Да здравствует режим!

Авель вышел из кабинета физики, не чувствуя под собой ног. В висках неприятно стучало после длинного учебного дня. Одноклассники двинулись к гардеробу, но Авель зашагал в противоположную сторону. Уборка после уроков. Ему предстояло провести ещё час в гимназии, чтобы убрать последствия глупого разговора с Лангером. — Розенталь! Авель вздрогнул и обернулся. По коридору семенил герр Хофманн, держа в руках стопку книг. — Розенталь, хорошо, что я вас встретил, — запыхавшись, проговорил он. — Я как раз искал вас. Помните, я просил сдать старые формуляры в библиотеку? Авель моргнул, прогоняя наваждение. Формуляры. Да, Хофманн просил его вчера занести какие-то бумаги в библиотеку, но из-за всей этой суматохи с химией он совершенно забыл. — Извините, герр Хофманн, — сказал он. — Совсем вылетело из головы. Сейчас занесу. — Не сейчас, — Хофманн оглянулся по сторонам и понизил голос. — Пойдёмте ко мне в кабинет. Я их как раз там оставил. Заодно поговорим. Авель кивнул и последовал за ним. Они прошли по пустому коридору, свернули в боковую галерею, где всегда было холоднее и темнее, чем в остальной школе, и наконец добрались до учительской Хофманна. Герр Хофманн закрыл дверь, прошёл к своему столу, заваленному бумагами, и жестом пригласил Авеля сесть. — Как дела, Розенталь? — спросил он, присев. — Я давно хотел с вами поболтать, но всё как-то не получалось. Выглядите вы... неважно. Авель пожал плечами. — Всё нормально, герр Хофманн. — Нормально? Я слышал, что произошло на химии. — Пустяки. — Что ж, я очень рад это слышать. Но я всё же хотел спросить о Лангере. Тео... он продолжает вас доставать? Авель замер. Сказать правду? Сказать, что он уже почти два месяца терпит унижения, что они с Йенсом вместе строят планы мести на Лангера? Сказать, что Авель сам стал совсем не тем тихим мальчиком, которым пришёл в эту гимназию в октябре? — Всё в порядке, герр Хофманн, — безразлично ответил рыжий. — Я справляюсь. — Вы справляетесь, — эхом повторил Хофманн. — Я рад. Я горжусь вами. — Спасибо. Хофманн посмотрел на своего подопечного долгим, изучающим взглядом. — Берегите себя, — сказал он наконец. — Это всё, что я хотел сказать. Теперь можете идти. Авель кивнул. Он взял со стола стопку формуляров, которые Хофманн для него приготовил, и поднялся. — Спасибо, герр Хофманн. — Идите, Розенталь. И удачи вам с уборкой сегодня. — Это точно... Авель вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь. Он глубоко вздохнул. «Сейчас нужно идти в лабораторию, — утомлённо фыркнул он. — И убираться». И Авель зашагал по коридору. В голове вертелось одно: Тео не придёт. Не царское это дело — убираться да ещё и вместе с каким-то евреем. Он наверняка найдёт способ отвертеться, прикинется больным или просто проигнорирует наказание. Авель даже обрадовался этой мысли. Если Тео не придёт, он быстро сделает всю работу сам и пойдёт домой. Он свернул в коридор, ведущий к лаборатории, и вдруг замедлил шаг. Дверь кабинета заместителя директора была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на палец, но из щели пробивался свет и доносились голоса. Вернее, голос. Злой такой, пробирающий до мозга костей голос. — ...сколько можно, я тебя спрашиваю?! Голос принадлежал заместителю директора. Авель слышал его всего несколько раз, но запомнил хорошо: холодный, властный баритон, от которого у подчинённых подгибались колени. Розенталь сделал шаг ближе. Ещё один. Осторожно, стараясь не скрипнуть подошвами, он приблизился к двери и заглянул в щель. Внутри, напротив двери, висело большое зеркало в тяжёлой дубовой раме. Через него Авель мог разглядеть почти весь кабинет. У стола, заваленного бумагами, стоял герр Лангер — высокий, широкоплечий, с тёмными, как у Тео, волосами, но аккуратно уложенными назад. На нём был дорогой костюм графитового цвета, белоснежная рубашка, галстук. Перед ним, сгорбившись, стоял Тео. Он был без пиджака, рубашка мятая, волосы взлохмачены. Руки он держал за спиной и смотрел в пол. — Пятеро, Тео! — орал Герман, расхаживая перед братом. — ПЯТЕРО учителей за месяц! Ты в курсе, что математик вообще требовал твоего исключения? А химик, этот