Да здравствует режим!

Октябрь сменился ноябрём. Дожди стали холоднее, небо — ниже и серее, а северный ветер уже пробирал до костей даже в стенах школы. Батареи наконец-то затопили, но тепло доходило до коридоров до сих пор плохо. Авель почти не спал по ночам. Он лежал в своей узкой кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове прошедшие дни. Каждый взгляд Тео будто сдирал с него кожу. Тео... Тео! Грёбаный ублюдок Лангер всё никак не мог от него отлипнуть! Авель всё ждал, когда же он ему надоест, когда же он уже оставит его в покое, но этот момент почему-то всё никак не наступал. Авель терпел, терпел и ещё раз терпел, но внутри уже зрели чёрные мысли о мести, которых он никогда в себе раньше не замечал. Ещё чуть-чуть, и он чувствовал, что набросится на Лангера с кулаками. Время от времени Авель начинал ловить себя на том, что следит за Тео так же, как и Лукас следит за ним. Авель подсознательно хотел поймать Лангера на чём-то таком, что сможет использовать против него. И знаете, всё-таки было кое-что, за что Розенталь мог уцепиться. Иногда, в пасмурные дни, он скользил глазами по лицу Тео на уроке, пытаясь прочитать, что же придурок затеет на следующей перемене, но не находил там решительно ничего интересного. Бывало, у Тео был такой взгляд, будто весь мир ему опротивел, и он тотчас желал бы сбежать с того урока, на котором сейчас находился, но всё-таки прилагал большие усилия и заставлял себя оставаться на месте. Когда же ему совсем становилось невмоготу, он отпрашивался у преподавателя и уходил в уборную. Его часто не было в кабинете подолгу, и Авель предполагал, что он просто гуляет где-то по коридорам пустой гимназии или курит под лестницей в гордом одиночестве. Больше Авель ничего необычного не замечал в Тео. С первых дней учёбы у него так и не появилось друзей-одноклассников. Ребята попросту избегали его, боясь попасть под горячую руку Лангера. Но был один человек, к которому Авель был менее всего бдителен. Йенс от случая к случаю перекидывался с ним парой-тройкой слов или помогал какими-то мелочами. Бывало, принесёт какой-нибудь перекус из столовой, если Тео испортит его обед, или подкинет новую тетрадь на парту, если у Авеля они совсем закончились. Он не переговаривался с ним и дружбы, казалось, не искал. Всё-таки, когда Лангер издевался над ним, он не заступался, а просто отводил свой скучающий взгляд куда-нибудь в сторону, чтобы казаться непричастным, и потом за это никогда не оправдывался. Авель хотел бы сказать, что Йенс, как и герр Хофманн — боится показать Тео свои клыки, но это было не так, и Авель это понимал. Йенс не боялся Лангера. Он совершенно сознательно не желал помогать Авелю с ним. Да, всё-таки он был членом стаи Тео. Так и проходили дни, пролетали недели. Жизнь плыла по течению, но Авелю это течение не очень-то нравилось, потому что он постоянно бился о камни. Заработав достаточно синяков и шрамов, он вдруг решил, что пора начать делать хоть что-нибудь, чтобы поправить своё положение в школе. — Герр Хофманн, — Авель поймал его в коридоре. — Можно мне с вами поговорить? Между уроками? Хофманн оглянулся по сторонам и быстро кивнул. — Да, да, конечно, Розенталь. Зайдите ко мне за десять минут звонка. Я буду в учительской. Авель поблагодарил его и отошёл. До звонка на урок оставалось ещё почти полчаса. Полчаса, которые ему нужно было всего лишь как-то прожить, не столкнувшись с Тео и его шайкой. Он прошёл в дальний конец коридора, где было тихо и безлюдно, прислонился к подоконнику и уставился в окно. За стеклом моросил дождь, такой же грязный и безнадёжный, как его жизнь. — Скучаешь, Розенталь? — раздалось за спиной. Авель вздрогнул и обернулся. Йенс стоял в двух шагах, засунув руки в карманы идеально вычищенных брюк, и смотрел на него абсолютно безразличными глазами. — Чего тебе? — спросил Авель настороженно. Йенс пожал плечами: — Просто проходил мимо. Увидел тебя. Чего такой кислый? — А тебе какое дело? Йенс помолчал, потом усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ. — Никакого. Просто интересно. Он постоял ещё секунду, словно раздумывая, не сказать ли что-то ещё, потом развернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился. В общем, Авеля это не побеспокоило ни на йоту. Он знал, что Йенс не стукач и не стал бы докладывать об этих их коротких разговорчиках Лангеру. От этого было на душе как-то спокойнее.

