Да здравствует режим!

Чёрный мерседес мягко притормозил у высоких кованых ворот особняка. Шофёр, не глуша двигатель, вполголоса оповестил о прибытии. Молодой человек, сидевший на заднем, недовольно фыркнул и выбрался из просторного салона наружу, поправив на плече лямку чёрного портфеля. Водитель молча кивнул господину и отъехал, чтобы поставить машину в гараж. Парень двинулся к калитке металлического забора, на ходу доставая ключи из кармана куртки. Отворив дверцу, он вошёл во двор и направился к особняку. В окнах двухэтажного дома уже горел тёплый, но какой-то ненастоящий, неискренний свет. Добравшись до парадного входа, Тео щёлкнул ручкой, потянул на себя тяжёлую дубовую дверь и переступил порог яркого холла. Внутри дома пахло воском, дорогой полиролью для мебели и ароматом одеколона «4711», по которому старший брат сходил с ума и использовал в избытке. Тео закатил глаза, когда навстречу ему бесшумно шагнул подоспевший лакей в безукоризненно отутюженной ливрее. Лангер небрежным движением сорвал с головы тёмную кепку, стянул куртку и, даже не глядя на мужчину, швырнул вещи ему в руки. Слуга поймал их на лету с привычной ловкостью. Тео сбросил у порога уличные ботинки и переобулся в лёгкие домашние туфли из мягкой кожи. — Добрый вечер, господин Теодор, — пролепетал лакей, вешая его куртку на плечики. — Семейный ужин начнётся через полчаса. Ваш отец просил передать, чтобы вы привели себя в надлежащий вид и не опаздывали к столу. — Знаю я, — сухо бросил Тео, даже не повернув головы. — Отстаньте от меня. Он двинулся к широкой деревянной лестнице, ведущей на верхний этаж. Его тяжёлые шаги утонули в коротком ворсе красного ковра, не давая другим обитателям дома о себе узнать. Поднявшись на второй этаж, он миновал небольшую галерею с портретами предков и подошёл к двери своей комнаты. Нажав на ручку, Тео скользнул внутрь и тут же провернул дверную защёлку. Короткий щелчок принёс мгновенное облегчение. Парень прислонился спиной к закрытой двери и прикрыл глаза. Он сделал несколько глубоких вздохов, а затем осмотрелся. В отличие от безупречного, вычищенного до тошноты особняка, в комнате у Тео был откровенный бардак. На полу валялись раскрытые книги и учебники, на спинке стула висели скомканные водолазки, а письменный стол был завален черновиками и какими-то записками. Тео категорически запрещал слугам заходить сюда и уж тем более убираться. В этом доме, где за каждым его шагом шпионили, комната оставалась единственным местом, где он чувствовал себя в безопасности. На улице стремительно смеркалось, укутывая комнату в густые сумерки. Тео не стал включать свет. На ходу скинув домашние туфли, он прямо в школьной форме плашмя завалился на огромную, не заправленную ещё с утра кровать. Несколько минут он лежал ничком. Тяжелые мысли об ужине давили на веки. Только спустя пару минут он со стоном перевернулся на спину и уставился в тёмный потолок. Пальцы потянулись к галстуку. Тео раздраженно ослабил узел и дёрнул галстук, скидывая чёрный кусок ткани на пол. Стянув жилет, он повернул голову к прикроватной тумбе, протянул руку, нащупал выключатель от лампы и щёлкнул им. Теплый луч света выхватил из темноты угол тумбочки и лежащий прямо под основанием лампы небольшой, сложенный вдвое клочок бумаги. Тео аккуратно потянул его на себя. Это был листок, который Авель сунул ему в библиотеке вчера. На нём твёрдым почерком Розенталя был выведен номер телефона. Тео лёг поудобнее, вытянул руку вверх и поднял листок перед своим лицом. «Позвони мне. Ладно?» — прозвучал в голове упрямый голос заучки. — Дурак... — просипел Тео. — И каким же, блять, образом я должен тебе позвонить? Звонки ведь в доме отслеживаются... Пф... Брюнет опустил руку, прижал записку к груди и закрыл глаза. Внутри него, вопреки здравому смыслу и страху перед будущим, медленно крепла безумная, отчаянная решимость. Решимость доказать, что Теодор Лангер ещё чего-то стоит, что Тео не сорвётся и сможет дожить до Нового года, что он способен быть лучше, чем пытается казаться. Тео лежал так несколько минут, сжимая в руке клочок бумаги. Он медленно разомкнул веки и вернул листок на прежнее место, поднимаясь с кровати. Голова немного кружилась, но прежней тяжести в душе уже не было. Вместо неё появилась болезненная ясность. Осталась четверть часа на подготовку к ужину. Что ж, пора собираться. Тео включил общий свет, шагнул к гардеробной и остановился у высокого зеркала шкафа-купе. Он расстегнул пуговицы школьной рубашки, и та, небрежно соскользнув с плеч, упала на пол. Ослабив ремень, он стянул и брюки, но прежде чем потянуться