Да здравствует режим!

Авель вышел в коридор одним из последних. Он двигался вдоль стены, держась поближе к окнам. В руках он сжимал небольшую книжку в потрёпанном переплёте. Это был «Фауст», которого он стащил сегодня из библиотеки, чтобы было чем занять себя на переменах. Он и впрямь любил читать, ведь с тех пор, как он перешёл в старшие классы, книга стала для него лучшим и единственным другом. Он остановился в нише у окна, прислонился спиной к холодному подоконнику и перелистнул страницу. Вокруг гудели голоса, кто-то пробежал мимо, задев его плечом, кто-то засмеялся где-то совсем рядом. Авель не поднимал глаз — он водил взглядом по строчкам, пытаясь вникнуть в смысл, но слова не складывались в предложения и прыгали перед глазами, будто блохи. — Глядите, парни, — раздался голос где-то неподалёку. — Рыжий нашёл укромное местечко. Авель вздрогнул, но глаз не поднял. Пальцы сами собой сильнее сжали корешок книги. «Ну вот, сейчас начнётся». Авель угадал безошибочно — уже через мгновение Тео материализовался перед ним. Воротник его рубашки был всё так же расстёгнут, а тёмные волосы взъерошенно торчали в разные стороны так, будто он только что встал с постели. Во рту у него была зубочистка, которую он лениво перекатывал языком. Позади него очевидно тёрлась его свита. За несколько дней, проведённых в гимназии, Авель наконец-то узнал и их имена. Их было четверо: Курт, Франц, Йенс и Лукас. Курт был коренаст, широк в плечах и, кажется, не сильно обременён лишними размышлениями. Он любил острые шутки Лангера, да и сам был не прочь поддразнить тех, кто слабее него, а потому часто крутился в компании Тео. Волосы его были тёмными, коротко стриженными, нос крупный, а глаза — серые. Его внешность не интересовала Авеля, потому что чаще всего его взгляд был прикован к рукам парня. Кулаки у Курта были тяжёлыми, с толстыми пальцами, вечно перепачканными то ли чернилами, то ли машинным маслом. Он постоянно хрустел ими, будто они очень чесались пройтись кому-нибудь по морде. Франц был другим. Волосы у него были русые, чуть длиннее, чем у Тео, с чёлкой. Лицо — узкое, лисье, с вечно озорными глазами болотного цвета и тёмными бровями. Улыбался Франц часто, но улыбка эта была неприятной. Он постоянно вертелся, переминался с ноги на ногу, будто бы пытался встать поудобнее, чтобы увидеть побольше. Третий, Йенс, стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и в компанию, казалось, не вписывался вовсе. Высокий, даже выше Франца, но не такой нескладный. Волосы у Йенса были светлые, пепельные, гладко зачёсанные назад. Глаза — водянисто-голубые, почти прозрачные, смотрели на мир спокойно и равнодушно, как у человека, который всё уже видел и ничему не удивляется. Лицо у него было аккуратное, с резко очерченными скулами и тонкими, почти женскими губами, которые он редко разжимал. Одежда сидела на Йенсе ладно, не то что на вечно лохматом Тео или на обтрепанном Курте: тёмно-каштановый пиджак был тщательно вычищен, галстук завязан аккуратным узлом, воротничок рубашки ослепительно белел в сумраке коридора. Он не переминался с ноги на ногу, не ёрзал, не пытался привлечь к себе внимание — просто стоял, скрестив руки на груди, и с отсутствующим видом рассматривал что-то на потолке. Лукаса на месте не было, но Авеля это нисколько и не удивило. Лукас был что-то типа мальчика на побегушках у Лангера. Он никогда не появлялся в компании Тео надолго — только мелькал где-то на периферии, в коридорах, в толпе, у лестницы. Он всегда был словно бы сам по себе, но стоило Тео только захотеть что-то разузнать — и Лукас тут как тут, возникает из ниоткуда, шепчет что-то ему на ухо, кивает и исчезает. Авель всё никак не мог понять, в каком же классе учился этот парень. Он был везде и нигде одновременно, словно хорёк, шныряющий по норам в поисках наживы. Лица Лукаса Авель толком не запомнил. Оно было каким-то стёртым, невыразительным, словно Лукас специально старался не привлекать к себе внимания. Каштанового цвета вихры были обычными, нос курнос, уши оттопырены — но все эти черты тонули в общем впечатлении какой-то скользкой вертлявости. Лукас никогда не смотрел в глаза. Если он и встречался взглядом с Авелем, то только на мгновение — и тут же отводил глаза, прятал их, словно боялся, что по ним что-то прочитают. И сейчас в коридоре его не было. Что, в общем-то, ничего хорошего не значило. Если Лукас не торчит рядом со своим хозяином — значит, он где-то в другом