.

***

Макс спустился на кухню через полчаса. Он успел принять душ, натянуть шорты и футболку и даже немного прийти в себя. Голова гудела, в мышцах ощущалась приятная усталость, а на душе было странно — пусто и легко одновременно. Как будто он наконец выдохнул после долгой задержки дыхания. Он ожидал чего угодно: криков отца, ледяного презрения Тото, может быть, даже драки. Но на кухне его ждала только мать. Софи сидела за столом и спокойно пила чай. Увидев сына, она отставила чашку и кивнула на стул напротив. — Доброе утро, Макс. — Доброе, мам. А где… — Твой отец и Тото на пробежке. Сьюзи разговаривает с Джорджем в гостиной. А мы с тобой сейчас поговорим здесь. Макс ничего не ответил. Он подошёл к кофемашине, налил себе эспрессо, сделал глоток и только потом сел напротив матери. — Что ты хочешь узнать? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Софи смотрела на него долго. Она видела всё: и засос на шее (господи, он даже не попытался его скрыть), и царапины на предплечьях, и ту особую расслабленность, которая бывает только после ночи хорошего секса. Её сын. Её маленький мальчик. Вырос. — Как давно? — спросила она наконец. — Это был первый раз. Вчера. Пока вас не было. — Я не об этом, — Софи покачала головой. — Как давно ты… смотришь на него? Макс отвёл взгляд. Его пальцы сжались вокруг чашки. — Не знаю, — сказал он. — Может, год. Может, больше. Может, всегда. — Всегда, — повторила Софи. — Макс, вы ненавидите друг друга с детства. Вы не могли находиться в одной комнате, чтобы не начать драку или перепалку. Я своими глазами видела, как ты столкнул его в грязь. Как ты… — Я знаю, — перебил её Макс. — Я знаю, мам. Я не горжусь этим. Я… я не знаю, как это объяснить. Когда я его вижу, у меня сносит крышу. Я хочу его ударить и поцеловать одновременно. Я хочу, чтобы он заткнулся, и хочу слышать его голос. Я ненавижу его и… — он осёкся. — И? — подтолкнула Софи. — И я не могу перестать о нём думать, — закончил Макс глухо. — Ни днём, ни ночью. На трассе, в боксах, здесь. Я вижу его, и всё, о чём я могу думать — это как сильно я хочу его. И как сильно я его ненавижу за это. В кухне повисла тишина. Софи смотрела на сына, и в её глазах было что-то новое — понимание, смешанное с грустью. — Ты влюблён в него, — сказала она. Макс резко поднял голову. — Нет. Я не… — Ты влюблён, Макс. То, что ты описываешь — это не ненависть. Это любовь, которая не может найти выход. И вчера она нашла. — Ты не понимаешь… — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — Софи подалась вперёд и накрыла его руку своей. — Я знаю твоего отца. Знаю, каким он может быть. И я знаю тебя. Ты думаешь, что должен быть жёстким, сильным, что любые чувства — это слабость. Но это не так, Макс. То, что ты чувствуешь к Джорджу — это не слабость. — Тогда почему мне так страшно? — спросил Макс, и его голос дрогнул. — Почему, когда я проснулся сегодня и увидел его рядом, я хотел… я хотел, чтобы это повторилось, и одновременно хотел, чтобы он исчез? — Потому что ты впервые в жизни не контролируешь ситуацию, — мягко сказала Софи. — А ты ненавидишь терять контроль. Ты весь в отца. Макс усмехнулся — горько, криво. — Отцу лучше не знать. — Не знать, — согласилась Софи. — Пока. Но вы должны решить, что вы делаете дальше. Ты и Джордж. Это не может продолжаться в том же духе. Вы либо разбегаетесь и делаете вид, что ничего не было, либо… — она сделала паузу, — либо признаёте, что между вами что-то есть, и думаете, как с этим быть. — А третий вариант? — Его нет. Я знаю вас обоих. Вы не сможете притворяться вечно. Макс долго смотрел в свою чашку. Потом поднял глаза на мать. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не кричишь. — Я твоя мать, Макс, — Софи улыбнулась, но улыбка вышла печальной. — Моя задача — не кричать на тебя, а помочь. Даже когда ты делаешь такие вещи, от которых у меня седеют волосы. Макс фыркнул. — И ещё кое-что, — добавила Софи, вставая. — Приберитесь в гостиной. Диван выглядит так, будто на нём устроили бордель. Она вышла из кухни, оставив Макса наедине с остывшим кофе и мыслями, которые роились в голове, как разъярённые пчёлы.