за парадным костюмом, замер. По привычке — или, скорее, из какого-то мазохистского любопытства — он внимательно всмотрелся в своё отражение. Зеркало возвращало ему образ, который он научился презирать: крепкое, жилистое тело с широкими плечами и чётким рельефом мышц; кожа, усыпанная многочисленными созвездиями мелких тёмных родинок, сквозь которую отчетливо проступали острые ключицы и рёбра; шрамы, белеющие или кровоточащие в разных местах, синяки. Парень осторожно размотал жёлтую марлю на левой руке. По коже тянулись засохшие царапины. Он оставил их там всего несколько дней назад, в одну из тех ночей, когда воздух в этой комнате стал таким густым от отчаяния, что дышать было невозможно. — Урод, — выдохнул он, едва шевеля губами. — Лучше бы сразу сдох, чем делал всё это... Больной дегенерат. Парень поджал губы. Он презирал себя за каждую отметину на теле, за то, что позволил отцу и братьям сотворить с собой это. Он отвернулся от зеркала, не в силах больше смотреть на себя. — Надо поторопиться... — отогнал дурные мысли он, начиная собираться. Брюнет достал из гардероба свежую белоснежную рубашку из тонкого хлопка с жестким, накрахмаленным воротничком, и накинул на себя. Ткань приятно холодила кожу. Он методично застегнул пуговицы до самого горла, чувствуя, как воротничок привычно врезается в шею, возвращая ощущение тисков. Затем Тео быстро подобрал брюки под светлую рубашку и застегнул ремень. Перед зеркалом Лангер повязал на шее тёмный галстук тугим виндзорским узлом, надел графитовый жилет и причесался. Теперь из зеркала на него смотрел совершенно другой человек — жёсткий, ухоженный молодой аристократ с точёными чертами лица и холодным, непроницаемым взглядом. Если бы только не рыжеватые родинки на теле, доставшиеся ему от непутёвой матери, он бы совсем сошёл за своего в этом доме. — Ненавижу... — Тео пальцами провёл по щеке, всматриваясь в зеркало. Он ненавидел эти маленькие, неприглядные медные пятнышки, рассыпавшиеся по его скулам и шее. Иногда, в моменты истерических припадков, он до боли впивался ногтями в собственную кожу, до безумия желая соскоблить, содрать эти отметины, уничтожить любую связь с матерью, которая оставила его один на один с этой конченой семейкой. Но родинки всегда оставались на месте — вечное, несмываемое напоминание о том, что он никогда не станет для Лангеров до конца своим. Тео накинул тяжелый пиджак и расправил лацканы. Он вытащил из кармана свои карманные часы на цепочке и сверил время. Время пришло. Пора идти. Парень устало выдохнул и выбрался в коридор, стараясь поскорее подогнать свои движения под идеальный образ. Плечи его теперь были расправлены, подбородок слегка приподнят, а взгляд — спокоен и отстранён. Спускаясь по широкой лестнице, он поймал приглушенный гул голосов, доносившийся из столовой. Звон серебра о фарфор, сухой смех отца, довольный бас Вильгельма и ещё чей-то малознакомый мужской голос. Каждый звук ввинчивался в виски, но Тео даже не поморщился. Он вошёл в столовую ровно в ту секунду, когда минутная стрелка на напольных часах замерла на двенадцати. В комнате пахло жареной дичью, дорогим вином и тем самым удушающим официозом, который с приходом к власти нового канцлера стал обязательным дополнением к любому высокосветскому ужину. — Добрый вечер, господа, — Тео остановился у порога и отвесил короткий поклон. Отец, сидевший во главе стола, едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от Вильгельма и иного гостя. — Тео, проходи, — небрежно бросил ему Герман. — Мы как раз обсуждали новые директивы из Берлина. Садись. Тео тихо двинулся к своему месту, стараясь держаться достойно. — Добрый вечер, Мелисса. Рад видеть тебя, — он едва коснулся взглядом жены Германа, сидевшей возле супруга. Та, улыбнувшись ему, кивнула. Затем его взгляд переместился на ту сторону стола, где сидела сестра. — Привет... Адала. — Привет, — лишь холодно ответила она. Адала была в тёмно-синем шёлковом платье, русые волосы были уложены в строгую прическу, а в её глазах не было ни капли удовольствия от семейного ужина. Рядом с ней сидел её муж, Эрих Винкельхок, человек средних лет с аккуратно подстриженными усами и бегающим взглядом. Винкельхок представлял собой тот тип преуспевающих промышленников, которые с приходом новой власти мгновенно поймали ветер перемен. Он был одет в безупречный, дорогой серый костюм тройку, на лацкане которого красовался новенький партийный значок, и так усердно жестикулировал холёными руками с массивным перстнем, словно находился не на семейном ужине, а на трибуне. Эрих довольно болтал о берлинских