***

Учительская Хофманна встретила его приятной тишиной и запахом пыли от старых книг, лежащих на высоких стеллажах и преподавательских этажерках. Хофманн сидел за столом и кропотливо чистил линзы своих маленьких очков. — Я очень рад, что вы пришли, Розенталь. Проходите, садитесь. Авель подошёл к его столу, но стул не принял. Он остался стоять, пристально взирая на Хофманна. — Что случилось? — спросил герр, близоруко щурясь. — Вы хотели поговорить? Авель глубоко вздохнул. Слова застревали в горле, как комья земли. — Герр Хофманн, — начал он и вдруг остановился. Ему понадобилось ещё пару секунд, чтобы собраться с духом и выпалить: — Я больше не могу. Я не могу так учиться. Я не могу каждый день думать не об учёбе, а о том, как бы не попасться Тео на глаза. Я не могу, когда у меня из портфеля пропадают вещи, когда из моих тетрадей вырывают листы, когда об меня буквально вытирают ноги. Я ведь не прошу о многом, я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое. Хофманн слушал, и лицо его с каждым словом становилось всё более несчастным. — Я хочу учиться, герр Хофманн! — продолжил Авель. — Я хочу получить аттестат, я хочу уехать отсюда, я хочу... Но я не могу сосредоточиться на уроках, потому что всё время жду подвоха. Я не могу есть на переменах, потому что боюсь, что в еду что-то подсыплют. Я не могу даже в туалет выйти спокойно, потому что там меня будет ждать кто-то из компании Лангера. Он замолчал, тяжело дыша. В кабинете было тихо, только где-то за стеной мерно тикали часы. Хофманн долго смотрел на него, а потом поджал губы и потёр переносицу. — Розенталь, — сказал он наконец глухо. — Я понимаю ваши чувства. Правда понимаю. Но что я могу сделать? — Вы можете поговорить с директором! — вырвалось у Авеля. — Вы можете... вы можете заступиться за меня? Хофманн горько усмехнулся: — Заступиться? Розенталь, вы знаете, кто такой Лангер-старший? Вы знаете, что он может меня уволить одним щелчком пальцев? Вы знаете, что у меня семья? Двое детей? Жена, которая боится, что меня вышвырнут на улицу, и тогда нам нечего будет есть? Авель замолчал. Конечно же, он знал всё это, но отчаянно надеялся, что Хофманн найдёт какой-то выход, какую-то лазейку, какую-то возможность... — Я не могу, Розенталь, — повторил Хофманн тихо. — Я хочу, но не могу. Максимум, что я в силах сделать — это давать вам убежище здесь, в моей учительской. Я могу впускать вас после уроков, разрешать брать мои книги, сидеть здесь, пока все не разойдутся, но защитить вас от Лангера в коридорах... — он развёл руками. — Это выше моих сил. Авель смотрел на него и видел перед собой не учителя, не защитника, не самого Карла Хофманна, о котором столько говорил отец, — а просто маленького, затурканного человечка, который боится за свою шкуру. — Я понимаю, герр Хофманн, — вдруг просипел Авель. — Извините, что отвлёк вас. Я пойду. Он развернулся, собираясь уйти. — Розенталь, постойте, — Хофманн вдруг поднялся, поправляя пиджак. — Послушайте меня. Я знаю, вам тяжело. Я знаю, что Тео Лангер — мерзавец, каких мало. Но вы должны понять одну вещь: этот период нужно просто пережить. Он по-отцовски приобнял Авеля рукой, направляясь вместе с ним к выходу. — В жизни бывают времена, — продолжал Хофманн, — когда приходится терпеть. Когда справедливость нам недоступна, когда правда не в почёте, когда зло торжествует и наслаждается своей победой. И единственное, что можно сделать в такой момент — это просто