***

В гостиной происходил похожий разговор. Сьюзи сидела на том самом диване, который прошлой ночью был свидетелем… многого, и смотрела на сына. Джордж сидел напротив, в кресле, подобрав под себя ноги, и выглядел так, будто готовился к расстрелу. — Только не говори, что это была ошибка, — сказала Сьюзи, нарушая молчание. — Терпеть не могу это слово. — Я и не собирался, — ответил Джордж спокойно. — Это не было ошибкой. — Тогда что это было? Джордж задумался. Он смотрел в окно, на море, которое искрилось в утреннем солнце, и пытался найти слова, которые не сделают ситуацию ещё более неловкой, чем она уже была. — Это было… неизбежно, — сказал он наконец. — Как гроза. Ты знаешь, что будет гром и молния, ты чувствуешь это по тому, как пахнет воздух, но всё равно вздрагиваешь, когда оно происходит. — Поэтично, — заметила Сьюзи. — Но не очень конкретно. — Мам, — Джордж повернулся к ней, и в его глазах была та самая честность, которая всегда обезоруживала её. — Я не знаю, как это описать. Я ненавижу его. Я правда ненавижу его. Он грубый, он наглый, он ведёт себя как придурок. Но когда его нет рядом, я думаю о нём. Когда он рядом, я не могу отвести от него глаз. И вчера, когда мы остались одни… это просто случилось. Я не планировал этого. Он не планировал. Это было как… — Как гроза, — закончила Сьюзи. — Да. Как гроза. Сьюзи вздохнула и потёрла виски. — Ты понимаешь, что будет, если узнает твой отец? — Он убьёт меня. Потом Макса. Потом, возможно, дядю Йоса за компанию. — А если узнает Йос? — Он убьёт Макса. Потом меня. Потом папу за то, что он пытался его остановить. — Примерно так я себе это и представляю, — кивнула Сьюзи. — Поэтому ни Тото, ни Йос не узнают. Пока. Ты понял? Джордж кивнул. Потом, после паузы, спросил: — Тётя Софи тоже видела? — Да. — Она рассказала дяде Йосу? — Нет. Мы договорились молчать. — Значит, вы теперь заговорщицы, — Джордж слабо улыбнулся. — Мы теперь матери, чьи сыновья устроили секс-марафон в фамильном особняке, — поправила Сьюзи. — Это не заговор, Джордж. Это выживание. Джордж опустил голову. — Прости, — сказал он тихо. — За что? За то, что ты живой? За то, что ты чувствуешь? — Сьюзи встала и подошла к нему, положила ладонь на макушку, как делала, когда он был маленьким. — Я не сержусь, Джорджи. Я волнуюсь. Потому что вы оба вляпались во что-то, что не решится одним разговором. И я не знаю, чем это кончится. — Я тоже не знаю, — признался Джордж и прижался щекой к её животу, как в детстве. — Но я не жалею. Ни о чём. Сьюзи гладила его по голове и думала о том, что жизнь иногда подкидывает такие сюрпризы, к которым невозможно подготовиться. И что сейчас её задача — не осуждать сына, а быть рядом. Потому что, судя по всему, лёгкой прогулкой эта история не будет.