новостях, о своих поставках стали и о строительстве новых автобанов. Отец с интересом слушал зятя, отчего Тео возненавидел этого мужчину только больше. По правую руку от отца сидел Вильгельм. Он улыбался. Вообще Вильгельм редко улыбался. Для Тео — никогда. Но похоже, сегодня он имел на удивление хорошее расположение духа. Старший брат был красив, подтянут, его строгое лицо с тонкими, бескровными губами казалось восковой маской. Он сидел идеально ровно, олицетворяя весь аристократический род Лангеров, и говорил коротко и по делу. Вильгельм служил в гестапо и вполне гордился этим. Впрочем, Тео старался не думать о том, что именно в работе приносило брату такое удовольствие. Герман сидел по левую сторону от отца. В уголках его губ застыла привычная, брезгливая складка. Его тёмные волосы были аккуратно уложены гелем, а костюм сидел на теле слишком хорошо. Как только Тео переступил порог столовой, он не сводил с него глаз, как бы предупреждая: «Не ляпни, псина, ничего лишнего». Полным контрастом ему была Мелисса. Сидя рядом со своим мужем, она умудрялась сохранять ту живую, тёплую женственность, которую этот дом обычно выжигал из людей. Мелисса была миловидной шатенкой с мягкой улыбкой и искристыми зелёными глазами. Их брак с Германом был редким для этих кругов союзом по взаимной любви, и только рядом с ней брат становился чуть мягче. Тео порою восхищался ею. Она с лёгким изяществом подхватывала любую тему за столом, разбавляя мужские разговоры о политике милыми светскими сплетнями, и её звонкий смех был единственным живым звуком в этой душной столовой. Тео осторожно отодвинул тяжёлый стул с высокой спинкой и сел на своё место, прямо напротив сестры. За спиной тут же материализовался лакей, наливая в его бокал тёмно-красное рейнское вино. Дождавшись полного бокала, Тео взял его в руку и глянул на Адалу. Да, всё-таки она изменилась. Тёмно-синий шёлк платья отлично подчеркивал её бледность. Она казалась мышкой на фоне своего говорливого, самовлюблённого мужа. Это был идеальный брак на бумаге и медленная смерть для сестры наяву. — ...и поэтому, мой дорогой тесть, поставки для новых гарнизонов на западе пройдут строго по графику, — вещал Эрих. — Партия может полностью положиться на наши заводы. Не так ли, Адала? Эрих слегка повернулся к жене и бесцеремонно похлопал её по тонкому предплечью. Его пальцы на секунду задержались на её запястье, что заставило Тео поджать губы. Адала же натянула на лицо свою послушную улыбку и подтвердила слова супруга. — Да, Эрих. Безусловно, — так бесцветно прозвучал её голос. Отец благосклонно кивнул Винкельхоку. Он высоко ценил в человеке преданность делу, особенно когда она подкреплялась миллионными контрактами на поставку сырья. — Германия более не будет стоять на коленях перед Версальским диктатом, — веско произнёс отец. — Промышленность обязана работать на нужды государства быстрее, чем когда-либо. Время пустых разговоров прошло. Тео молча опустил взгляд в свою тарелку, взял нож и вилку. На горячее подали косулю в брусничном соусе с гарниром из картофельных клёцек. Брюнет отрезал маленький кусочек и принялся нерасторопно, методично жевать, изо всех сил демонстрируя полное погружение в трапезу и абсолютное равнодушие к происходящему вокруг. Только бы его не втянули в эту беседу. Только бы не заставили выдавить из себя лояльную партийную банальность. — Полностью согласен с вами, — почтительно подхватил Эрих. — К слову о Версале... Я полагаю, что январский плебисцит в Сааре должен стать для всех нас триумфом. Мои рабочие на заводах в один голос заявляют, что готовы расширить производство, как только этот регион воссоединится с Рейхом. — Да, ваша правда, Эрих, — вклинился Вильгельм. — Но сейчас не время расслабляться. Без утайки скажу, что гестапо на данный момент активно работает на приграничных территориях. Французы пытаются наводнить регион своей пропагандой, коммунистическая зараза тоже не дремлет. Наша задача — вычистить Саарский бассейн от любых элементов, способных саботировать голосование. От ледяного тона Вильгельма у Тео по спине пробежали мурашки. Брат говорил об арестах, обысках и, возможно, казнях так буднично, словно обсуждал прогноз погоды на завтра. — О, я уверена, что наши органы безопасности справятся блестяще, — мягко вмешалась Мелисса. Она лучезарно улыбнулась Вильгельму, а затем перевела взгляд на мужа, ласково коснувшись его ладони. — Герман, дорогой, а расскажи, как продвигается подготовка к благотворительному базару «Зимней помощи» в вашей гимназии? Мне говорили, в этом году сбор обещает быть рекордным. Герман расслабился