постараться выжить. Переждать. Перетерпеть. Потому что буря всегда кончается. Всегда, Розенталь. Вопрос только в том, кто доживёт до её конца. Авель медленно поднял голову. Хофманн смотрел на него своими близорукими, навыкате глазками, и в них было столько боли, столько понимания и тоски, что у Авеля который раз защемило сердце. — Вы думаете, я не знаю, что такое терпеть? — шёпотом спросил Хофманн. — Вы думаете, мне легко каждый день ходить на работу, смотреть в глаза этим мальчишкам, которые уже сейчас чувствуют свою безнаказанность, и делать вид, что всё в порядке? Я тоже терплю, Розенталь. Я терплю, потому что у меня нет выбора. Как и у вас. Он отпустил Авеля и отступил на шаг. — Вам осталось учиться здесь всего семь месяцев, — сказал он. — Семь месяцев — и вы получите аттестат и сможете уехать. Это не такой уж большой срок, если подумать. Это всего лишь около двухсот дней. Вы можете прожить двести дней, Розенталь? — Да... Герр, Хофманн. Хофманн выдохнул и улыбнулся. — Выше нос, Авель. Вы справитесь. А пока что... — Хофманн вернулся к своему столу, выдвинул ящик и достал оттуда маленький ключик. — Вот. Это запасной ключ от моей лаборантской. Если станет совсем плохо — приходите сюда. В любое время. Здесь вы будете в безопасности... По крайней мере, пока. Авель неуверенно взял ключ. — Спасибо, герр Хофманн, — просипел он. — Не за что, Розенталь. Идите. Скоро звонок. Авель сунул ключ в карман и двинулся к двери, однако на пороге остановился и обернулся. — Герр Хофманн? — Да? — А вы правда верите, что буря кончится? Хофманн посмотрел на него долгим взглядом, а потом перевёл глаза на окно, за которым уже ливнем бил дождь. — Я не знаю, — ответил он честно. — Но если я перестану в это верить, то зачем мне тогда просыпаться по утрам? Авель кивнул и вышел. Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной и тяжело вздохнул. Он прикрыл веки, чтобы собраться с духом идти в класс, как вдруг услышал где-то в конце коридора больно знакомые шаги. Он молниеносно поднял голову и таки успел заметить маленький силуэт, скрывший за поворотом под торопливый шорох дешёвых подошв по каменному полу. Лукас. Сердце Авеля рухнуло куда-то вниз и забилось часто-часто. Если Лукас слышал... если он расскажет Тео... если Лангер узнает, что Авель жаловался, что Хофманн дал ему ключ... Ему больше никто не поможет. Никто. Авель вернулся в класс за минуту до звонка. В голове неприятно гудело от напряжения. Он сел за свою парту, пытаясь не подавать виду, что находится на грани. Пальцы дрожали. Он спрятал их под парту, сжал в кулаки, но дрожь не проходила — она поднималась выше, по рукам, к плечам, к горлу. Звонок прозвенел, как удар хлыста по рёбрам. Класс зашевелился, захлопал крышками парт, зашаркал ногами — все вставали, чтобы поприветствовать входящего учителя. Авель поднялся вместе со всеми, краем глаза наблюдая, как открывается дверь, как в класс входит учитель истории, как ученики вытягиваются по струнке... И вдруг почувствовал прикосновение к плечу. Тео как всегда запоздало вставал к своему месту. — Поговорим после уроков, Розенталь, — прошептал Тео ему на ухо. Голос его был мягким, сладким, и от этой сладости по спине Авеля пробежал холодок. Он не обернулся. Только сглотнул и замер, глядя прямо перед собой. — Садитесь, дети, — сказал герр Бауэр, и класс опустился. Авель сел. Руки его больше не дрожали — они стали ледяными и совершенно неподвижными, словно чужие.