***

Остаток дня прошёл в странном, неестественном затишье. Макс и Джордж избегали друг друга — не из враждебности, а из неловкости. Они столкнулись в коридоре один раз, обменялись долгими, напряжёнными взглядами, и Макс сказал: «Нам надо поговорить». Джордж ответил: «Позже». И они разошлись. За обедом все четверо родителей вели светскую беседу, обсуждая планы на оставшиеся дни. Тото предлагал съездить в Ниццу. Йос хотел показать гостям новую марину. Сьюзи и Софи обменивались многозначительными взглядами поверх бокалов с соком. Макс сидел напротив Джорджа и смотрел на него. Джордж смотрел в тарелку. Когда обед закончился, Макс поймал его у лестницы. — Крыша, — сказал он коротко. — В одиннадцать. Приходи. — Зачем? — спросил Джордж, хотя знал ответ. — Поговорить. Ты сам сказал «позже». Позже наступило. Джордж кивнул. Вечером, когда особняк погрузился в сонную тишину, они встретились на верхней террасе. Море внизу дышало ровно и глубоко. Звёзды над Монако висели так низко, что, казалось, их можно коснуться рукой. Макс стоял у перил, глядя в темноту. Джордж подошёл и встал рядом — на расстоянии вытянутой руки. — И что теперь? — спросил Джордж. Макс повернулся к нему. В полумраке его глаза казались совсем чёрными. — Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю, что не хочу делать вид, что ничего не было. — Я тоже. — И я знаю, что мы всё ещё враги. — Враги, которые спят друг с другом. — Звучит как название плохого романа. Джордж фыркнул. — У нас проблема, — продолжил Макс. — Наши отцы. Если они узнают… — Они не узнают, — перебил его Джордж. — Пока не узнают. А когда узнают… будем решать по мере поступления. — Это очень хреновый план. — Другого нет. Они замолчали. Ветер с моря трепал волосы Джорджа, и Макс смотрел на него, и в груди снова поднималась та самая волна — горячая, требовательная, неконтролируемая. — Я всё ещё ненавижу тебя, — сказал Макс. — Я знаю, — ответил Джордж и сделал шаг навстречу. — Поцелуй меня. Макс поцеловал. На этот раз это было медленно — почти нежно. Их губы встретились без агрессии, без спешки, просто чтобы попробовать, каково это — целоваться не в пылу драки, а в тишине ночи, под звёздами, зная, что завтра будет новый день и новые проблемы. — Мы идиоты, — прошептал Джордж, отрываясь. — Полные, — согласился Макс и снова его поцеловал. Море внизу всё так же дышало, звёзды всё так же висели, и где-то в доме две матери, ничего не говоря друг другу, одновременно посмотрели на потолок и подумали об одном и том же. Их мальчики выросли. И, кажется, влюбились. Во что это выльется — покажет время.

***

Две недели подошли к концу. Августовское солнце над Монако палило так же нещадно, как и в день приезда, но теперь всё было иначе. Воздух между Максом и Джорджем изменился — стал гуще, напряжённее, пропитался тайной, которую они носили в себе, как драгоценный и одновременно опасный груз. Последние два дня они провели в странном, полупризрачном состоянии. Днём — привычные роли: колкости за завтраком, демонстративное игнорирование, редкие перепалки, которые родители уже привыкли пропускать мимо ушей. Джордж позировал у бассейна, Макс пропадал на тренировках, и со стороны казалось, что ничего не изменилось. Те же двое мальчишек, которые с детства не могут находиться в одной комнате. Но по ночам всё было иначе. Джордж пробирался в спальню Макса, когда дом затихал. Или Макс приходил к нему. Они не разговаривали об этом — просто оказывались рядом, снова и снова, как будто какая-то сила, более могущественная, чем их воля, сталкивала их в темноте. Они трахались молча, кусая подушки, чтобы не шуметь, а потом лежали, переплетённые, и молчали. Слов не было — только кожа, дыхание и густой, как патока, страх перед будущим. На утро последнего дня Джордж проснулся в своей постели — один, но с запахом Макса на подушке. Он лежал и смотрел в потолок, и в груди росло что-то холодное и липкое. Через несколько часов они уедут. Через несколько часов это закончится. Или не закончится. Он не знал. И это было страшнее всего. Завтрак накрыли на террасе. Все шесть человек собрались за большим столом с видом на море. Софи суетилась вокруг кофемашины, Сьюзи раскладывала круассаны, Тото и Йос обсуждали что-то деловое, а Макс и Джордж сидели напротив друг друга и не проронили ни слова. — Ну что, мальчики, — Тото оторвался от разговора и посмотрел на них поверх чашки. — Две недели вместе. Убивать друг друга не перестали, но хотя бы без крови. Это прогресс. — Я бы не был так уверен, — пробормотал Макс, не поднимая глаз. Джордж фыркнул. — Ты сам-то хоть раз пытался быть цивилизованным, Ферстаппен? — А ты хоть раз пытался не быть принцессой, Расселл? Их глаза встретились. В этом взгляде было всё: и ночи в спальне Макса, и торопливые поцелуи на террасе, и синяки, спрятанные под одеждой, и слова, которые они так и не сказали. Но никто, кроме них, этого не видел. Для всех остальных это была обычная перепалка — ещё одна в бесконечной серии. — Ладно, ладно, — примирительно сказала Сьюзи. — Давайте хотя бы позавтракаем спокойно. Последний день всё-таки. После завтрака начались сборы. Чемоданы, забытые вещи, беготня по комнатам. Джордж складывал свои шмотки — те самые шорты, которые Макс назвал «детсадовскими», ту самую футболку, которая была на нём в первую ночь, — и в груди росла тяжесть. В дверь постучали. Он знал этот стук. — Открыто. Макс вошёл и закрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Ты уезжаешь, — сказал Макс. — Ты тоже, вообще-то. У тебя предсезонные тесты через неделю. — Я знаю. Тишина. — Что мы будем делать? — спросил Джордж. Его голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Не знаю, — Макс оттолкнулся от двери и подошёл ближе. — Я не знаю, что, блять, делать. Я знаю только, что не хочу, чтобы это заканчивалось. — Это не может не закончиться. У тебя карьера. У меня контракты. Мы живём в разных мирах. — Это не ответ. — Это реальность, Макс, — Джордж вздохнул и сел на кровать. — Мы враги. Мы с детства враги. То, что случилось — это… я не знаю, что это. Гормоны. Химия. Случайность. — Случайность не повторяется четыре раза, — Макс стоял над ним, и его глаза были такими же тёмными и голодными, как в тот первый раз на кухне. — Случайность не заставляет меня думать о тебе каждую минуту. Случайность не… Он осёкся. — Что «не»? — тихо спросил Джордж. — Не заставляет меня хотеть, чтобы ты остался. Джордж закрыл глаза. Воздух в комнате стал невыносимо густым. — Ты же знаешь, что я не могу, — прошептал он. — Знаю, — Макс опустился перед ним на колени, взял его лицо в ладони. — Поэтому давай хотя бы попрощаемся нормально. Их губы встретились. В последний раз. Медленно, горько, с привкусом соли — чёрт, неужели у него слёзы? — и Макс целовал Джорджа так, будто хотел запомнить каждую секунду, каждое движение, каждый вздох. — Я всё ещё ненавижу тебя, — сказал Джордж, отрываясь. — Я знаю, — ответил Макс. — И я тебя. Это было их «я тебя люблю». Другого у них не было.