старый пень... он мне чуть ли не в лицо сказал, что твоё присутствие в лаборатории — угроза для остальных учеников! — Я не... — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Герман так, что, казалось, стены задрожали. — Когда я говорю — ты молчишь, понял, урод? Тео промолчал. Только сглотнул и ещё ниже опустил голову. — Что ты вообще из себя представляешь? — продолжил Герман, подходя почти вплотную. — Оглянись вокруг. Ты же пустое место. Ни ума, чтобы сдать простейший зачёт без шпаргалок, ни таланта, чтобы хоть в чём-то быть первым по обыкновенному праву, а не по праву сильного. У тебя даже хребта нет, чтобы признать свои косяки. Ты только и умеешь, что бегать за школу, дымить там этими дешёвыми сигаретами и строить из себя крутого. Боже, какой же бесхребетный урод! Он вдруг размахнулся и со всей силы ударил Тео по щеке. Звук пощёчины прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Авель вздрогнул, чуть не выдав себя. Тео покачнулся, но устоял. Он снова поднял голову. Щека его горела красным, но он не издал ни звука. — Я спрашиваю: ты хоть понимаешь, как ты меня позоришь? — Герман схватил его за подбородок. — Я тут горбачусь, из штанов выпрыгиваю, чтобы у отца всё было хорошо, чтобы гимназия работала, чтобы у нас было имя, положение, деньги... А ты? Ты просто ходячая катастрофа! Он ударил снова. На этот раз сильнее. Тео отшатнулся на несколько шагов, но затем снова покорно вернулся на место. — Папочка, папочка, — передразнил Герман, кривляясь. — Тео обидели, Тео хочет кушать, Тео нужна новая игрушка! Да ты посмотри на себя! Ты же ничтожество! Без меня и отца ты бы сдох на улице, понял? Без наших денег ты бы уже давно работал на фабрике или в подворотне кому-нибудь отсасывал за еду! Тео прикусил губу. Он даже не пытался спорить. — Молчишь? Правильно, молчи. А ещё запомни, Тео: если ты ещё раз опозоришь меня перед учителями, если ещё одна жалоба на тебя придёт... я тебя собственными руками придушу. Прямо здесь, в этом кабинете. И никто слова не скажет, потому что все знают, какой ты кусок дерьма. Он отступил на шаг, поправил галстук, одёрнул пиджак. Лицо его снова стало холодным и равнодушным. — А теперь пошёл вон с глаз моих. И чтобы я тебя сегодня больше не видел. Тео не шелохнулся. Он стоял и пусто смотрел куда-то в пол. — Я сказал — ПОШЁЛ ВОН! — заорал Герман, и в его руке мелькнуло что-то тяжёлое — то ли пресс-папье, то ли пепельница. Тео дёрнулся и выскочил за дверь. Авель едва успел отпрянуть и вжаться в стену за углом. Он дождался, пока шаги Тео стихли вдали, и только тогда выдохнул. Сердце колотилось больнее, чем обычно. Руки почему-то дрожали. Авель нахмурился. Тео, который всегда казался ему таким неуязвимым и безнаказанным, минуту назад просто стоял перед братом и терпел пощёчины, унижения, оскорбления. И не сопротивлялся. Розенталь постоял ещё минуту, приходя в себя, потом заставил себя отлепиться от стены и пойти дальше. Сначала нужно было в библиотеку, затем — в лабораторию. Нужно было срочно чем-то занять руки, чтобы не думать. Когда Авель зашёл в лабораторию после библиотеки, там было пусто, тихо и пахло спиртом. Он включил свет, достал из учительского шкафа ведро, набрал в него воды, нашёл тряпку и щётку и принялся за работу. Тео, конечно же, не пришёл. Авель даже не удивился. Он яростно тёр пол, смывая грязные следы чужих подошв, и думал. Не мог не думать. Он думал о том, что только что увидел. О герре Лангере, замахивающемся на брата, и о самом Тео, стоящем с опущенной головой. Мысли путались. С одной стороны, он ненавидел Тео. Всей душой, каждой клеточкой своего тела. За месяцы унижений, за сигареты в переулке, за маму, за Рахель, за каждый плевок в свою сторону. Тео заслужил всё, что получил. И даже больше. Но с другой стороны... Авель вспомнил план Йенса. Йенс хотел рассорить Тео с братом, заставить Германа перестать его прикрывать. А сейчас, совершенно случайно, Авель увидел, что эта ссора уже произошла. Сама собой, без их участия. Герман был в бешенстве, унижал Тео, бил его, угрожал убийством. «Значит, план уже не нужен? — подумал Авель. — Мы добились того, чего хотели?» Он отставил щётку и