***

Когда прозвенел последний звонок, Авель собирался медленно. Очень медленно. Он надеялся, что если задержаться, Тео и его компания уйдут, потеряют терпение, разойдутся по домам. Он складывал книги в дипломат тщательно, аккуратно, с какой-то отчаянной обстоятельностью, будто от этого зависела его жизнь. Класс опустел. Авель поднялся, подобрал портфель в руку и направился к выходу. В гардеробе было шумно и тесно — ученики толкались, надевали пальто и куртки, перекрикивались через головы. Авель пробрался к вешалке, снял свою куртку, натянул её, а затем вытащил из кармана кепку-восьмиклинку. Он надел её, надвинул поглубже, пряча рыжие волосы, и повернулся к выходу. Ещё чуть-чуть и свобода. Только бы выйти из гимназии, а дальше остаётся только бежать, бежать! Драпать, не оглядываясь назад! Но счастливым планам не суждено было сбыться. Только он зашагал к выходу, на него налетел Тео. Он возник из толпы внезапно, как чёрт из табакерки, и прежде чем Авель успел отшатнуться, обхватил его плечи — так по-дружески, почти нежно. — Розенталь! — воскликнул он громко, так, чтобы слышали все вокруг. — Дружище! А мы тебя ждём. Пошли, проводим до дома, поболтаем по дороге. Авель дёрнулся, пытаясь высвободиться, но хватка у Тео была железной. Пальцы впились в плечо сквозь ткань куртки, и стало понятно: это не приглашение. Это приказ. — Пошли, — повторил Тео и, не отпуская плеча, повлёк Авеля к выходу. Свита двинулась следом. Курт тяжело топал позади, Франц семенил сбоку. Йенс шёл чуть поодаль, засунув руки в карманы своего пальто, и опять смотрел куда-то в сторону. Лукаса как обычно не было видно. Они вышли из школы. Ноябрьский ветер ударил в лицо. Тео всё не отпускал Авеля — вёл его, как псину за ошейник, прижимая к себе и что-то насвистывая. — Сворачиваем, — сказал он, когда они дошли до угла. — Не хочу, — сказал Авель, останавливаясь. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо. Тео остановился тоже. Повернул голову, посмотрел на Авеля. — Не хочешь? — переспросил он. — А кто тебя спрашивает, Розенталь? Он дёрнул плечо, увлекая Авеля в переулок. Франц и Курт хихикнули, потирая руки. Йенс остался на шухере. Переулок обдал их запахом сырости, гниющих листьев и кошачьей мочи. Тео наконец отпустил Авеля, отступил на шаг и оглядел его с ног до головы. — Ну что, Розенталь, — сказал он, вытаскивая из кармана мятую пачку сигарет. — Поговорим? — О чём? — рыжий перевёл глаза на Курта. — О-о-о, — протянул Тео, щёлкая зажигалкой и прикуривая. — О многом. Например, о том, как ты бегаешь жаловаться нашему дорогому герру Хофманну. Как плачешься ему в жилетку, какой я плохой, какой я злой, как тяжело тебе, бедному еврейчику, учиться в приличной немецкой гимназии. Он выпустил струю дыма прямо в лицо Авелю. Авель задержал дыхание. — Я не жаловался, — нахмурившись, бросил он. — Не жаловался? — Тео поднял брови. — А что же ты тогда делал в лаборантской с герром Хофманном? Любовью занимался? Франц гадко хохотнул. — Я просто... — начал Авель. — Заткнись, — оборвал его Тео. — Я не хочу слушать твои оправдания. Ты меня разочаровал, Авель. Я к тебе по-хорошему, по-дружески, а ты... — он покачал головой с притворным сожалением. — Нехорошо. Не по-товарищески. Он протянул пачку Авелю. — На. Кури. — Я не курю, — ответил Авель. — Я не спрашиваю, куришь ты или нет, — терпеливо объяснил ему Тео, как объясняют