***

«Мерседес» Вольфов отъехал от особняка в три часа дня. Макс стоял на террасе — той самой, где всё началось — и смотрел, как машина спускается по серпантину к городу. Он знал, что Джордж не обернётся. Знал, потому что сам бы не обернулся. Родители прощались внизу. Йос и Тото обменялись крепкими рукопожатиями. Сьюзи и Софи обнялись, и в этом объятии было что-то большее, чем просто дружеское прощание. Две женщины, хранящие один секрет на двоих. — Береги его, — шепнула Сьюзи на ухо Софи. — Ты своего тоже. Они отстранились и посмотрели друг на друга с пониманием, которое не требовало слов.

***

Три месяца спустя. Гран-при Абу-Даби. Макс заканчивал свой второй сезон в «Формуле-1». Год был трудным, но успешным: подиумы, победы, укрепившаяся репутация одного из самых агрессивных и талантливых гонщиков пелотона. Йос наконец-то смотрел на него с чем-то похожим на гордость — или, по крайней мере, перестал отпускать уничижительные комментарии после каждой гонки. Джордж за эти три месяца подписал контракт с крупным миланским модным домом. Его лицо появилось на билбордах по всей Европе — то же самое лицо с острыми скулами и серыми глазами, которое Макс видел во сне почти каждую ночь. Они не общались. Ни звонков, ни сообщений, ни случайных встреч. Три месяца абсолютной, звенящей тишины. Джордж вырезал себя из жизни Макса хирургически точно, и Макс платил ему тем же. Так было проще. Так было правильнее. Но когда Red Bull пригласил нескольких звёздных гостей на финальный этап в Абу-Даби, и одним из них оказался Джордж Расселл — «лицо новой кампании нашего титульного спонсора», как выразилась пресс-служба, — Макс понял, что вселенная любит злые шутки. Он увидел его за два дня до гонки, на техническом брифинге. Джордж стоял в паддоке, окружённый фотографами и пиарщиками. На нём был безупречный светло-серый костюм, волосы были уложены волна к волне, а на губах играла та самая дежурная модельная улыбка, которую Макс ненавидел больше всего. Но когда их глаза встретились поверх толпы, улыбка на секунду дрогнула. Макс прошёл мимо, не остановившись. Его сердце колотилось где-то в горле. Вечером того же дня он получил сообщение с неизвестного номера. Там было всего четыре слова: «Терраса отеля. Полночь. Приходи». Макс знал, кто это. Знал и то, что ему не следует идти. Но в полночь он уже поднимался на лифте на последний этаж. Отель «Yas Marina» сиял огнями. С террасы открывался вид на трассу, которая сейчас, в ночной тишине, выглядела безобидной — просто асфальтовая лента, подсвеченная прожекторами. Где-то вдалеке гудел город. Тёплый пустынный ветер трепал занавески. Джордж стоял у перил, такой же, как тогда, в Монако. Только теперь на нём был не мятая футболка, а шёлковая рубашка, и в волосах не было того трогательного вихра. Он выглядел старше. Жёстче. Взрослее. — Ты пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты позвал, — ответил Макс, останавливаясь в двух шагах от него. — Зачем? Джордж повернулся. Его глаза в свете неоновых огней казались почти прозрачными. — Я хотел тебя увидеть. — Три месяца, Джордж. Три месяца тишины, и вдруг ты хочешь меня увидеть. — Я думал, так будет проще, — Джордж шагнул к нему. — Я думал, если я исчезну, это пройдёт. Но это не прошло. — Что «это»? — Не притворяйся идиотом, Ферстаппен. Ты прекрасно знаешь. Макс молчал. Он смотрел на Джорджа и чувствовал, как всё, что он пытался похоронить, поднимается изнутри — горячее, требовательное, живое. — Ты даже не представляешь, что со мной было эти три месяца, — сказал Джордж, и его голос сорвался. — Я пытался забыть тебя. Я встречался с людьми. Я работал до изнеможения. Я делал всё, чтобы не думать о тебе. Но каждую ночь я просыпаюсь и помню. Как ты пахнешь. Как ты двигаешься. Как ты смотришь на меня. Я не могу. Не могу, Макс. Он почти кричал, и его глаза блестели — чёрт, неужели опять слёзы? — а Макс стоял и смотрел, и чувствовал, как его собственная стена, которую он строил три месяца, рушится с оглушительным грохотом. — Я тоже не могу, — сказал