Да здравствует режим!

Авель сидел за кухонным столом и пусто смотрел в тарелку с молочным супом. Ложка застыла в пальцах, не донося до рта ни глотка. В голове крутились обрывки вчерашнего вечера. Безжалостный голос Германа, пророчащий пятьдесят ударов ремнём, и голос Тео, сорвавшийся на крик: «Я согласен!». А потом — тот взгляд, который Авель получил, когда схватил его за запястье. В нём было столько боли, злобы, ненависти и страха, что Авелю становилось дурно. Как он мог забыть о порезах? Дурак, дурак! Что, если раны Тео снова начали кровоточить из-за него? Авель отодвинул тарелку. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только сидеть и перебирать в памяти всё, что случилось за эту неделю. Если ты справишься — твой еврей выпустится спокойно», — произнёс заместитель директора вчера. Авель не мог поверить в эти слова. «Твой еврей»... Он сжал пальцами край стола. Он не знал, что и чувствовать. Злость на Германа? Жалость к Тео? Страх за себя? Всё смешалось в один тяжёлый, вязкий комок, который не получалось проглотить. — Авель. Он вздрогнул и поднял голову. Над ним появилась мама — в тёплом вязаном платке и с влажными после мытья посуды руками. Она глянула на него с беспокойством. — Ты почему не ешь? — спросила она, вытирая руки. — Всё ведь остынет. — Я не голоден. — Ты всегда не голоден в последнее время, — она села напротив, положила руки на стол. — Что-то случилось? Авель покачал головой. — Всё нормально. — Не похоже, — мягко сказала Рут. — Я же вижу, что ты ходишь сам не свой. Расскажи мне, что на душе, милый. Я помогу, чем смогу. Авель тяжело посмотрел на неё. Что он мог сказать ей? Что его одноклассник режет себе руки и хочет умереть? Что заместитель директора приказал ему вытравить Авеля из гимназии? Что ему сказать, ну что? — Это школа, — сказал Авель наконец. — Учёба. Всё сложно. — Но ты же справляешься? — Стараюсь. Мать посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. В её глазах читалось что-то такое, от чего Авелю захотелось провалиться сквозь землю. Она знала. Не всё, конечно, но достаточно, чтобы понимать, что он врёт. — Авель, — вдруг прошептала она. — Ты можешь рассказать мне. Что бы ни случилось. Я не буду ругаться. — Я знаю, мам. — Тогда почему молчишь? Парень опустил глаза в тарелку. Суп давно остыл, на поверхности затянулась тонкая плёнка. — Потому что это не моё... это чужое. Я не имею права рассказывать. Мать помолчала, обдумывая его слова, потом кивнула. — Хорошо. Не рассказывай. Но тогда скажи мне одно: тебе ничего не угрожает? — Мне? Ничего, — Авель соврал, стараясь звучать, как можно более правдоподобно. — А кому-то ещё? Он замер. Понурил голову, несмело переминая бледные пальцы. — Есть один человек, — начал он осторожно. — Он... ему очень тяжело сейчас. И я не знаю, как помочь. — Ты хочешь ему помочь? — Я не уверен, что имею на это право. И не уверен, что он примет мою помощь вообще. — Авель, — сказала она, понимающе посмотрев на сына, — когда человеку тяжело, он редко просит о помощи. Чаще всего он молчит и терпит. Или делает вид, что всё в порядке, отталкивая тех, кто пытается помочь. Но это не значит, что помощь ему не нужна. — А если он совсем не хочет, чтобы ему помогали? — Тогда просто будь рядом. Сам знаешь, как иногда это важно. Авель отвёл взгляд, обдумывая слова матери, и кивнул. В груди стало чуть легче. — Спасибо, мама. — Не за что, — она встала, погладила его по голове. — Если не собираешься доедать, убери за собой посуду, милый. — Хорошо, — Авель посмотрел на свой завтрак и поморщился. Мама вышла из кухни, а он встал, чтобы прибраться за собой. Вываливая вермишель обратно в кастрюлю, он всё думал о её словах. Может быть, она права. Может быть, важно показать Тео, что он тот, кому не всё равно. Да и к тому же, как ему может быть всё равно, если от Лангера буквально зависит успешность его выпуска в этом году! В кухню вошёл отец. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи были ссутулены. В последнее время он вообще часто выглядел уставшим. — Авель, — сказал он, садясь на стул. — Как учёба? — Нормально, — ответил парень, прокручивая вентиль у раковины. — Не врёшь? — Нет, — рыжий закатил глаза, ополаскивая тарелку. Отец усмехнулся и развернул газету. Мать вернулась в комнату, подхватила с плиты вскипевший чайник и юркнула к мужу. — Ты слышал, что вчера было на рынке? — спросила она, быстро разливая кипяток по кружкам, уже стоявшим на столе. — Слышал, — отец помрачнел. — Опять эти... — он не договорил, но Авель понял. — Что случилось? — рыжик обернулся, вытирая руки полотенцем. — Ничего особенного, — мать попыталась улыбнуться. — Обычные хулиганы. — Не обычные, — отец отложил газету. — Вчера на рынке избили старого Менделя. Авель нахмурился. — Сильно? — Сильно, — Давид качнул головой. — В больницу увезли. Говорят, сломали рёбра и челюсть. — За что? — Кто-то прознал, что Мендель собрался устроить акцию протеста в городе, — отец тяжело вздохнул, глядя в одну точку на скатерти. — Он хотел выступить против всех этих новых запретов, против того, что нам закрывают входы в парки, ограничивают в правах... Хотел доказать, что евреи — тоже люди этого города. Авель замер, сжимая в руках мокрое полотенце. Старый Мендель был часовщиком, тихим и добрым человеком с золотыми руками, который всегда угощал детей леденцами, когда те пробегали мимо его мастерской. Представить его, выкрикивающего лозунги на площади, было невозможно, но представить его, избитого до полусмерти за простую попытку защитить своё достоинство — пугающе легко. — И за это его?.. — За это, — отрезал отец. — Нашёлся кто-то, кто донёс. Партийные нелюди избили его прям там, на улице... — он замолчал, не желая продолжать при жене. — Говорят, они кричали, что больше не потерпят «еврейской дерзости». Мать всплеснула руками и поспешно села на край стула, прижимая ладонь к губам. — Господи, Давид... Это же старик. Совсем старик. — Для них нет возраста, Рут. Есть только принадлежность, — он посмотрел на сына, и в его глазах Авель увидел не только усталость, но и жуткую, парализующую тревогу. — Вот почему я прошу тебя, Авель: будь тише воды, ниже травы. Сейчас не время для геройствований. Авель почувствовал, как в горле появился новый ком. «Стереть это еврейское пятно с нашей гимназии! — в ушах шумел голос Германа. — Вытравить, как помойную крысу!». «Нет! Не буду!» — встал на защиту голос Тео. Мать вздохнула и прижала руку к груди. — Боже, когда это кончится? — Не знаю, — отец посмотрел в окно. — Говорят, в Берлине ещё хуже. Евреям запрещают выходить на улицы, закрывают магазины, увольняют с работы. А здесь... здесь пока только так. Избивают поодиночке. — Ужас, — прошептала она. — Как же мы будем жить дальше? — Ничего-ничего, осталось немного, — Давид грустно улыбнулся. — Всего полгода, милая. Авель, — он перевёл взгляд на сына, — я рассчитываю на тебя. — Знаю, папа. Я не подведу. Авель вздохнул. Он обязан доучиться. Обязан получить то образование, которое пророчил ему отец. Нельзя, чтобы все его труды просто так пошли прахом. Если Авелю нужно будет пойти по головам — он пойдёт. Если нужно сделать из Тео отличника — он это сделает, чего бы ему это ни стоило. «Он меня убьёт», — пронеслись в голове слова Тео. Авель сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не мог ненавидеть Тео. Больше не мог. Теперь он чувствовал только горькую солидарность с тем, кто ещё неделю назад был его злейшим врагом. Мы оба — жертвы, подумал он. Просто бьют нас по-разному.