слабоумному. — Я говорю: кури. Но Авель молча смотрел на пачку, на бледные пальцы Тео, на сигареты, торчащие из мятой бумаги. — Ну? — Не умею. — Тогда позволь мне научить тебя, дружище, — Тео толкнул его к стене и сам шагнул вперёд, почти вплотную, чтобы одноклассник не смог убежать. — Лучше не сопротивляйся, Авель, — он улыбнулся. — Иначе будет хуже. — Намного хуже, — повторил сзади Курт, демонстративно разминая плечи. — Открой-ка рот, приятель. Авель стиснул зубы. Он ненавидел запах этого дешёвого курева. Тео медленно перевёл свою ладонь ему на шею. — Рот. Большой палец Тео надавил на кадык, но Авель ещё держался, сильнее прикусывая язык, чтобы не пройтись Лангеру по морде. Он был уверен, что если бы они дрались один на один, то он смог бы его уложить, но учитывая, что здесь были Франц и Курт, а помощи ждать не от кого, надеяться на честную драку было глупо. — Какой упрямый, — Тео вздохнул, сунул сигарету себе в рот, затянулся, а затем взял да и выпустил весь дым Авелю в лицо. Розенталь закашлялся, непроизвольно разжимая зубы, и в ту же секунду Лангер, воспользовавшись моментом, засунул ему в рот сигарету. — Кури, — сказал Тео. — Это же «Juno». Лучшие сигареты для лучших друзей. Авель стоял, не зная, что делать. Сигарета во рту горчила, дым щипал глаза. — Кури, я сказал, — Тео приблизил своё лицо вплотную. Между их губами оставалось не более, чем пятнадцать сантиметров. Чёрные глаза его прожигали Авеля без всякого выражения. — Или я помогу тебе затянуться. У меня это хорошо получается. Авель затянулся. Горло обожгло, в лёгкие ворвался едкий, горький дым, и он закашлялся так, что глаза заслезились сами собой. — Молодец, — похвалил Тео. — Давай ещё. Авель затянулся снова, и снова закашлялся — теперь уже не останавливаясь, трясясь всем телом и чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Слабак, — констатировал Франц с презрением. — Одну затяжку сделать не может. — Ничего, научится, — Тео достал ещё одну сигарету, прикурил и сунул Авелю вместо первой. — Давай, Розенталь. Мы же друзья. Друзья всё делят пополам. И сигареты тоже. Это продолжалось на протяжении десяти минут. Авель курил. Одну за другой. Горло саднило, голова кружилась, перед глазами уже плыли круги. Всё внутри переворачивалось, когда к горлу подкатывала желчь, но он держался — стискивал зубы, затягивался, глотал дым, снова затягивался. — Ты чего так побледнел? — Тео похлопал его по щеке. — Расслабься. Это же весело. Мы с тобой, Авель. Ты теперь свой. Авель молчал. Он боялся открыть рот — боялся, что его вывернет прямо здесь, при всех. — Ладно, — Тео посмотрел на пустую пачку в своих руках. — На сегодня хватит. Он повернулся к своим. — Пошли, парни. Тут больше нечего ловить. — А может... — Курт поднял руку, жестом спрашивая у Тео разрешения заехать Розенталю напоследок кулаком по затылку. — Нет. — Нет? — Ты не слышал, что я сказал? — Лангер угрожающе зыркнул на него. — Он теперь свой. Больше... его не трогайте. Курт озадаченно заломил брови и переглянулся с оживившимся Францем, но Тео уже зашагал прочь. — Бывай, Розенталь, — бросил он, не оборачиваясь. — Удачи добраться до дома! И компания исчезла из переулка. Авель стоял, прислонившись к стене и цепляясь за неровные выступы рыхлых кирпичей. Кажется, ему никогда до этого не было так плохо. Он сделал шаг — и его тут же вывернуло прямо на грязную брусчатку. Он