он хрипло. — Я думал, если я загоняю себя на трассе до предела, если я выигрываю гонки, если я доказываю всем, что я лучший, это заполнит дыру. Но ничего не заполняет. — Потому что это не дыра, идиот, — Джордж почти смеялся сквозь слёзы. — Это ты. Это мы. Это то, что между нами. Макс схватил его за рубашку и притянул к себе. — Я всё ещё ненавижу тебя, — прошептал он, утыкаясь лбом в его лоб. — Я знаю, — выдохнул Джордж. — И я тебя. Поцелуй был отчаянным. Как будто они пытались наверстать три месяца молчания за одну секунду. Руки Макса скользнули под шёлковую рубашку Джорджа, а Джордж уже расстёгивал его джинсы. — Только не на террасе, — выдохнул Джордж. — У меня номер на этом же этаже. — Тогда какого хрена мы всё ещё здесь? Они почти бежали по коридору, и Макс, смеясь — смеясь! — поймал себя на мысли, что это первый раз за три месяца, когда он чувствует что-то, кроме пустоты. В номере было темно и прохладно. Джордж толкнул Макса на кровать и навис над ним, и в его глазах было то же животное выражение, которое Макс привык видеть только в зеркале. — Три месяца, — сказал Джордж, расстёгивая рубашку. — Три месяца я представлял, что сделаю с тобой, когда увижу. — Не томи, — ответил Макс, и его голос был низким, голодным. Джордж наклонился и провёл языком по его шее, груди, животу — медленно, дразняще, оставляя влажную дорожку. Макс застонал и запустил пальцы в его волосы. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — прошептал Джордж. — Как тогда, в первый раз. — Ты читаешь мои мысли. То, что произошло дальше, не было сексом. Это было воссоединением. Столкновением двух тел, которые слишком долго были разлучены. Макс перевернул Джорджа на живот, развёл его длинные ноги, и когда вошёл — тот самый глубокий, до упора, толчок — Джордж вскрикнул и выгнулся дугой. — Да, — выдохнул он. — Да, блять, ещё. — Скучал по мне? — Макс наклонился к его уху, не сбавляя темпа. — Ненавижу тебя, — простонал Джордж в ответ. — Это я уже слышал. Отвечай на вопрос. — Да, чёрт тебя дери! Да, скучал! Доволен? — Очень. Макс ускорился, и разговор закончился. Остались только звуки — шлепки кожи о кожу, сдавленные стоны, бессвязные ругательства. Джордж кончил первым, уткнувшись лицом в подушку, и его крик был таким громким, что, наверное, разбудил половину этажа. Макс последовал за ним через минуту, рухнул рядом, и они замерли, тяжело дыша и глядя в потолок. — Мы идиоты, — сказал Джордж через некоторое время. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Мы потратили три месяца, пытаясь убежать от того, что очевидно. — И что же очевидно? — Макс повернулся к нему. Джордж долго смотрел на него. Потом усмехнулся — той самой, кривоватой, искренней усмешкой, которую никто не видел, кроме Макса. — Что мы не можем друг без друга. Что мы облажались. Что я люблю тебя, придурок. Макс моргнул. — Ты… что? — Я не буду это повторять. — Ты сказал, что ненавидишь меня. Тысячу раз. — Это одно и то же, — Джордж вздохнул и закрыл глаза. — Я понял это только сейчас. Ненависть и любовь — это одно и то же. Просто разная температура. И я устал притворяться, что не люблю тебя. Я любил тебя с восьми лет, когда ты столкнул меня в грязь. Я любил тебя, когда ты утопил мой альбом. Я любил тебя каждую секунду, пока мы кричали друг на друга, и каждую ночь, пока ты был во мне. Я любил тебя всегда. И я больше не могу это скрывать. Макс лежал и смотрел на него. На его мокрые ресницы. На его припухшие от поцелуев губы. На его длинное, идеальное тело, покрытое капельками пота. И что-то в груди — то, что было сжато так долго, — наконец разжалось. — Я тоже, — сказал он. — Что «тоже»? — Я тоже люблю тебя. Я тоже любил тебя всегда. И я тоже больше не могу притворяться. Джордж открыл глаза. И впервые за всё время, что они знали друг друга, их взгляды не были наполнены яростью. Там было что-то другое. Тёплое. Уязвимое. Настоящее. — И что теперь? — прошептал Джордж. — Теперь мы перестаём быть идиотами, — Макс притянул его к себе и поцеловал в лоб. — И начинаем жить.

