Да здравствует режим!

Октябрь в этом году в Мюнхене выдался на редкость холодным. С Изара дул пронизывающий ветер, несущий сырость и запах тины, а серое небо нависало над городом так низко, что, казалось, до него можно было дотянуться рукой с крыши старой ратуши. В гимназии было немногим теплее. Батареи еще не топили, и в длинных коридорах гуляли сквозняки, заставляя учеников зябко кутаться в форменные пиджачки. Авель Розенталь шел по коридору следом за герром Хофманном и чувствовал на себе чужие взгляды. Много взглядов. Они липли к спине, к затылку, к рыжим волосам, которые он и при всём желании не смог бы спрятать. Восьмиклинку он держал в руке — велели снять при входе. Тёмно-каштановый школьный пиджак сидел на нём ладно, пускай и был ушит матерью в рукавах и талии. Авель вспомнил сегодняшнее утро, внутри похолодело. Мать провожала его в прихожей. Она была в тёмно-синем платье с кружевным воротничком — единственном приличном, что у неё осталось. Она смотрела на сына снизу вверх — за этот год он перерос её на полголовы — и гладила его по плечам. Гладила крепко, чуть сжимая пальцами худые, но уже мужские плечи. — Держись, — сказала она тихо, по-немецки, но с тем мягким выговором, который выдавал в ней уроженку Франкфурта-на-Майне. — Хотя бы в этот раз, милый, не лезь на рожон. — Помню, мама, — ответил он. — Остался последний год, Авель. Я знаю, что тебе тяжело, но я верю, ты справишься. Мы вместе справимся. — Да, мама. Тогда она хотела добавить что-то ещё, но не стала — только кивнула и отпустила. Прикосновение её рук ещё горело на плечах, когда Авель спускался по лестнице, когда шёл через оживлённую улицу, когда входил в эти тяжелые двери чужой гимназии. Герр Хофманн семенил впереди, что-то неразборчиво рассказывая про расписание и учителей. Авель не слушал. Он скользил равнодушным взглядом по стенам, облицованным кафелем, по портретам великих немцев в золочёных рамах, по дверям классов, за которыми гудели голоса. Внешность его была под стать этому взгляду — такая же холодная и отстранённая. Тускло-рыжие волосы вились непокорными локонами, что не могла пригладить ни одна расческа. Лицо его было бледно, скулы выступали четко, обозначая острый, волевой контур, а пепельно-рыжие брови вечно хмурились, даже когда Авель не думал ни о чем особенном. Нос с легкой горбинкой — фамильной, отцовской чертой, — был изящным и даже придавал лицу какой-то особенной породистости. Карие глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков были равнодушны и оттого завораживали ещё больше. Длинные рыжеватые ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. Авель научился держать этот взгляд — безучастный, чуть прищуренный, за которым ничего нельзя прочесть. В уголке губ как всегда застыла складка, которая появлялась, когда он сдерживал эмоции. Его шея была длинной и худой, с выступающим кадыком, который дёргался, когда он сглатывал. Воротник рубашки был застегнут на все пуговицы, хотя это было не по моде — но мать считала, что так приличнее, и Авель не спорил. Он нёс чёрный дипломат в правой руке. В тонких пальцах угадывалась некоторая музыкальность — мама когда-то мечтала отдать его в консерваторию, но после 33-го года об этом пришлось забыть. Ногти были коротко острижены, чисто вымыты. Авель Розенталь был худым, но отнюдь не хрупким. Под тёмным пиджаком угадывались широкие плечи. Мать ушила его пиджак в талии так искусно, что казалось, будто форму сделали под заказ, хотя на самом деле выдали оставшийся комплект. Рубашка на нём была белая, брюки под цвет пиджака, а ботинки — черные, начищенные до блеска — Авель сам начистил их утром, пока мама грела кофе. На ногах они сидели идеально. — ...А здесь у нас учебная лаборатория, — донесся до него голос Хофманна. — Вы любите химию, Розенталь? Авель перевел на него флегматичный взгляд. — Я люблю читать, — ответил он ровно. — Всё, что попадётся под руку. — Славно, — преподаватель осторожно улыбнулся и продолжил идти по коридору. Пока они шли, Авель рассеянно засмотрелся на спину Хофманна — сутулую, узкую, в дешёвом твидовом пиджаке. Карл Хофманн был невысок, несколько полон и производил впечатление человека, которого жизнь постоянно застаёт врасплох. Его редкие седеющие волосы были зачёсаны набок, тщетно пытаясь скрыть начинающуюся лысину, маленькие очки сидели кривовато на толстом носу, а усы — жидкие, мышиного цвета — топорщились неровно, словно он их подстригал в спешке и без зеркала. Его бледно-голубые, близоруко прищуренные за стеклами очков глаза бегали живо, тревожно, будто