под тёплым прикосновением жены и слабо улыбнулся ей. — Да, Мелисса, всё идёт по плану, — ровным, учительским тоном ответил заместитель. — Ученики активно собирают пожертвования для фонда. Наш директор лично курирует этот вопрос. Тео едва сдержал едкую усмешку, вовремя запив мясо глотком терпкого вина. Он поднял глаза на Адалу. Сестра сидела прямо, но её тарелка была практически не тронута. Она смотрела на белую скатерть стола, но, кажется, была где-то не здесь. На её бледной ключице, прямо над вырезом тёмно-синего платья, Тео различил едва заметный, желтовато-синий след — словно кто-то слишком сильно схватил её за воротник. Или за шею. Тео сглотнул. Он ещё раз глянул на сестру, затем на Эриха. «Гнида», — подумал он, чувствуя, как подкрахмаленный воротничок рубашки начинает душить его сильнее. — Ах, господа, вы наверняка ведь слышали о том, что министерство юстиции со дня на день представит народу новый проект, — вдруг выпалил Винкельхок, наскоро промокнув губы полотняной салфеткой. — Закон о вероломных нападках. Что же вы думаете по этому поводу? Отец медленно опустил бокал на скатерть. На его тяжелом лице отразился глубокий профессиональный интерес. — Я несказанно рад этому, — глухо ответил он. — Законники слишком долго возились с формулировками. Нам нужен был этот инструмент ещё летом. — Солидарен, — согласился Вильгельм. — Теперь любая критика правительства будут караться тюремным заключением. Времена, когда можно было безнаказанно сомневаться в решениях фюрера, официально подойдут к концу. Гестапо получит полное право затыкать рты сомневающимся прямо на месте. — Вы правы, это просто блестящая инициатива! — воодушевленно воскликнул Эрих, всплеснув руками. — Дисциплина — вот на чём держится великая нация. Я считаю, что железный кулак — единственный способ держать чернь в узде. Не правда ли, друзья? Отец одобрительно хмыкнул, выражая зятю благосклонность. — И этот закон будет очень удобно использовать, ведь все мы прекрасно знаем, кто чаще всего распространяет эти грязные слухи и пытается саботировать нашу работу изнутри, — важно заметил Эрих. — Да. Эта еврейская зараза, — подал голос Герман. — Наконец-то можно будет сажать этих тварей без объяснения причин. — Точно. Евреи как крысы — забились в щели после весенних бойкотов, но продолжают шипеть из темноты. Их пресса за рубежом обливает нас грязью, а местные выродки подначивают наших рабочих. — О, эти грязные евреи... — Мелисса скорбно вздохнула, аккуратно складывая руки на столе. — Герман рассказывал мне, что они до сих пор пытаются удержать свои позиции в торговле. Это так возмутительно. Настоящим немецким семьям приходится делить с ними воздух. — Это ненадолго, дорогая, — мягко отозвался Герман, ласково накрывая ладонь жены своей рукой. — В сфере образования мы тоже закручиваем гайки. В нашей гимназии их осталось совсем немного — жалкие единицы, чьи родители умудрились зацепиться за старые законы. Но мы с Теодором держим их в ежовых рукавицах. Мы не позволим этой грязи отравлять умы здоровой немецкой молодежи. Лишь вопрос времени, когда мы полностью очистим классы от этого мусора. Верно, Тео? Тео задержал дыхание. Внутри у него всё окоченело от страха, ненависти и отвращения. — Да, Герман. Мы быстро сведём на нет усилия этих паразитов, — тихо произнёс брюнет, не отрывая взгляда от тарелки. Он не мог ответить иначе. Он всё ещё должен быть покорным, глупым и безразличным младшим сыном, от которого нет и никогда не могло бы возникнуть в этом доме никакой угрозы. Разговор за столом снова потёк в привычное русло. Эрих, воодушевленный тем, как ловко он вписался в отцовский тон, принялся рассуждать о грандиозном национал-социалистическом шествии, которое планировалось в Мюнхене, но Тео больше не слушал. Он витал в облаках, думая об Авеле. Авель... Авель Розенталь. Наверное, было бы здорово сейчас ему позвонить. Позвонить, услышать, как он удивится голосу Тео, а потом узнать, что он делает. Зачем? Просто так, чтобы развеяться. Чтобы забыть обо всех этих мерзких и грязных разговорах про политику за столом. Тео посмотрел на сестру. Она, как и он, сидела, глядя в одну точку на скатерти. Воздух в столовой, пропитанный ароматами тяжёлой пищи, дорогого алкоголя и едким запахом фанатизма, стал невыносимо густым. Адала болезненно прикрыла глаза. Тео постарался сделать вид, что не заметил её состояния, но когда через пару мгновений Эрих, засмеявшись собственной шутке, снова грубо хлопнул жену по плечу, не выдержал. Тео отодвинул стул. Скрежет ножек о паркет прозвучал резко, заставив Винкельхока прерваться на полуслове. Все