***

       Понедельник получился в этот раз серым и промозглым. Снег за выходной день подтаял, превратившись в грязную кашу под ногами, а с крыш то и дело срывались ледяные капельки, падая за шиворот случайным прохожим. Авель шёл в гимназию и чувствовал, как внутри разрастается странное, тяжёлое предчувствие. Он не мог объяснить его — просто где-то под ложечкой тревожно сосало, будто перед грозой. Он вошёл в класс за пять минут до звонка, положил дипломат на парту, приготовился к уроку и огляделся. Йенс был на месте, Франц и Курт — тоже, хотя они обычно приходили за одну минуту или же вовсе вместе со звонком, а Тео... его не было. Авель прищурился, глазами ища его портфель у разных парт. Почему Лангера ещё нет? — Странно, — про себя шепнул Авель. — Неужели опаздывает... Тео редко опаздывал на первый урок. Насколько Авель знал, у него был личный водитель, который отвозил его в гимназию и обратно, вследствие чего домашний режим Тео был довольно строгим. Нет, конечно, иногда случалось, что он опаздывал, но это было больше исключением, чем обыденным делом. Авель сел на своё место, убрал портфель под парту и взялся за учебник по математике. Через пару минут прозвенел звонок. Герр Майер вошёл в кабинет, держа под мышкой большой циркуль с мелом и крупный угольник, и, посадив учеников, начал урок. Авель смотрел на дверь, ожидая, что вот-вот она отворится, и Тео влетит в класс — взлохмаченный, злой, со съехавшим на бок галстуком, но живой. Однако она всё не открывалась. Так и прошёл первый урок. На перемене Авель подошёл к Йенсу, который сидел за своей партой и лениво листал какой-то журнал. — Ты Тео не видел? — спросил Авель, как будто бы равнодушно. Йенс поднял голову, посмотрел на него с лёгким недоумением. — Нет, — ответил он. — Он же не пришёл сегодня. Может быть, заболел. А может, прогуливает. Кто его знает? — Ясно. — А зачем он тебе? — Йенс подозрительно поднял левую бровь. — Просто хотел узнать объявится он сегодня на отработке или мне самому всю работу делать. — Понятно, — парень зевнул. — Смирись, Розенталь. И научись уже не полагаться на этого придурка. — Да, знаю, — Авель кивнул, но внутри начала расти тревога, превращаясь в навязчивый, противный страх. — Ладно, я пошёл. — Ага, давай. Второй урок начался, но Тео так и не появился. Хотя это неудивительно, если его не было и на первом. Авель сидел, сжимая перо до скрипа. Он не писал, не слушал — только смотрел на пустую парту и думал. Он пытался отбросить плохие мысли, но всё равно рано или поздно возвращался к ним. А что, если Тео не выдержал? Что, если он вскрыл вены дома в своей ванной? Что, если он нашёл верёвку и повесился? Что, если он... «Не думай об этом, — приказывал он себе. — Не думай, не думай, не думай. Он просто заболел. Или проспал. Или...» Мысли не слушались. Они рисовали перед глазами мерзкие картины — кровь на белом кафеле, холодное, окоченевшее тело брюнета, пустые глаза на его грубом, но отнюдь не некрасивом лице. Авель зажмурился, тряхнул головой, прогоняя видения. Сколько бы он не уверял себя, что это всё его вымысел, и это не может быть правдой, он понимал, что может. Позавчера Тео выглядел так, будто способен это сделать, так, будто хочет это сделать. У него не было причин оставаться здесь. Тем более после разговора с Германом. Ещё и Авель вместо того, чтобы поговорить с ним и успокоить, взял и схватил за запястье! «Какой же я крети-ин, — мысленно выл Авель, доводя себя уже до дрожи о мысли, что мог своим неосторожным действием довести человека до суицида. — Пожалуйста, пусть это будет всего лишь моя больная фантазия». К концу второго урока он был весь как на иголках. Внутри всё дрожало, пальцы не находили места. Он то и дело поглядывал на дверь, на часы, на пустую парту Лангера. Когда прозвенел звонок, Авель сам не заметил, как вскочил с места, чуть не опрокинув стул. Он сделал несколько глубоких вздохов, поправляя волосы, затем