замер, глядя на грязную воду в ведре. «А чего я хотел? — спросил он себя. — Разве я хотел, чтобы Лангеру угрожали исключением?» Не совсем. Авель всего лишь хотел, чтобы Тео перестал быть для него проблемой, чтобы он отстал от него раз и навсегда. Он мстил лишь с этой целью. Но сейчас, когда он увидел, как герр Лангер отсчитывает Тео, как тот молча стоит и тупо терпит, потому что боится, Авелю стало не по себе. «Какая разница? — попытался он убедить себя. — Тео — ублюдок. Он заслужил это, в конце концов. А я... я всего лишь хочу, чтобы он оставил меня в покое». Он снова взялся за щётку и принялся тереть пол с удвоенной силой. Через четверть часа Авель покончил с полом — теперь нужно было вылить грязную воду и прополоскать тряпки. Он поднял ведро со шваброй и направился в туалет в конце коридора. В школе было тихо, лишь один ветер шумел за окнами. Авель шёл по пустому коридору, и мысли его снова возвращались к Тео. «Интересно, где он сейчас? — дурацкие мысли так и лезли в голову. — Домой пошёл? Или бродит где-то по школе?» Он подошёл к двери туалета и уже собрался толкнуть её, как вдруг застыл. Из-за двери доносился шум воды. Кто-то открыл кран на полную мощность, и вода гулко била о раковину. Но сквозь этот шум пробивался ещё один звук. Кто-то плакал. Нет, не плакал — скулил. Тихо, жалобно, как побитая собака. Авель поставил ведро на пол. «Не лезь, — сказал он себе. — Это не твоё дело. Иди вылей воду и уходи». Но ноги не послушались. Ещё пару мгновений он стоял, слушая шум воды за дверью и тихие всхлипы, от которых по коже бежали мурашки. Авель глубоко вздохнул, собрался с мыслями, толкнул дверь и замер. У раковины, вцепившись в её края побелевшими пальцами, стоял Тео. Вода лилась из-под крана, разбрызгиваясь во все стороны, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на своё отражение в зеркале и плакал. По лицу его градом катились слёзы, смешиваясь с водой и кровью. Кровь была везде. На его лице, на рубашке, на руках. Рукава были закатаны, и Авель увидел то, от чего у него внутри похолодело. Руки Тео от запястий до локтей были исполосованы порезами. Старыми, зажившими, и новыми, свежими, из которых ещё сочилась кровь. Один порез, самый глубокий, около запястья, кровоточил так сильно, что кровь капала на пол, смешиваясь с водой и растекаясь розовыми ручейками. В правой руке Тео сжимал перочинный нож, лезвие которого тоже было в крови. Они встретились взглядами в зеркале. Брюнет замер. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но лицо уже исказилось в гримасе животного ужаса. — Ты... — прошептал Тео, и голос его охрип. — Ты... как ты... Он тут же попытался убрать слёзы с лица рукой, но лишь размазал кровь пальцами по щеке. Авель сделал шаг назад. В голове было пусто. Мысли разбегались, не желая собираться в связное целое. Он не мог понять, как всё это получилось. Как Тео, его враг, его мучитель, мог стоять здесь, в грязном школьном туалете, плакать, скулить и резать себя ножом? — Розенталь, стой! — вдруг закричал Тео. — Не смей уходить! Подожди! Но Авель уже развернулся и бросился наутёк. Он драпал по коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь, задевая стены плечами. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стучала горячая кровь. — Если расскажешь кому-нибудь, я тебя убью! — донесся крик Тео вслед. — Слышишь, Розенталь?! УБЬЮ! Авель влетел в лабораторию, схватил свой портфель и выскочил обратно. Он бежал к гардеробной, не чувствуя ног, не видя ничего вокруг. В раздевалке он на автомате схватил свою куртку, наспех натянул её на себя и вылетел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, а ветер продул тело под расстёгнутой курткой. Авель бежал, не останавливаясь, пока не оказался за углом, в каком-то тёмном переулке. Там он остановился, прислонился спиной к грязной кирпичной стене и сполз по ней вниз. Дыхание вырывалось из груди с хрипом, а сердце билось так, будто сейчас разорвётся на части. — Господи, — прошептал Авель, закрывая лицо руками. — Господи, что это было? Он сидел на земле, вздрагивая всем телом, и не мог понять, как теперь ему жить дальше с тем, что он только что увидел.