взгляды обратились к Тео. Отец нахмурился, его брови сошлись у переносицы. — Теодор? Мы еще не закончили. Тео выпрямился, застёгивая верхнюю пуговицу пиджака. Он проигнорировал колючий взгляд Вильгельма и насмешливую мину Германа. Он смотрел только на сестру. — Прошу прощения, отец. В столовой стало слишком душно от камина, — голос Тео прозвучал на удивление твердо и почтительно. — Я заметил, что Адале не по себе. Бледность ей совсем не к лицу. Он перевёл взгляд на Эриха, и в его глазах на мгновение промелькнуло такое неприкрытое презрение, что промышленник осёкся. — Герр Винкельхок, вы не возражаете, если я приглашу вашу супругу проветриться со мной? — Тео сделал ударение на слове «супругу», словно напоминая зятю о его обязанностях. Эрих моргнул, явно не ожидая такой дерзости от «мальчишки-неудачника», но под пристальным взглядом тестя решил не устраивать сцену. — О... да, разумеется, — мужчина изобразил на лице снисходительную улыбку. — Адала всегда была слишком чувствительна к тяжелым запахам. Иди, дорогая, младший брат позаботится о тебе. Тео подошёл к сестре и галантно подал ей руку. Адала недоверчиво подняла на него взгляд, но всё-таки вложила свои пальцы в его ладонь. — С твоего позволения, отец, — Тео коротко склонил голову. — Идите, — бросил глава семьи, уже теряя интерес к ним и возвращаясь к разговору с зятем. Тео осторожно вывел Адалу из столовой. Как только они минули общий коридор, сестра отпустила его локоть и устало выдохнула. — Ну и к чему весь этот спектакль? — безразлично глянув на брата, произнесла она. — Который? — Зачем ты вывел меня? — Я ведь уже сказал. Ты бледна. Тебе стало дурно, и я вывел тебя проветриться. Я ведь спас тебя, разве нет? Мне кажется, я заслуживаю благодарностей. — А ты всё ещё такой же невыносимый, как и год назад. — Неправда, — брезгливо усмехнулся Тео. — За это время я стал ещё невыносимее, уж поверь. — Верю на слово. А куда мы, собственно, направляемся? — Я думал дойти до псарни. Адала скривилась, заметно дёрнув уголком губ. Она никогда не любила собак. — Ну и зачем? — в её голосе просквозило отчётливое неудовольствие. — Там холодно и воняет псиной. Разве нельзя просто подышать воздухом на террасе? — Как хочешь, — спокойно ответил Тео. — Вали на террасу, а я пойду к собакам. Хочу убедиться, что их сегодня покормили. Прислуга порой халтурит. — Господи, ты правда стал ещё более неуправляемым и мерзким с последней нашей встречи, — она закатила глаза, но не отстала от брата. — Ладно, я с тобой. Не хочу оставаться в этом доме наедине со своими мыслями. — Вот и чудно, — ответил брюнет, кивком указывая в сторону гардеробной у парадного входа. — Идём. Слуга, ожидавший в холле, тут же бесшумно шагнул вперёд, подавая им верхнюю одежду. Для Тео это была его привычная кожаная куртка, а для Адалы — элегантное, но тёплое шерстяное пальто с меховым воротником. Они молча накинули их на себя, обулись и вышли во двор. — Погнали, пока не продуло, — Тео надел свою кепку, скрывая часть лица в тени козырька. Адала фыркнула, поправляя меховой воротник пальто, но зашагала по хрустящему снегу за братом. Почти всю дорогу они шли молча. Ветер здесь, вдали от стен особняка, гулял свободнее, заставляя Адалу плотнее кутаться в пальто. Со стороны псарни уже доносился приглушённый, низкий лай — собаки учуяли приближение людей. Здание псарни встретило их грузным запахом сырой шерсти, соломы и варёного мяса. Тео толкнул массивную дверь, пропуская сестру вперёд. Внутри было теплее, чем на улице, но влажный воздух казался навязчивым и липким. В невысоких вольерах заворочались длинноухие псы с кофейно-пегими шкурами. Услышав знакомые шаги, они радостно залаяли, подпрыгивая к решёткам. Возившийся слуга в грязном ватнике у дальней клетки, заслышав перевозбуждённый лай собак, обернулся и, как только заметил детей хозяина, тут же торопливо выпрямился, отряхивая руки от соломы. — Добрый вечер, господин Теодор и... — Собак кормили? — перебил его Тео, шагнув к ближнему вольеру. — Разумеется, господин. Полчаса назад, всё как положено, — кивнул слуга. — Овсянка с требухой, по норме. Тео заглянул в миску, стоявшую у края решетки. На дне плескалась мутная серая жижа с крупой и хрящами. — Свободен, — резко бросил Тео, не оборачиваясь. — Уходи. Мы с сестрой побудем здесь. — Но господин, герр Лангер велел... — Пшёл вон, я сказал, — Тео обернулся, и на секунду в его взгляде мелькнуло такое же ледяное бешенство, как у Германа. Слуга тотчас поклонился и поспешно скрылся за дверью. Адала, стоявшая возле выхода, недовольно поморщилась, прижимая к носу надушенный