Да здравствует режим!

Воскресенье наступило серое и хмурое, как и все предыдущие дни этого бесконечного ноября. Сегодня пошёл первый снег. За окном резкий ветер, пришедший с Изара, бесцеремонно завывал в узких переулках старого города, швыряя пригоршни колючей белой крупы в стёкла. Авель в эту ночь почти не спал. Глаза слипались, тело ломило от усталости, но стоило закрыть веки, он снова вспоминал его. Его лицо, его руки, его голос. Он прокручивал два последних месяца у себя в голове раз за разом, всё пытаясь прочесть, проанализировать, в конце концов понять эмоции и поведение Лангера. Ничего не выходило. Образ Тео был настолько теперь противоречив, что не поддавался его анализу. Авель перевернулся на бок, поджал колени к груди и закрыл глаза, силясь перестать думать. Не помогало. — Авель! Авель вздрогнул и резко сел на кровати, испуганно озираясь. Рядом с постелью появилась Рахель, сжимая в руках потрёпанную коробку с цветными карандашами и альбом для рисования. — Авель, что с тобой? — спросила она, склонив голову набок. — Ты заболел? — Нет, — Авель откашлялся. — Нет, я просто... не выспался. — А почему? — Потому что не спал. Этот ответ, кажется, удовлетворил Рахель. Она кивнула и бесцеремонно забралась к нему на кровать, усаживаясь рядом. — Авель, пойдём рисовать! — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Ты обещал! Ещё в прошлое воскресенье обещал научить меня рисовать лисичку. А сам всё лежишь и лежишь. — Рахель, я устал, — попытался отмахнуться Авель. — Давай в другой раз. — Нет, в другой раз ты опять скажешь «в другой раз»! — сестра надула губы. — Ты всегда так говоришь. А я хочу сейчас. Пойдём, Авель! Ну пойдём! Она дёргала его за рукав домашней рубахи, и в глазах её было столько искреннего, детского нетерпения, что Авель вдруг почувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Ладно, — сказал он, сам удивляясь своему согласию. — Ладно, Рахель. Пошли рисовать. Она взвизгнула от радости, спрыгнула с кровати и потащила его за руку на кухню. Авель уселся за стол, Рахель пристроилась рядом, высыпала карандаши из коробки и раскрыла альбом на чистой странице. — Рисуй! — улыбнулась она, протягивая брату простой карандаш. Авель взял его и некоторое время сидел неподвижно, глядя на белый лист, как бы не зная, с чего начать. — Лисичку, Авель, лисичку! — Да, да... Рука опустилась на лист, и парень принялся рисовать маленькую лису с пушистым хвостом, острыми ушами и хитрыми глазами. — Красиво, — выдохнула Рахель, когда лиса на бумаге обрела очертания. — Я тоже так хочу! Она схватила карандаш и принялась старательно выводить свою лису с другого конца листа. Получалось криво, коряво, но в каждой линии чувствовалось такое усердие, что Авель невольно улыбнулся. — У тебя хвост слишком большой, — заметил он. — Лисы должны быть с большими хвостами! — возразила сестрёнка. — Чтобы укрываться от холода зимой! — Ну, звучит логично. Когда Рахель дорисовала свою лису, она быстро раскрасила её оранжевым карандашом. — Авель, красиво? — Да, очень. Но она приложила пальчик к подбородку и задумчиво уставилась на рисунок. — Что такое? — Авель, — прошептала она, — лисичке нужен друг. — Друг? Какой друг? — Не знаю, — Рахель наморщила лоб, размышляя. — Собачка! Моей лисичке нужна собака! И прежде чем Авель успел что-то сказать, она схватила коричневый карандаш и принялась