Да здравствует режим!

Первый урок тянулся ужасно медленно. Авель писал, слушал краем уха, но большую часть времени просто смотрел в окно на серое небо и думал. Он думал об отце, который остался дома разбираться с налоговыми отчётами за месяц. Давид Розенталь всегда ненавидел бумажную волокиту. Раньше бумаги были заботой секретаря, но с приходом убытков отчеты стали для Давида сугубо личной пыткой. Пятнадцать лет отцовского труда шли под откос, и сухие отчёты подтверждали это с беспощадной точностью. Авель представил, как отец сидит за старым письменным столом, потирает переносицу и перебирает пожелтевшие квитанции. Он думал о матери, которая теперь боялась выходить на улицу. Рут Розенталь, когда-то игравшая на пианино так, что соседи собирались под окнами послушать, теперь выходила из дома только по самым крайним нуждам. И то — быстро, опустив голову, стараясь казаться пустым местом. Вчера она вернулась из булочной с трясущимися руками — какой-то парень в форме плюнул ей под ноги и грубо окрестил «недочеловеком». Она ничего не сказала, но Авель-то видел, что внутри неё точно что-то скрипнуло. Он думал о маленькой сестрёнке Рахеле. Ей было всего семь. У неё были такие же рыжие кудряшки, как и у него, и огромные карие глаза, в которых всегда горело любопытство. Раньше она бегала во двор с подружками, играла в классики, приносила в карманах каштаны и камешки. Теперь она сидела дома. Целыми днями. Видеть то, как она скучает, было невыносимо. Авель сглотнул и отвернулся от окна. Он вспомнил о дяде Ицхаке. Дядя писал редко — письма шли долго, да и почта теперь работала с перебоями, но когда приходил желтоватый конверт с яркой маркой из Палестины, в доме наступал праздник. Мать читала вслух, отец курил потухшую трубку и кивал, а Рахель требовала показать на карте, где теперь живёт дядя. Ицхак писал про кибуцы, про то, что апельсины там такие сладкие, каких в Германии не пробовали, и что работа в поле — тяжелая, но честная. «Здесь ты нужен не потому, что ты еврей, — писал он в последнем письме. — А потому, что ты человек с руками и головой. Приезжайте». Эти письма мать перечитывала по несколько раз, прятала под подушку и плакала по ночам, думая, что никто не слышит. Авель думал о том, что будет через полгода, через год, через пару лет. Он думал и о брюнете с наглой ухмылкой, что сидел в двух метрах от него и, кажется, почти не сводил с него глаз. За весь урок Авель раза три ловил на себе этот удушливый взгляд. «Что ему вообще от меня надо? — хмурился Авель, сжимая перьевую ручку сильнее. — Я ещё не успел ничего сделать, но уже обзавёлся таким вниманием. Отлично, просто великолепно. Ладно, Розенталь, соберись. У тебя нет права на ошибку и в этот раз». Перемена прозвенела резко. Это был первый звонок, который Авель услышал за последние три недели. Почти весь сентябрь он просидел дома, пытаясь оправиться от инцидента, произошедшего в прошлой гимназии. — Эй. Голос раздался прямо у самого уха. Авель поднял голову. Конечно же, над ним стоял тот самый брюнет, подперев рукой его парту, и улыбался. Ему явно было, что сказать. Позади него сидели на партах ещё трое парней, так полагаемая свита короля. — Я слушаю, — ни один мускул не дрогнул на лице Розенталя. — Имя у тебя смешное, — усмехнулся брюнет, громко, чтобы слышали все. — Авель. Это как из Библии, да? Где один брат убил другого? Ты который будешь — убийца или жертва? Парни сзади хихикнули, толкая друг друга локтями. Авель медленно закрыл учебник. — Смешно. А что? Ты хочешь стать в моей истории Каином? — переспросил он, глядя однокласснику прямо в глаза. — Ведь судя по роже, на праведника ты не тянешь. В классе повисла тишина. Парни усмехнулись, а с лица брюнета сползла ухмылка. Кажется, его эта грубость уязвила. — Следи за языком, полукровка, — прошипел он, наклоняясь к Авелю так близко, что тот почувствовал запах дешёвого табака. — Ты тут новенький. Будешь выёбываться, твой труп очень быстро окажется в водосточной канаве. Ты меня понял? — Понял, — с сарказмом шикнул Авель. — Говори полный ответ, умник. Повтори: «Я всё осознал, господин, и больше не буду открывать свою пасть». Свита за спиной заулюлюкала, а Розенталь перевёл взгляд на учебник, словно разговор был уже окончен, а нависший над ним парень был лишь досадным пятном на обложке. — Я всё осознал... и больше не буду открывать свою пасть, — Авель позволил себе едва заметную, нервную усмешку. — Ты пропустил слово «господин». Авель прикусил губу. — Ещё один шанс, шестёрка, — гикнул брюнет. Розенталь медленно открыл рот, собираясь повторить, но слова застряли в горле. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — Приём, приём, — брюнет несколько раз тыкнул его по виску. — Я жду. Тут Авель не выдержал. Он схватил одноклассника за пальцы и поднялся во весь рост. — Я не разрешал тебе вставать, полукровка, — отдёрнув руку, проговорил обидчик. — Думай о своих влажных фантазиях где-нибудь в другом месте. Ты не мой господин, и я не обязан тебе подчиняться. Я доложу о вашем поведении герру Хофманну, если вы не уймётесь, ребята, — он осмотрел компанию мальчишек, запоминая их лица. В этот же момент почти все они разразились звонким смехом. Брюнет даже сделал шаг назад, чтобы просмеяться. Брови Авеля озадаченно приподнялись. — Боже, Розенталь, — брюнет положил свою ладонь на его плечо. — Это была твоя первая смешная шутка за сегодня. — Почему? — Он ещё и спрашивает почему! — парень обернулся к друзьям. — Да уж, он ещё совсем зелёный, — отозвался кто-то сзади. — Так вот, Розенталь, послушай меня сюда, — брюнет сделал важный жест в воздухе. — Мой отец — влиятельный член партии и по совместительству спонсор этого убогого учебного учреждения. А мой старший брат — замдиректора этой гимназии. Одно моё слово и отсюда вылетишь и ты, и твой любимый герр Хофманн. Авель сглотнул. Спину прошиб холодный пот. Ну вот за что ему всё это? — Так что, мой маленький еврейчик, советую тебе сидеть тихо и не высовываться. А будешь хорошо выполнять мои команды, может быть, сможешь доучиться до конца учебного года, — он едко осклабился. Авель почувствовал, как земля ушла из-под ног. Одно слово этого парня — и всё рухнет. Перевод в другую гимназию, который стоил отцу последних связей и унизительных просьб к Хофманну, окажется бесполезным. Его вышвырнут, а вместе с ним — и Хофманна, единственного человека в этой школе, который рискнул помочь. — Ну так что, Розенталь? — голос брюнета был мягким, почти ласковым, но от этой ласковости по спине побежали мурашки. — До тебя дошло? Или мне повторить для особо одарённых? Авель сжал кулаки, но лицо его не показало страха — он спрятал его глубоко внутрь, туда, где хранились все чувства, которые нельзя показывать врагам. Там уже лежали обида, боль, отчаяние и злость. Очень много злости. — Дошло, — голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Что дошло? — брюнет склонил голову набок, наслаждаясь ситуацией. — Можно поподробнее? Авель сжал зубы так, что челюсть заныла. Костяшки побелели. — Ты... — Тео! — все парни обернулись на дверь, из-за которой высунулась голова курносого парнишки. — Что? — отозвался брюнет так недовольно, будто его отрывали от самого важного дела в жизни. Авель задержал дыхание. Тео. Так значит, его зовут Тео. — Тебя к директору! — Нахрена? — Не знаю! Твой брат сказал мне тебя позвать, больше ничего не сказал! Брюнет всколыхнулся при упоминании брата. Раздражение на лице сменилось другими эмоциями. Авель не решился догадаться, что это были за эмоции, но сделал вывод, что явно уж не очень положительные. Тео с шумом выдохнул и отпустил его плечо. — Иду, — он собрался уйти, но вдруг обернулся к Авелю, который всё ещё стоял, сжимая кулаки, и ткнул в него пальцем. — Наш разговор ещё не окончен, полукровка. С этими словами он поправил воротник, одёрнул пиджак и, всем своим видом показывая, как ему всё надоело, медленно поплёлся к выходу. У двери он задержался, бросил на Авеля многозначительный взгляд и наконец скрылся в коридоре. Свита его переглянулась, покрутилась на месте с полминуты и в конечном итоге тоже лениво потянулась в коридор. Парни, видимо, сочли, что без Тео представление будет неполным. Кто-то хлопнул Авеля по спине, проходя мимо — вроде бы дружески, но на деле вышло больно, с подковыркой. Когда они разошлись, Розенталь выдохнул. Он медленно сел за парту, положил дрожащие руки на столешницу и уставился в одну точку. Всё, на что он надеялся, все планы о спокойной учёбе, об аттестате, об отъезде — всё это висело на волоске. На тонюсеньком волоске, который держался только на том, насколько сильно Тео захочет его оборвать.