платок. — Это место просто отвратительно, — процедила она. — Сырость, вонь и эти несчастные твари. Тео, у тебя всегда была тяга к помойкам. Даже удивительно, как ты умудряешься выглядеть прилично, проводя здесь всё своё время. — Ну-ну, — негромко отозвался брат. Адала оглянулась, ища, куда бы приткнуться. Недалеко от ближнего вольера она заметила крепкие деревянные ящики. Подойдя к ним, она осторожно проверила чистоту их поверхностей перчаткой и, приподняв полы пальто, взобралась наверх и поджала ноги. Тео тем временем двинулся вдоль вольеров. Легавые притихли, провожая его влажными умными глазами. Он просовывал пальцы сквозь решётки, коротко трепал псов по загривкам, успокаивая их нетерпеливое поскуливание. — Тише, тише... — шептал он, и собаки послушно затихали, утыкаясь мокрыми носами в его ладони. Остановившись у самого тёмного угла, где в глубине вольера жалась новая, пугливая папашина сука, Тео запустил руку в карман своих брюк, выудил оттуда завёрнутую в салфетку небольшую сахарную косточку и аккуратно просунул под решётку. Собака мгновенно схватила подарок и утащила в темноту, тихо заурчав. — Всё так же подкармливаешь этих тварей с родительского стола? — Адала без особого интереса наблюдала за младшим братом. — По-моему, отец уже отсчитывал тебя по этому поводу. — Отсчитывал, — Тео снял кепку и по привычке провёл пальцем по правой брови. — Как будто мне не всё равно. — Ах да, точно. Ты ведь «отбитая лангерская шавка». На тебя не действуют замечания. Я уж и забыла об этом, великодушно прошу простить. — Знаешь, мне как-то на мгновение показалось, что я соскучился по тебе, но нет. Я ошибся, — шикнул Тео. — Пошла-ка ты на хуй, Адала. — О, это очень по-лангерски, Теодор, — с сарказмом произнесла сестра, разглаживая складки пальто на своих коленях. — Отец гордился бы твоим красноречием. Растёшь достойным членом нашей семьи. — На хуй, — повторил Тео и показал ей средней палец, уходя куда-то вглубь псарни. Он подошёл к одному из центральных вольеров. Здесь сидел его любимец — крупный кобель курцхаар по кличке Ки́фер. Пёс, увидев хозяина так близко, глухо зарычал от восторга и завертел всем телом. — Привет, мальчик, — улыбка слетела с губ сама собой. Брюнет щёлкнул тяжёлым латунным засовом, открывая дверцу. Кифер тут же выскользнул наружу, но не стал носиться по помещению, а сразу прижался крупной, жёсткой головой к колену парня. Тео опустился на корточки, зарываясь пальцами в колючую шерсть собаки. Кифер блаженно прикрыл глаза, шумно выдыхая тёплый воздух прямо в шею Тео. — Кто хороший мальчик? Ну кто мой хороший мальчик, а? — прошептал Тео, и его голос изменился до неузнаваемости. — Моя шаба-ака, шабака... Соскучился по мне, да? Вижу, что соскучился... Ты ведь совсем не умеешь врать. Брюнет уткнулся губами в жёсткую переносицу пса. Кифер вывернулся и тут же облизнул его щёку. Тео ещё минуту тихонько перешёптывался с собакой, почесывая её за ухом и шепча какую-то нежную чепуху, которую никогда бы не позволил услышать ни одному человеку в мире. — И чем тебе только нравятся эти неотёсанные создания? — хмыкнула Адала, лениво следя за братом. — Хотя бы тем, что они не работают в гестапо, — рыкнул брат. Он поднялся и, ведя за собой пса, двинулся к сестре. — А что? Держу пари, у тебя даже таких друзей нет. — Друзья меня не особо интересуют, ты знаешь. — Тебя вообще больше ничего не интересует, — усмехнулся он, вставая напротив. — Хотя, помнится, раньше ты о чём-то мечтала. Да, было дело. Ты мечтала о свободе. О путешествиях. О настоящей любви, в конце концов. А теперь что? Хорошо тебе живётся в твоём новом замке вместе с Эрихом? Стены не слишком давят? Сестра неопределённо повела плечом. — В Дюссельдорфе сейчас неспокойно. Повсюду стройки, заводы работают в три смены. У Эриха много дел, мы почти не бываем дома вместе. Это... удобно. — Удобно? — Тео запрыгнул на ящик рядом с ней и жестом подозвал пса к себе. — Значит, ты сбежала отсюда, чтобы просто «удобно» не видеть мужа? Звучит как предел мечтаний. — Не всем дано быть бунтарями. Некоторым достаточно просто тишины. — Но не тебе, Адала. Ты — не некоторые. Кифер ловко взобрался на ящик к хозяину и, не теряя момента, тут же уложил свою голову ему на колени. Тео пригладил пса. — Ты ошибаешься, — без энтузиазма возразила сестра. — Нет, это ты ошибаешься. Неужели ты уже забыла о том, как плакала, когда отец сказал, что выдаёт тебя замуж? — Я просто перенервничала. — Нет. Ты знала, что брак — это билет в один конец. — И я не жалею. У меня есть статус, есть деньги и никто не проверяет, какие книги я читаю по вечерам, пока Эрих