рисовать рядом с лисой собаку. Получился какой-то взбалмошный, но до боли простодушный пёс, сидящий рядом с рыжим лисом. — Но собаки и лисы не дружат, Рахель, — возразил брат, глядя на рисунок. — Они ведь враги. Собаки охотятся на лис. — А эти дружат! — твёрдо заявила Рахель, продолжая раскрашивать своего пса. — Смотри, Авель. Пёсик может быть злым снаружи, если его не знать, но на самом деле он добрый внутри. Моя лиса его совсем не боится! Авель вновь посмотрел на рисунок сестры и почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. — Рахель, — спросил он тихо. — А почему пёс злой? — Потому что его никто не гладит. Его, наверное, хозяин обижает. Или другие собаки. Вот он и кусается. Но если его погладить, он сразу перестанет. — Ты так думаешь? — Конечно! — она подняла на него свои огромные карие глаза. — Все, кто кусается, просто хотят, чтобы их любили. Мама так говорит. Авель понурил голову, пусто глядя на рисунок сестры. Лис и пёс сидели рядом. Они оба были такие маленькие, такие незначительные и такие беззащитные. Он провёл кончиком пальца по кособокому силуэту собаки. «Все, кто кусается, просто хотят, чтобы их любили», — отозвались эхом слова Рахели в голове. Неужели и Тео мог быть вот таким вот псом? Тем, кого хозяин обижал так долго, что единственным способом общения для него стал оскал? — А если пёс уже забыл, как это — когда его гладят? — вдруг спросил Авель, не глядя на сестру. — Если он так привык кусаться, что укусит даже ту руку, которая принесёт ему еду? Рахель замолчала, серьёзно обдумывая его слова. Она склонила голову, и пара рыжих завитков упала ей на лицо, почти касаясь рисунка. — Тогда нужно просто посидеть с ним рядом, — произнесла она. — Не протягивать руку сразу, чтобы он не испугался. Нужно просто подождать, пока он сам не учует, что ты не пахнешь злом. Мама говорит, что терпение — это тоже форма любви. — А если... если он укусит до крови? — прошептал он, и этот вопрос был адресован уже не сестре, а самому себе. Рахель пожала плечами с той пугающей и удивительной простотой, которая бывает только у детей, ещё не знающих настоящей боли. — Укус быстро заживёт, а пёсик поймёт, что ты не бросишь его, несмотря ни на что, и тогда он точно захочет с тобой дружить! Она снова потянулась к листку и пририсовала над лисичкой маленькое, неровное солнышко, а над псом — голубое пушистое облако. — Посмотри, — улыбнулась она. — Теперь им тепло и весело вместе! Авель снова посмотрел на рисунок сестры, и ему вдруг стало невыносимо стыдно за свою слабость, за желание сбежать и спрятаться от «оскала» Тео. Если маленькая Рахель верила в исцеление через терпение, то имел ли он право сдаваться? — Ты права, — выдохнул он. — Наверное, я просто возьму с собой побольше пластырей. На всякий случай. — Угу, — она не совсем поняла брата, но вдаваться в подробности не стала. — Эй, Рахель, — вдруг сказал он, — а можно я заберу этот рисунок? — Зачем? — Просто... — рыжий замялся. — Он мне нравится. Хочу повесить у себя в комнате. Сестрёнка расцвела. — Конечно, забирай! — она вырвала лист из альбома и торжественно вручила брату. — Это тебе подарок! За то, что научил меня рисовать лисичку! Авель взял рисунок, аккуратно сложил его и, улыбнувшись, спрятал в карман. Пускай теперь это будет его личным напоминанием о том, что за каждым оскалом прячется просьба «погладь меня».