месте. Ищет, высматривает, вынюхивает. — Чего читаем, Розенталь? — Тео протянул руку и бесцеремонно выхватил книгу из пальцев Авеля. Тот даже не успел среагировать — слишком быстро, слишком привычно было сделано это движение, словно Лангер только и делал всю жизнь, что отнимал у людей вещи. Авель поднял глаза. — Фауст, — прочитал Тео вслух, разглядывая обложку. Он чинно пролистнул несколько страниц, заляпав их грязными от чернил пальцами. — Гёте. Серьёзная литература для серьёзного мальчика. Франц и Курт хихикнули, Йенс же не повернул головы. — И как тебе? — Тео поднял брови, изображая неподдельное любопытство. — Нравится? — Нравится, — ровно ответил Авель. — Нравится, — передразнил его Тео, кривляясь. — Слышали, парни? Рыжему нравится Гёте. Наш великий немецкий поэт. Знаешь, Розенталь, а ведь Гёте, между прочим, не любил евреев. Писал что-то такое... не помню точно, но точно писал. Ты вообще знаешь, что немецкие деятели думали о твоём народе? Авель промолчал. Он смотрел на свою книгу в грязных руках Тео и считал про себя. Один, два, три, четыре... — Молчишь? — Тео шагнул ближе. — Это правильно. Молчаливые евреи — хорошие евреи. Покойники, правда, ещё лучше, но молчаливые — тоже неплохо. Авель сглотнул. — Отдай книгу. Тео остановился, застыв в холодных карих глазах одноклассника. — Что ты сказал? — переспросил он, по привычке склоняя голову набок. — Я сказал: отдай книгу, — повторил Авель. Он смотрел прямо в чёрные глаза Лангера и не отводил взгляда. — Она библиотечная. Если порвёшь — сам знаешь, какие с этим проблемы будут. Тео моргнул, а потом по его лицу разошлась нехорошая такая улыбка, предвкушающая. Он посмотрел на Авеля, как на нашкодившего щенка, который вдруг огрызнулся и показал мелкие, но острые зубки. — Ты это сейчас серьёзно, Розенталь? — переспросил он почти ласково. — Ты что, мне угрожаешь? Мне? — он ткнул себя пальцем в грудь. — Я не угрожаю, — совершенно спокойно поправил Авель, хотя внутри всё готово было взорваться. — Я предупреждаю. Книга библиотечная. Герр Ахенбах её выдал. Если с ней что-то случится, он будет спрашивать. И не у меня. — Тео, чего ты с ним нянчишься? Дай я объясню кретину всё более доходчиво, а то... — Курт приблизился, громко хрустнув пальцами, но Лангер его остановил, выставив руку в сторону. — Не трогай. Улыбка Тео потускнела, и это, кажется, привлекло внимание Йенса. Он тут же перевёл острый взгляд на Авеля. Водянистые глаза его блеснули, и в глубине их, кажется, мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или насмешку. Авель не успел разобрать. — Тео! Тео! — за углом показался Лукас. — Что? — Сюда Хофманн идёт! Лангер закатил глаза и протянул книгу обратно Авелю, но не выпустил сразу, задержал на секунду, глядя рыжему в глаза. — Подавись, — сказал он, разжимая пальцы. — Но запомни, Розенталь. Умных я не люблю. Он развернулся и, засунув руки в карманы брюк, устало побрёл по коридору. Парни зашагали за ним, но Йенс, проходя мимо Авеля, задержался на мгновение. Авель поднял на него глаза. — Интересно, — сказал он почти шёпотом. — Интересно... — и ушёл. Авель остался у окна. Конечно же, он блефовал о том, что спросят не с него. Ещё как с него! Кто бы поверил в то, что его книгу испортил бы сам Лангер? Однако это сработало. Авель не хотел знать почему, главное, что сработало. «Господи, — подумал он, — дай мне сил. Дай мне просто дотерпеть. Всего восемь месяцев. Всего восемь...» Однако следующие недели легче проходить не стали. Похоже, что Розенталь, сам того не желая, стал любимой игрушкой своих одноклассников. Но кто же был в этом виноват? Очевидно, Тео. Любые упоминания Лангера нагоняли мороз по коже. Авель начинал его ненавидеть. Он сидел на уроке математики, старательно выводя уравнения в своей тетради. Он так увлёкся, что не заметил, как Тео отпросился у учителя, поднялся с места и вялой походкой направился прочь из класса. Его не было минут пять, но когда он вернулся, почему-то зашагал до своего места странным, окольным путём. Авель, полностью сосредоточенный на уравнении, поднял голову на доску, как вдруг уловил быстрое движение, но было уже слишком поздно. Рука Тео метнулась к столу, длинные пальцы сцапали тетрадь, а через секунду Лангер уже сидел на своём месте, лениво пролистывая страницы. — Лангер! — окликнул его учитель математики. — Чем это вы заняты? — Да вот, герр Майер, — Тео продолжал листать чужую тетрадь. — У Розенталя почерк красивый. Дай, думаю, посмотрю, как