пьёт коньяк со своими друзьями из министерства. — Да, но... — И по крайней мере теперь я больше не живу в этом доме. Так что не всё так плохо. Тео посмотрел на сестру и поджал губы. Переубеждать её не имело смысла. — И что, этот Винкельхок... — Тео сделал паузу, перебирая пальцами длинные уши пса. — Он тебе нравится? Он ведь такой... говорливый. Настоящий немецкий патриот. Отец от него в восторге. — Есть такое, — опустила глаза Адала. — Иначе бы он не выдавал меня за него. — Эй, а он всегда так много треплется? — Да, и в основном по работе. Я уже устала слушать о поставках угля и новых указах герра Геринга. Знаешь, дома Эрих говорит ещё громче. Ему кажется, что если он будет говорить тише, его перестанут воспринимать всерьёз. — М-да... — Эрих любит власть и любит, когда его слушают. Я умею слушать, так что эти разговоры в порядке вещей. Тео замолчал на мгновение. Кифер шумно вздохнул во сне. — А пиздить тебя тоже у вас в порядке вещей? Адала озадаченно обернулась. — Что? — Что-что, на ключице у тебя синяк. Думала, не замечу? — А, ты про это. — Про это. А есть ещё про что? — Тео серьёзно поднял глаза. — Ответь мне честно. Это Эрих? Он бьёт тебя, когда ты недостаточно внимательно его слушаешь? Адала сухо усмехнулась. — Нет. — Нет? — Нет. Он не бьёт меня, — она была спокойна. — Он оставил его во время секса. Тео медленно перевёл взгляд с лица сестры обратно на Кифера, запуская пальцы в его тёмную шёрстку. Теперь Эрих Винкельхок стал ещё одним гостем его чёрного списка. — Понятно, — негромко отозвался брат. — Значит, Винкельхок из тех, кто любит помечать территорию. Типичный собственник. — Это меньшая из двух зол, — Адала поправила воротник пальто. — Лучше пара синяков от похотливого идиота, чем ежедневный надзор прислуги в этом доме. Тео невесело усмехнулся. Адала продолжила. — Эрих предсказуем. Он хочет чувствовать себя господином, и я даю ему эту иллюзию, а взамен получаю свободу. — Свобода в постели с человеком, который относится к тебе как к породистой шлюхе... У нас странные понятия о свободе в этой семье, Адала. — Что ж, других не завезли. После этих слов между ними повисла тишина. Только Кифер тихонько сопел на коленях у Тео. Адала сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Она смотрела на брата, на его склонённую голову, на то, с какой неожиданной нежностью его пальцы перебирали шерсть легавой. Наконец она отвела взгляд от собаки и, уткнувшись глазами в пол, вздохнула. — Ладно, с моей «свободой» всё давно ясно, — прошептала она. — А с твоей что? Всё так же пресмыкаешься перед отцом? — Как будто у меня есть большой выбор. — Что, и не планируешь даже сбегать отсюда? — Ты сейчас серьёзно? — Тео выдавил из себя едкую усмешку. Сбежать отсюда? Никак нет. Ведь слово «побег» в этом доме звучало как шутка. Куда можно сбежать, когда твой старший брат — следователь гестапо, а отец — одна из самых влиятельных фигур в округе? Каждая граница, каждая дорога, каждый вокзал пропитаны их властью. В голове Тео на мгновение всплыл образ холодного, тусклого блеска лезвия его перочинного ножа. Всего две недели назад, до этого нелепого разговора с Авелем, до спора с Германом, «побег» для него означал совсем не пересечение границы Мюнхена. Он означал тишину. Короткий разрез, обозначающий конец этого бесконечного, удушливого спектакля. Он уже почти решился. Он уже потерял всякую надежду, чувствуя себя загнанным псом, у которого отняли даже право на лай. — Сбежать? И куда же? В лес? Вильгельм найдёт меня через два часа и привезёт обратно в багажнике, чтобы отец мог лично преподать мне урок «патриотизма». Нет, Адала. Сбежать отсюда физически невозможно. Ты ведь сама это знаешь. Ты «сбежала» к Эриху, и посмотри на себя — ты всё равно здесь, снова в этом доме. — Как бы противно мне не было бы это признавать, но... ты прав, — выдохнув, сестра подпёрла голову ладонью. — Иногда я вообще сомневаюсь, что у нас есть право голоса. — Вот и я о том же. — А как у тебя дела с учёбой? — вдруг спросила она. — Может, уедешь учиться дальше за границу? Это хороший шанс. — Не-а, это дохлый номер, — капитулирующе подняв ладони вверх, просипел Тео. — Почему? — Да хотя бы потому, что я полный профан во всех точных науках. — Да ну? — Ну да. Просто прикинь, математик мне влепил шестёрку за урок. Хуже этого уже быть не может. — Ого. Да ты пробил ещё одно дно, — подняла брови девушка. — Молодец, Теодор. Это в твоём стиле. — Будешь меня подстрекать, я спущу на тебя своих псов. Усекла, фрау Винкельхок? — Во как мы заговорили, — сестра насмешливо склонила голову набок. — Острый язычок всё ещё при