***

Когда он шагал в гимназию, тонкий слой снега хрустел под ногами. Авель шёл медленно, но не от страха — он просто собирался с мыслями. В голове он всё прокручивал возможные варианты разговора, слова, которые скажет, взгляд, который покажет. Он не знал, правильно ли поступает. Мать учила его держаться подальше от неприятностей, отец — не лезть на рожон, а Йенс... Йенс наверняка сказал бы, что это глупость и слабость. Но Авель чувствовал: если он промолчит, если сделает вид, что ничего не видел, — это будет хуже любой глупости. В гимназию он вошёл за пятнадцать минут до первого звонка. Гардероб уже гудел — гимназисты толкались, сдавали верхнюю одежду, переговаривались, смеялись. Авель пробрался к вешалке, повесил куртку, спрятал кепку в рукав и уже собрался идти в класс, когда краем глаза заметил знакомую фигуру. Тео стоял напротив выхода из гардероба, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах брюк, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, тёмные волосы взлохмачены, а под глазами — тёмные круги. Он выглядел так, будто тоже не спал в этот выходной. Их взгляды встретились. Тео медленно кивнул в сторону. Авель понял без слов, что это приказ следовать за ним. Лангер тут же развернулся и направился вглубь коридора. В груди у рыжего похолодело, но он заставил себя сделать шаг. Он пошёл за Тео, стараясь не отставать, но и не подходить слишком близко. Они прошли почти всю гимназию — мимо кабинета директора, мимо классов, мимо библиотеки. Тео двигался быстро, но не оглядывался. Он словно знал, что Авель идёт за ним. В самом конце коридора, там, где почти никто не ходил в это время, была лестница, ведущая на второй этаж. Тео скрылся под ней, и Авель юркнул следом. Здесь было темно и тесновато. Пахло пылью, сыростью, а свет практически не проникал. Розенталь сделал ещё один шаг вперёд и в ту же секунду был пойман за воротник и с силой вжат в стену. — Слушай сюда, рыжий, — прошипел Тео, приближая своё лицо вплотную. — То, что ты видел в субботу... этого не было. Ты ничего не видел, понял? Авель промолчал, глядя ему в глаза. — Я спрашиваю: ты понял?! — Лангер тряхнул его за воротник. — Если ты кому-нибудь расскажешь — хоть Йенсу, хоть своему Хофманну, хоть мамочке своей, — я тебя уничтожу! Заживо похороню, полукровка! Авель безмолвно глянул на одноклассника и вдруг почувствовал, как весь его страх перед этим человеком отступает. — Ну и что? Тео замер. — Что — «что»? — Что ты сделаешь? — повторил Авель. — Превратишь мою жизнь в ад? Заставишь страдать? Что ж, поздравляю, Лангер, ты уже давно всё это сделал. И что? Я всё ещё здесь. Тео посмотрел на него дико, будто не веря своим ушам. — Ты что, думаешь, я шучу? — Я думаю, что ты ничего мне не сделаешь, — безразлично ответил Розенталь. — Потому что если ты меня тронешь, я пойду и расскажу всё твоему брату. Не думаю, что герру Лангеру очень понравится то, что его младший брат режет себе руки. Брюнет побелел. Пальцы его, сжимавшие воротник Авеля, ослабли. — Заткнись, полукровка, — прошептал он. — Заткнись, слышишь? — Нет. Теперь моё время говорить, Лангер, — он качнул головой. — Во-первых, у меня есть имя. Я не «полукровка», не «еврей», не «рыжий». Меня зовут Авель. Авель Розенталь. Тео сглотнул, глядя на него широкими глазами. — Во-вторых, — продолжил Авель, — убери от меня свои руки. Одноклассник отдёрнул руки так, будто обжёгся. — В-третьих, — парень выпрямился и поправил сбившийся воротник, — хватит строить из себя невесть что, Лангер. Возможно, других ты всё ещё можешь обмануть, но не меня. Теперь я вижу, насколько ты жалок. Ты ничем не лучше меня. Ты — хуже. И на этом под лестницей повисла грузная тишина. Тео стоял неподвижно. Лица его было не разобрать в полумраке, но Авель видел, как дрожат его руки. Ему вдруг показалось, что Лангер сейчас его ударит, и потому он сделал шаг в сторону, чтобы выбраться из-под лестницы, но не успел — рука Тео преградила ему путь, упёршись в стену прямо перед его лицом. — Стой, — вдруг просипел он. Голос его теперь