***

Три года спустя. Монако, особняк Ферстаппенов. Макс Ферстаппен, двукратный чемпион мира, стоял на той самой террасе, с которой когда-то смотрел, как чёрный «Мерседес» увозит Джорджа прочь. Теперь он смотрел вниз не с тоской, а с нетерпением. Джордж поднялся на террасу и обнял его сзади, положив подбородок на плечо. — Опять стоишь и пялишься на дорогу? — спросил он. — Как в тот день. — Вспоминаю, — ответил Макс. — Как мы начинали. — Ужасно начинали. — Лучше не бывает. Они стояли и смотрели на море. В доме было шумно: Сьюзи и Софи накрывали на стол, Тото и Йос внизу обсуждали что-то про машины, а где-то на кухне гремел посудой повар. Фамильный особняк снова принимал гостей — только теперь всё было иначе. — Ты помнишь, как наши отцы узнали? — спросил Джордж, улыбаясь. — Такое не забывается. Йос орал так, что в Ницце слышали. — А Тото просто сидел и молчал. Это было страшнее. — Но они приняли нас, — Макс повернулся и поцеловал Джорджа в висок. — Потребовалось два года, но они приняли. И теперь твой отец обсуждает с моим стратегию пит-стопов, а наши матери гадают, когда мы наконец поженимся. — Ты бы хотел? — вдруг спросил Джордж. — Пожениться? Макс посмотрел на него долгим взглядом. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты всё ещё ненавидишь меня? — Всей душой. — Тогда да, — Макс усмехнулся. — Я бы хотел. Внизу зазвенел колокольчик — Софи звала всех к столу. Они спустились, держась за руки, и никто уже не удивлялся этому. Потому что ненависть и любовь — это правда одно и то же, только разной температуры. И иногда нужно пройти через ад, чтобы это понять.