хлопнул по столу и направился к третьему ряду, где сидели Франц и Курт. Те были заняты своим разговором, но, увидев приближающегося Авеля, оба замолчали. — Где Лангер? — прошипел Авель, остановившись напротив. Франц удивлённо поднял брови, потом его лицо расплылось в привычной кривой ухмылке. — А что? Соскучился, Розенталь? — протянул Франц, лениво откидываясь на спинку стула и закидывая руки за голову. Авель сдвинул брови и сжал кулаки. Ему было далеко не до шуточек сейчас. — Я спросил, где Лангер? — Гляди, гляди, какой злой, — промурлыкал русоволосый. — Что, полукровка, сегодня некому напоминать тебе, где твоё место? — Если тебе так сильно хочется, мы можем тебя и без Тео поразвлечь, — оскалился Курт, демонстрируя щербину между зубами. — И правда, — Франц хищно ощерился. — Если его Величество Untermensch соизволит пройти с нами на перекур на следующей перемене, мы так уж и быть его повеселим. — Что, неужели, блять, так сложно ответить мне, знаете вы, где Лангер или нет? — Авель взорвался. Франц картинно прикрыл рот ладонью, симулируя ужас, и переглянулся с Куртом. — Боже правый, полукровка и материться, оказывается, умеет... — Ебануться просто, — прыснул темноволосый. — Ну, значит, дело действительно важное. Ладно, Розенталь. Ты хочешь знать, где Тео? Дома скорее всего, — он неопределённо покачал кистью в воздухе. — Это ведь ты виделся с ним последним в субботу, когда вы отбывали «химкаторгу». Может, ты его там чем-то и заразил? Осквернил его своим обществом до такой степени, что беднягу Тео теперь тошнит от одного воспоминания о школе? Авель стиснул зубы. Только сейчас он заметил, что Йенс, сидя за последней партой, презрительно наблюдал за ним, подслушивая разговор, но вмешиваться пока не спешил. Франц проследил за взглядом Розенталя и тоже с интересом смерил глазами Йенса. — Это несмешно. — А кто смеётся? Я ведь правду говорю, — Франц обернулся к блондину на задней парте и вдруг послал ему воздушный поцелуй, от которого того явно передёрнуло. — Но если тебе так приспичило, рыжик, то спроси у его брата. Герман наверняка в курсе, в какую щель забился его непутевый родственник. Или ты боишься идти к нему? Курт хохотнул, потирая кулаки. — Конечно, боится. Знает, что если Герман его поймает, то вышвырнет из гимназии быстрее, чем он успеет сказать «шалом». — Если надо, пойду и спрошу, — соврал Авель, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Спасибо за охеренный совет. — Розенталь, ты жалок, — Франц осматривал свои ногти. — Не понимаю, чего тебе на месте не сидится. Тебе что, так понравилась роль личной сучки Тео, что ты теперь жить без него не можешь? Фу, блять. Тут даже мне противно стало. У меня от твоего присутствия аппетит портится. — Согласен, — подтвердил Курт и поднялся, прохрустывая пальцами. — Проваливай, еврейская шавка, пока мы добрые, а то... Авель поджал губы. Он искренне хотел что-то ответить, хотел выплеснуть всю ту ярость и страх, что кипели внутри, но с зубовным скрежетом на душе сдержался. Не время, не место, не с теми людьми. Он посмотрел на Курта, который уже стоял в полный рост, и на Франца, чья лисья физиономия сочилась презрением, и понял — он ничего от них не добьется. Только подставится под удар. Развернувшись, он обошёл парту Франца и выскочил из класса, почти срываясь на бег. Ему нужно было уйти, скрыться, спрятаться от этих взглядов, от шёпота за спиной и, самое главное, от собственных мыслей. Рысцой он добежал до уборной. Войдя, он опёрся руками в холодный, щербатый край раковины и уставился на своё отражение. Из зеркала на него смотрел взъерошенный рыжий парень с расширенными зрачками и мертвенно-бледным лицом. Авель крутанул кран. Вода ударила в фаянс с резким шипением. Он зачерпнул полные ладони и плеснул себе в лицо. Холод обжёг кожу, заставив легкие судорожно сжаться, но это помогло. Тупая паника, бившаяся в висках, начала немного отступать. — Успокойся, — прошептал