звучал совершенно по-другому. Тео больше не скалился, а в глазах его поселилась такая глухая тоска, как будто он все эти слова уже давно знал и по привычке принял на личный счёт. Авель вернулся назад, дожидаясь дальнейшей речи Лангера. Наверняка, Тео сейчас просто снова попробует запугать его или наоборот, надавит на жалость, сыграв бедного и несчастного младшего ребёнка в семье, которого в случае провала ждёт наказание от старшего брата. — Чего ты хочешь? — вдруг спросил он, не поднимая глаз. — Что? — Авель не понял. — За молчание, — пояснил брюнет, опустив руку. — Денег? Власти? Чтобы я извинился перед всеми? Если я могу это достать, я дам тебе это. Авель моргнул. Тео сбросил маску. Он больше не пытался угрожать, не пытался притворяться не собой. Теперь он выглядел по-настоящему раздавленным — не физически, а как-то внутренне, глубоко. — Я хочу, — процедил Авель заготовленный с вечера текст, — чтобы ты от меня отстал. Я хочу просто спокойно учиться. Тео поднял голову. — И... всё? — Сейчас это моё главное условие. Брюнет помолчал, поморщился, а потом осторожно кивнул. — Я... придумаю что-нибудь, — он скрестил руки на груди, сгорбившись. — Что-то ещё? Авель задумался на секунду. В голове пронеслось многое — и требование публичных извинений, и обещание защиты от уличных хулиганов, и ещё сотня вещей, которые можно было бы выторговать в этот момент. Но он почему-то не стал. — Я подумаю. — Ц, надо было придумать все хотелки заранее, раз уж собрался шантажировать меня братом, — цыкнул одноклассник. Авель усмехнулся. Шантаж — мерзкое дело. Однако сейчас это, видимо, единственный их путь. — Если мне понадобится что-то ещё, я уведомлю тебя об этом. — Угу, — Тео закрыл глаза и плечом облокотился на стену. Он постоял так ещё несколько секунд, а потом приоткрыл один глаз и недовольно шикнул: — Чё стоим, кого ждём? Свободен, Розенталь. Авель хмыкнул и наконец выбрался из-под лестницы, на мгновение зажмурившись от яркого света коридора. В голове было пусто и шумно одновременно. Он сжал покрепче дипломат в ладони и зашагал к классу. Неужели с этого момента жить станет легче? Неужели шайка Лангера наконец оставит его в покое? Время покажет. Придя в класс, Авель прошёл к своей парте, сел, достал учебник. Через минуту в кабинет вошёл и Тео. Он прошагал к своему месту, даже не взглянув в сторону Авеля, и сел, как обычно развалившись на стуле. Только торчащие на макушке волосы и тени под глазами выдавали, что его утро выдалось отнюдь не лёгким.

***

— Новое наказание?.. — Да, именно так, — покачал головой Хофманн. — Герр Шнайдер был в бешенстве. Он зашёл в лабораторию сегодня утром и обнаружил, что вы с Лангером... ну, не совсем доделали уборку. — Боже, — Авель устало провёл ладонью по лицу. Как же он мог забыть, что в тот день он всё просто бросил и в ужасе убежал домой? — Шнайдер увидел ведро с грязной водой, которое вы оставили, и швабру, и тряпки, и в кабинете, он сказал, уборка была так и не доделана. Авель открыл рот, чтобы возразить, но Хофманн остановил его жестом. — Я пытался ему объяснить, Розенталь, но герр Шнайдер... вы же знаете Шнайдера. — И что теперь? — Теперь Шнайдер назначил вам обоим новое двухнедельное наказание, — Хофманн развёл руками. — Две недели — каждый день после уроков вы будете задерживаться на полчаса и помогать убирать классы, мыть доски, носить пособия. В общем, что скажут. — Это обязательно? — Авель почувствовал, как внутри всё опускается. — К сожалению, да. Шнайдер уже согласовал это с Лангером-старшим, и тот... ну, вы понимаете. Возражать бесполезно. Авель кивнул. Что тут скажешь? — Когда начинаем? — С сегодня. После уроков зайдите к Шнайдеру, он выдаст задание. — Хорошо, герр Хофманн. Спасибо, что предупредили. Хофманн посмотрел на него с сочувствием. — Это большее, что я мог сделать. Держитесь, Авель. Надеюсь, Лангер не будет доставать вас слишком сильно. — И я... на это надеюсь. Авель опустил голову. Только он и Тео после уроков... Кажется, это будут самые «интересные» четырнадцать дней в его жизни.