их обладатель ежеминутно ожидал какого-то подвоха. Хофманн время от времени оглядывался — то на Авеля, то по сторонам, то на двери классов. Он напоминал Авелю старую мышку-полёвку, которая знает, что в амбаре живёт кот, но все равно вынуждена бегать за зерном. — Поверните здесь, — проговорил Хофманн, сворачивая в боковой коридор. — Сейчас пройдем мимо актового зала, затем лестница, и мы на месте. Ваш класс на втором этаже. Авель молча кивнул. Он хорошо знал, кто такой этот герр Хофманн. Карл Хофманн был давнишним другом его отца, его бывшим однокурсником в Гейдельберге. Отец говорил, что Хофманн — человек хороший, честный. Когда-то вместе они ночами напролёт зачитывались греческой литературой, и Хофманн даже писал стихи — плохие, но искренние. Теперь же Карл преподавал в старших классах мюнхенской гимназии, носил значок фронтовика, чтобы не трогали, был женат на арийке, имел двоих детей. Партии он был, слава Богу, не член — здоровье не позволяло, или характер, — но кланялся он, когда надо и как надо. Только благодаря этому умению Авель и смог перевестись учиться в эту гимназию. Другого шанса могло больше не быть. Остался один год, всего какие-то 8 месяцев, и он получит аттестат, и вместе с семьёй они наконец-то смогут уехать за границу. Куда? Неважно. Куда-нибудь подальше, лишь бы не слышать слащавых речей диктатора, считающего, что семиты виноваты во всех проблемах германского государства. — Вот здесь, — Хофманн остановился у массивной двери. — Вы будете учиться здесь. Класс хороший, дети... — он запнулся, — дети разные. Он обернулся к Авелю, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то невероятное тёплое, человеческое. — Я постараюсь присматривать за вами, Розенталь, — тихо прошептал Хофманн. — Насколько смогу. Если что-то случится — сразу ко мне. Обещайте, что будете приходить. Авель глянул на преподавателя и увидел в нём только человека, разорванного между совестью и инстинктом самосохранения. — Хорошо, герр Хофманн. Буду. — Не нарывайтесь на лишние проблемы, Розенталь. Ваше положение нынче слишком шатко для этого. — Так точно, герр Хофманн. — Хорошо, — учитель кивнул. — Хорошо, что мы друг друга поняли, — он сглотнул и взялся за ручку двери кабинета. — Теперь идём. Хофманн толкнул дверь, и они вошли. Класс встретил их гулом, который мгновенно стих, стоило только преподавателю переступить порог. Два десятка пар глаз уставились на вошедших. Авель шагнул за порог, чувствуя, как чужие взгляды буравят его рыжие волосы, его лицо, его походку и фигуру в целом. Эта враждебность была знакома ему до тошноты, до холодного пота между лопаток. Хофманн прошёл к учительскому столу, жестом приглашая Розенталя следовать за собой. — Дети, — начал герр Хофманн, — теперь это ваш новый одноклассник. Авель Розенталь. Прошу любить и жаловать. Шёпот прокатился по рядам, как позёмка по сухому полю. Кто-то хмыкнул, кто-то дёрнул соседа за рукав, кто-то откровенно уставился с непристойным любопытством. — Розенталь перевелся к нам из другой гимназии, — продолжил Хофманн. — Надеюсь, вы проявите... такт и... товарищеское отношение. Товарищеское отношение. Ага, как же. Авель чуть не усмехнулся вслух. Хорошая шутка, герр Хофманн. — Розенталь, садитесь, — учитель махнул рукой в сторону свободных мест у окна. Авель вновь кивнул и, недолго думая, двинулся между рядами. Дипломат в правой руке, левая вдоль тела, шаг ровный, спина прямая. Самое главное не дрогнуть перед классом, не показать, что ты слабак. Он проходил мимо средней парты второго ряда, когда чья-то нога вдруг вытянулась в проход. Авель успел заметить лишь движение краем глаза. Он мог бы споткнуться, мог бы упасть, рассмешив класс, мог бы стать посмешищем с первой же минуты, но он не споткнулся. Нельзя опозориться в первый же день. Он перешагнул чужую ногу, даже не повернув головы, и тогда тишина за его спиной стала какой-то другой. Рыжеволосый дошёл до своего места, опустил дипломат на парту и сел. Только тогда он позволил себе скосить глаза вправо, на второй ряд. За третьей партой сидел брюнет. Тёмные, почти чёрные глаза, всклокоченные волосы, развязанный галстук, расстегнутый воротник. Парень сидел, развалившись локтем на парте, и сверлил Авеля ленивым, но наглым взглядом. Розенталь отвёл взгляд и уставился на доску. — Итак, — Хофманн кашлянул в кулак, пытаясь вернуть контроль над классом, — начнем урок. Откройте тетради, запишите тему... Авель быстро достал ручку, тетрадь, запустил дипломат под стол и на чистом листе принялся выводить сегодняшнюю дату.