стоял на коленях в луже, пока его желудок насильно опустошал себя болезненными спазмами, и чувствовал, как по щекам текут слёзы — то ли от боли, то ли от унижения, то ли от всего сразу. Руки дрожали, колени дрожали, всё тело дрожало мелкой противной дрожью. Когда спазмы наконец прекратились, он кое-как поднялся. Вытер рот рукавом, поправил съехавшую набок кепку, подобрал портфель и, пошатываясь, побрёл к выходу из переулка. Дорога домой заняла вечность. Он шёл, тщетно хватаясь за стены домов и останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы перевести дух. Горло жгло до боли, во рту стоял мерзкий привкус табака и рвоты. Прохожие косились на него, но никто не остановился, не спросил, не помог... Когда он наконец-то добрался до квартиры, попал ключом в замочную скважину не сразу. Картинка перед глазами разъезжалась так, будто он в одиночку опустошил винный погреб. В конце концов, пробравшись в прихожую, Авель чуть не рухнул на пол. — Авель? — голос матери донёсся из кухни. — Ты почему так поздно? Он не ответил. С большим трудом разувшись и стянув с себя куртку, он закинул её на крючок. В зеркале прихожей мелькнуло его отражение — он остановился, чтобы как следует рассмотреть, что же мерзавец Лангер сегодня сотворил с ним. — Авель? — мать вышла в коридор, вытирая руки о фартук, и замерла. — Господи, что с тобой? Ты бледный как смерть! И вправду, кожа Авеля была белее мела, с такой мраморной, нездоровой сеткой на ней, а глаза и нос — мокрые и красные. — Я... в порядке, мам, — голос сорвался на хрип, и он откашлялся. — Прости... приболел, кажется... — Да от тебя разит! — мать приблизилась, принюхалась, и лицо её тут же исказилось злостью и беспокойством. — Табаком пахнет! Ты курил?! — Нет, мама, — Авель отступил на шаг. — Я стоял рядом с ребятами, они курили, а я... я просто рядом стоял, поэтому и пахнет. — Боже, тебя что, стошнило? — не отставала мать, рассматривая грязную одежду сына. — Да, я... в столовой чем-то отравился, — просипел рыжий. — Там сегодня давали... что-то несвежее. Мать посмотрела на него суровым, пристальным взглядом, но Авель просто вытер, стоявшие в глазах слёзы рукавом ещё раз. Рут вздохнула и покачала головой. — Иди умойся, — сказала она устало. — Я суп согрею. Поешь, легче станет. — Я не хочу есть. Можно... я просто прилягу, мам? Она помолчала, потом кивнула: — Иди. Я потом зайду, проверю. Авель медленно зашагал в свою комнату, но когда почти дошёл, из-за угла на него выпрыгнула Рахель. — Бу! — она засмеялась. — Испугался? Однако брат лишь молча пригладил её по голове и в то же мгновение спрятался в своей комнате. — Авель? — Рахель осталась за дверью. Запершись в комнате, Авель прислонился к двери спиной и сполз по ней на пол. Он делал так почти каждый день в попытках прийти в себя после трудного дня. Но этот день... был хуже всех предыдущих. Он обхватил колени руками и уткнулся лицом в них. Плечи затряслись. Он зажимал рот ладонью, чтобы Рахель не услышала, и плакал — так беззвучно, отчаянно и горько, как не плакал уже много лет. Он плакал от унижения, от бессилия, от тоски по нормальной жизни, где не нужно было бояться каждого шороха. Он плакал от того, что даже здесь, в своей комнате, в единственном безопасном месте, он не чувствовал себя в безопасности. «Господи, — думал он сквозь слёзы, — за что мне всё это? Чем я это заслужил?» Ответа не было.