***

Авель поднимался по лестнице медленно. Каждая ступенька давалась с трудом — не потому, что он устал физически, а потому что внутри всё было выжато. Он остановился перед дверью, прижался лбом к холодному дереву и закрыл глаза, затем сделал три глубоких вдоха, выдохнул и разжал кулаки, которые, оказывается, всё это время были сжаты. Ключ повернулся в замке с привычным скрежетом. Из прихожей потянуло теплом и знакомым запахом — мама грела чай с мятой и, кажется, пекла что-то сладкое. Такая редкость в последнее время. — Авель! — голос матери донёсся из кухни. — Ты вовремя! Я как раз пирог испекла! Авель повесил пиджак на крючок, поправил рубашку и зашагал на кухню. Маленькая кухня в их квартирке над магазином всегда была самым тёплым местом в доме. Старая печка, которую мать протапливала углём, небольшой стол под льняной скатертью с вышивкой, а на подоконнике — герани! — единственные живые цветы, которые соглашались цвести в этой квартире, несмотря на холодную осень. За столом уже сидела Рахель. Она сосредоточенно раскрашивала что-то в своём альбоме, высунув кончик языка от усердия. Увидев брата, она расплылась в улыбке, продемонстрировав прореху на месте недавно выпавшего молочного зуба. — Авель! Ты пришёл! Она спрыгнула со стула и, едва не сбив с ног, повисла у него на шее. Авель обнял её в ответ, прижал к себе, вдыхая знакомый запах дома. — Тише ты, — пробормотал он в её макушку. — Задушишь. — Я скучала! — заявила Рахель, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. — Ты долго сегодня. Мы ждали, ждали... — Учёба, — коротко ответил Авель, ставя дипломат в угол. — Много всего нового. Мать стояла у плиты, помешивая что-то в маленькой кастрюльке. Она выглядела уставшей. — Садись, садись, — засуетилась мама. — Я чай заварила, с мятой, как ты любишь. И манник по бабушкиному рецепту испекла. Я нашла немного корицы в старых запасах, думала, в честь такого дня можно и побаловать тебя... Авель сел за стол, чувствуя, как ноют мышцы спины. Сегодняшний день вымотал его так, как не выматывала ни одна драка в старой школе. Рахель забралась обратно на свой стул и теперь рассматривала его с любопытством. — Авель, а у тебя рубашка грязная, — заметила она. Он бросил взгляд на свой рукав. Действительно, грязный. И чуть надорван по шву. Он незаметно прикрыл это место рукой. — В толпе зажали, — спокойно ответил он. — В гимназии много народу, тесно. Мать поставила перед ним чашку с дымящимся чаем и тарелку с двумя кусочками манного пирога. — Рассказывай, — Рут села напротив, подперев щёку рукой. В её глазах горело такое искреннее, такое тёплое любопытство, что у Авеля защемило сердце. — Как прошёл первый день? Что за учителя? Класс большой? — Всё хорошо, мам, — Авель сделал глоток чая, чтобы выиграть себе время. — Класс обычный. Учителя... нормальные. — А ребята? — Рут подалась вперёд. — Познакомился с кем-нибудь? Познакомился. Ещё как познакомился, мама! Авель заглянул в своё отражение в чашке чая, вспоминая своих новых закадычных друзей. Сегодня после уроков они ждали его в переулке, ведущему к трамвайной остановке. Всего их было пятеро: трое, включая Тео, караулили его, покуривая длинные сигареты, которые были нынче в моде, а двое, самых зорких, стояли на шухере. Авель подозревал, что что-то такое и выйдет в конечном итоге. Когда он вошёл в переулок, брюнет бросил сигарету и, затушив её носком туфли, заложил руки в карманы. Тео Лангер был почти того же роста, что и Авель, или правильнее даже сказать на пару сантиметров ниже него. Его тёмные, почти чёрные волосы были короткими, но растрёпанными, и непослушно вились на макушке, выдавая в их обладателе человека, которому лень причёсываться. Лицо его было грубоватым, но не неприятным — чёткие скулы, прямой нос, сильная челюсть. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с каким-то нехорошим блеском, который появлялся, когда он задирал слабых. Над правой бровью виднелся тонкий, побелевший от времени шрам, а на щеках рассыпались крупные, медные родинки. По губам всё время бродила кривая усмешка — то ли привычная, то ли защитная. — О, смотрите, кто идёт, — протянул Тео, нерасторопно подбираясь к Авелю. — Наш новый дружок. Рыжий полукровка. Авель остановился. Бежать бессмысленно. Он сжал дипломат в ладони покрепче и холодно смерил Лангера глазами. — Вам что-то от меня нужно? — Спокойней, Розенталь. Расправь брови, — усмехнулся Тео, подходя ближе. — Просто дай глянуть, что у тебя в портфельчике, м? — Там мои вещи. — Твои вещи? Разве? — осклабился Тео. — Нетушки, теперь это наши вещи. Общие, понимаешь? Мы приняли тебя в нашу компанию. Теперь мы твои товарищи, Розенталь, а с товарищами надо делиться... Он кивнул одному из своих парней на Авеля, и тот встал позади. — Сам покажешь или нам отобрать силой? В носу прожгло обидой. Так над Авелем ещё никогда не издевались. В груди вздымалось ужасное чувство злобы, которое подавлять с каждым разом становилось всё труднее и труднее. А самое было ужасное то, что это был лишь первый день! — Будьте людьми! Оставьте меня в покое! — успел выкрикнуть он, прежде чем его дипломат вырвали у него из рук. Тут же один из парней схватил рыжего за шкирку, начиная заламывать его руки за спину, а другой — тот, что выхватил портфель из рук, — открыл дипломат и вывалил его содержимое прямо на грязную землю. Книги, тетради, ручки и карандаши полетели в стороны. Авель дёрнулся, но дружок Тео держал его крепко. — Смирно, — лениво бросил Лангер. — Я только посмотрю, рыжий, не бойся. Он принялся перебирать книги и тетради ногой, чтобы рассмотреть. Одна тетрадь отлетела в лужу и мгновенно промокла. — О, а это что? — Тео поднял листок, выпавший из тетради. Авель рванулся так, что его едва удержали. Это был рисунок Рахели. — Не трогай! — выкрикнул он. — Это сестра рисовала, не смей! Тео замер. Посмотрел на рисунок, потом на Авеля. Усмешка сползла с его лица на мгновение, сменившись чем-то неуловимым. — Сестра, говоришь? — переспросил он тихо. — Маленькая? — Не твоё дело. Тео помолчал секунду, разглядывая рисунок, а потом небрежно швырнул его обратно в лужу. — Соберёшь, — цыкнул он. — Тео, ты не хочешь посмотреть, что у него в карманах? — ехидно подкинул идею его приятель. — Да что у него там может быть? — Лангер изогнул бровь, а потом отвернулся. — Пошли, парни. Мне стало скучно здесь. И компания нехотя потянулась за ним. Тот, что держал Авеля, напоследок толкнул его в спину, чтобы еврей знал своё место. Переулок опустел. Авель остался один на один с разбросанными вещами и мокрым рисунком сестры. Несколько секунд он просто стоял, пытаясь унять дрожь в руках, потом медленно опустился на корточки и начал собирать. Книги он тщательно протёр рукавом от грязи, а вот промокшие тетради похоже придётся просушить дома. Сосчитав все ручки и карандаши, он защёлкнул дипломат, засунул рисунок Рахель во внутренний карман пиджака и поплёлся к трамвайной остановке. — Авель? — голос матери вырвал его из воспоминаний. — Так ты познакомился с кем-нибудь? Рахель смотрела на него с любопытством, откусывая манник, а мама ждала ответа. Авель моргнул. — Да, — сказал он без задней мысли. — Познакомился. Мать просияла. — И кто же это? Авель вновь посмотрел в свою чашку, где плавал мятный листок. — Тео Лангер, — ответил Авель, поднимая глаза и улыбаясь так искренне, как только мог. — Мы с ним сегодня... разговаривали. Он показался мне интересным. Кажется, мы подружились. Мать всплеснула руками от радости. — Вот видишь! А ты боялся! — она встала и поцеловала его в макушку. — Я же говорила, что всё будет хорошо. Немецкие мальчики тоже могут быть хорошими друзьями. Главное — улыбаться и быть открытым. Рахель захлопала в ладоши. — У Авеля друг! У Авеля друг! Авель улыбался и кивал, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой лжи. Он допил чай, доел пирог, ещё раз улыбнулся маме и сестре. А когда ушёл в свою комнату и закрыл дверь, то прислонился к ней спиной, сполз на пол и закрыл лицо руками. «Тео Лангер, — подумал Авель. — Я тебя запомнил».