он сам себе, вытирая лицо рукавом рубашки, наплевав на то, что останутся пятна. — Дыши. Он просто заболел. Герман припугнул его, и он остался дома. Тео не дурак. Он не сделает этого... — Ну и что это было? — раздался голос за спиной. Авель поднял голову. В зеркале показалась фигура Йенса. Блондин стоял в дверях, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на него крайне недовольным взглядом. — Не понял, — ответил Авель, массируя пальцами мешки под глазами. — Я про то, как ты пристал к Францу и Курту, — Йенс шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. — Ты что, рехнулся? Они могли порвать тебя прям там. — Я не лист бумаги, чтобы меня можно было порвать. — Какого хера, Авель? — Какого? — Розенталь обернулся. — Меня начинает раздражать, что ты пытаешься что-то скрыть от меня. Я что, умственно отсталый, по-твоему? — Я этого не говорил. — Тогда на хрена ты его ищешь? — Йенс подошёл ближе, заставив Авеля поднять голову. Он был зол. — Что он тебе такого наговорил, что ты теперь бегаешь за ним, как собачонка? Франц прав? Ты теперь его латентная сучка? — Чё ты несёшь? — Факты. Ты не говоришь со мной, так что мне приходится додумывать. — Да мне просто нечего тебе говорить. Хочешь знать, почему я его ищу? Это же очевидно, Йенс, — Авель зло фыркнул, скрестив руки на груди. — Лангер нужен нам для плана. Если он скроется с горизонта, то не получится того эффекта, которого ты хочешь добиться. Которого мы хотим добиться. Я обдумал твои слова, — Авель нагло и мерзко врал. — Наверное, ты прав. Такие, как Тео не меняются. Так что, как ты и сказал, если бить его, то добивать полностью. — Блять, — Йенс облегчённо выдохнул. — Ну и заставил же ты меня поволноваться, Авель, — он вдруг выпрямился и улыбнулся. — Я уже думал, что ты совсем растерял всю свою гордость. — Да ну, — рыжий отвёл взгляд и лживо улыбнулся, — разве такое возможно? Я ведь еврей. — Ты прав. Боже, и ради такой ерунды ты подошёл к Францу? — он провёл по лицу. — Ну дурак ты, Авель. — Спасибо. — Не надо было рисковать так, — блондин несколько раз хлопнул его по плечам. — Я не подумал, — Авель флегматично повёл бровями. — Просто был раздражён тем, что ублюдок Лангер не явился. Всё-таки у меня на него были сегодня планы. — Ах, даже так? А мне, значит, не рассказывал. — И не расскажу, — Авель махнул рукой, отходя от приятеля. — Иначе будет не то. Но если у меня получится, ты узнаешь об этом первым. — Ну даёшь, Розенталь. — К слову, для этого мне понадобится домашний номер Тео, — рыжий открыл дверь и на выходе облокотился запястьем о косяк. — Подсобишь? — Кажется, я знаю, что ты задумал, — Йенс хищно осклабился. — Но номера у меня нет. — Как это — нет? Вы же в одной компании трётесь. Что, за три года он не дал тебе свой номер? — Как видишь, нет, — Йенс пожал плечами. — И я полагаю, что у Франца и Курта его тоже нет. Но знаю, у кого есть. — У кого? — У Лукаса. Ну, и у Германа. Но вряд ли это твой вариант, — прыснул он. — Лукас знает всё. Все номера, все адреса, все его расписания. Он тебе и карту сокровищ нарисует, если заплатишь. Так что если хочешь достать номер — иди к нему. — Это первый дельный совет за сегодня. Йенс, ты лучший, — Авель показал дёсны. — Я знаю, — Йенс поправил пиджак. — Ну, я пошёл, — Авель быстро помахал рукой и вышел из уборной. Йенс же задержался ещё ненадолго. Он хмыкнул, посмотрел на себя в зеркало, лёгким движением руки поправил уложенные назад волосы и влюблённо улыбнулся самому себе. Выбравшись из туалета, Авель выдохнул. Щёки заболели от притворной улыбки. «Чёрт, — подумал Авель. — Я не думал, что Йенс доставит мне столько проблем. Нужно будет что-нибудь придумать, но пока что... Лукас. Нужно найти его и достать номер... Я сойду с ума, если не узнаю, что с Тео». Авель зашагал по коридору, думая лишь об одном: где сейчас мог быть этот скользкий, вертлявый мальчишка, который всегда знал всё обо всех?