надо правильно писать. Класс захихикал. Герр Майер покраснел, открыл рот, закрыл и ничего не сказал — только отвернулся к доске и продолжил объяснять решение. Авель сидел, сжимая перьевую ручку так, что она жалобно скрипела. — Лангер, — позвал Авель тихо, но твёрдо. — Верни тетрадь. Тео даже головы не повернул. Он демонстративно перевернул страницу и громко сказал: — Герр Майер, а у Розенталя тут ошибка в третьем уравнении! Вы бы объяснили ещё раз. Хотя... чему я удивляюсь? Математика — наука точная. Не для всяких там... Он не договорил, но все и так всё поняли. Несколько человек засмеялись, кто-то зашикал, призывая к тишине, а Авель почувствовал, как горят щёки. После урока он подошёл к парте Тео. Тот как раз вырывал из его тетради исписанные листы — с хрустом, с наслаждением, смакуя каждый звук рвущейся бумаги. — На, забери, — он протянул Авелю кучку измятых, вырванных страниц. — Мне чистая тетрадь нужна была. Забыл взять из дома, а у тебя вон полтетради пустой ещё. Поделился? Поделился. Не благодари. Свита хохотнула. Авель молча забрал остатки своей тетради, аккуратно сложил их вдвое и вернулся на своё место. Руки дрожали, но он не позволил себе ни слова, ни взгляда. Однако уже через неделю случилась другая пакость. Мама часто заворачивала ему с собой пару бутербродов с маслом и, если повезёт, с тонким ломтиком сыра. Ещё утром он положил мамин свёрток в дипломат, но на обеденной перемене, когда он открыл портфель, еды на месте не оказалось. Зато была дохлая мышь — такая маленькая, серая, с остекленевшими глазками и неестественно выгнутым хребтом. Авель еле сдержал рвотный рефлекс. Он стиснул губы, схватил мышь через бумажную салфетку и выбросил её в мусорное ведро в коридоре. — Чего, Розенталь, аппетит пропал? — бросил Курт из-за угла, когда Авель проходил мимо. Рядом с ним стоял Франц и, прикрывая рот, довольно скалился. Авель промолчал. На уроках немецкого, которые вёл герр Хофманн, было чуть легче — Хофманн хоть как-то пытался защитить Авеля, но его защита была жалкой и беспомощной. Он только бросал на Лангера умоляющие взгляды и приговаривал тихо: — Лангер, пожалуйста, не мешайте уроку. Тео в ответ только усмехался и продолжал своё. Однажды, когда Авель читал вслух отрывок из «Разбойников» Шиллера, Тео начал кашлять. Очевидно нарочно, чтобы перебить его чтение. Авель останавливался, ждал, начинал снова — Тео снова кашлял. Класс давился смехом. Хофманн краснел, мял в руках платок и не знал, куда девать глаза. — Лангер, может быть, вы выйдете и прополощите горло? — Зачем, герр Хофманн? — удивился Тео. — У меня просто аллергия. На рыжих. Класс взорвался хохотом. Авель закрыл книгу и отложил её, так и не дочитав. Тогда он понял, что герр Хофманн ничем не сможет ему помочь. Однажды после уроков Розенталь задержался в классе, переписывая очередную испорченную Тео тетрадь. Когда он закончил, он собрал свои вещи и зашагал в сторону кабинета Хофманна, чтобы сдать работу на проверку. Отдав тетрадь, он двинулся прямиком к выходу из гимназии, но, идя по коридору, вдруг наткнулся на фигуру у окна, которую сейчас никак не ожидал увидеть. Это был Йенс. Он стоял, прислонившись плечом к подоконнику, и смотрел на Авеля своими холодными глазами. В руках у него была книга — Авель узнал обложку. Это был его «Фауст», которого он, видимо, случайно оставил в классе на парте. — Забыл, — сказал Йенс тихо, протягивая книгу. — Тео велел выбросить, но я подумал... — он пожал плечами, — тебе ещё понадобится. Авель взял книгу, не зная, что сказать. Йенс смотрел на него спокойно, без обычной для компании Лангера насмешки. — Зачем ты это делаешь? — спросил Авель. — Что именно? — не понял Йенс. — Решил помочь. Йенс помолчал, потом едва заметно усмехнулся. — Я не помогаю. Просто не люблю, когда портят хорошие вещи. Он развернулся и совершенно молча ушёл. Авель смотрел ему вслед, сжимая в руках книгу, и чувствовал, как внутри шевелится что-то странное — недоверие пополам с благодарностью. Он не знал, что и думать о Йенсе. Тот был частью стаи, но держался особняком. Он никогда не участвовал в травле, никогда не смеялся над шутками Тео, никогда не толкал Авеля в коридоре. Он просто был наблюдателем. Иногда Авелю казалось, что Йенс смотрит на него с таким интересом, с каким смотрят энтомологи на насекомое под лупой. Что он видел в нём? Добычу? Развлечение? Или что-то другое? Авель не знал, и это незнание пугало его больше, чем предсказуемая жестокость Тео.