тебе, Тео, но не пугай меня своими легавыми. Я тебе не по зубам. — Давай проверим? Кифер. Пёс преданно поднял голову, словно опровергая все доводы сестры. — Хороший мальчик, — ощерился Тео, довольный мгновенной реакцией, и снова опустил голову пса обратно к себе на колени. — Порой мне кажется, что Кифер умнее и проницательнее всех этих грёбаных людей в этом грёбаном доме вместе взятых. Да? Ты тоже так думаешь, мальчик? — Сумасшедший, — сестра покачала головой и на удивление легко улыбнулась. Кажется, она вспомнила что-то приятное из их общего детства. — Так что? С учёбой вообще никак? — Ну... до моего выпуска осталось полгода. Что я могу сделать? — Ты просто ленишься. Мне кажется, если ты возьмёшься за голову, ты сможешь хорошо сдать экзамены. — Экзамены, оценки, учёба! Блять, достали! Что ты, что отец, что этот ёбаный Герман! — А что Герман? Мне казалось, ему плевать на тебя. — Да если б всё было так просто... — поморщился Тео. — Этот говнюк поставил мне ультиматум. Мы заключили пари на то, что я стану отличником к весне. — Ты? Поспорил с ним? — Адала озадаченно открыла рот. — Не говори мне, что перед этим ты упал, ударился головой и получил сотрясение мозга. — Такого не было. — Тогда как ты мог поспорить на это с Германом? Сам ведь сказал, что никудышен в учёбе. — Я знаю, знаю, но... — Тео хмуро провёл по лицу ладонью, — ...не мог ответить по-другому... Он сказал либо десять ударов ремнём сейчас, либо... попытаться стать отличником до начала весны. — А если не получится? — Если не получится, то пятьдесят... ударов. — Хах, — Адала нервно хохотнула. — Ладно, это действительно в манере Германа. — Этот конченый ублюдок, мх, — брюнет до боли сжал кулаки. — Ненавижу его, ненавижу всю эту ёбаную семейку... — Ну и идиот же ты, раз согласился на спор с ним, Тео. — Знаю я! — крикнул брат, скалясь. — Но не мог я иначе, не мог! — Почему? Что он тебе такого наобещал, что ты не смог отказаться? — Он сказал... чёрт, — Тео привалился на задний ящик и тяжело вздохнул. — Неважно, что он сказал... просто есть один человек... которого я хочу защитить. — Что? — И он сказал, что не тронет его, если я выиграю. — Защитить? — Адала прищурилась, на её лице отразилось недоумение. — Ты? Неужели кто-то настолько тебе приглянулся, что ты готов пойти наперекор Герману? — Да... Похоже на то... — Ну и кто же это? — сестра с любопытством провела пальцами по подбородку. — Какая-то девчонка или горничная? — Нет, это не девушка. — Не девушка? Тогда... — Его зовут Авель, — тихо произнёс он. — Авель Розенталь. Адала медленно выпрямилась. Её глаза округлились, а губы превратились в тонкую белую линию. — Еврей? — переспросила она шёпотом. — Ты поспорил с Германом... из-за еврея? — Да. — Ты с ума сошёл? — Да, сошёл... Я больше не понимаю, что делаю. И мне так плевать на это. — Ладно, теперь ты реально меня удивил, — уже по-компанейски улыбнулась Адала. — Всё-таки ты правда изменился за это время. Повзрослел. Мне это по нраву. Расскажи мне о нём. Об этом... еврее. Тео поднялся и удивлённо глянул на сестру. — Зачем тебе? — Просто интересно, — Адала пожала плечами. — Какой человек смог свести с ума моего младшего брата? Он что, красавец? Или гений? Тео неопределённо улыбнулся. — Нет же... Ну, он... высокий. Худой. Руки тонкие, кожа бледная. При этом держится так, будто он умнее всех нас. Будто ему всё равно, что о нём думают. О, и у него длинные рыжие волосы, почти до плеча, — Тео ребром ладони стукнул по собственному плечу. — Рыжий еврей. Надо же... — сестра весело прыснула. — Не часто такое встретишь. — Он ещё и кудрявый, прикинь? Если б не имя, я б от пруссака не отличил! — А глаза какие? — Карие... такие ореховые, знаешь? А под светом переливаются то золотистым, то зелёным. — По описанию очень даже симпатичный. — Он и есть, — не подумав, выпалил Тео, но тут же отвёл взгляд в сторону. — Он... правда неплохой. Если б не еврей, цены бы ему не было. — Да, пожалуй, — Адала задумчиво опустила взгляд на свои сапоги. Она видела, как изменилось лицо брата, пока он описывал этого парня. — Я ведь собирался покончить с жизнью в этом месяце, — вдруг совсем легко проговорил он. — Да? — лениво переспросила она. — И что же тебе помешало? — Он, — коротко ответил брюнет. И в самом деле. Какая ирония! Сын высокопоставленного политика, выросший в доме, где изо дня в день твердят о чистоте расы и превосходстве арийцев, признаётся в том, что остался жив только благодаря презираемому всеми еврейскому мальчику. — Да у тебя похоже друг. — Нет. У меня нет друзей, — отмахнулся Тео. — Тогда зачем он тебя переубедил? — Ему это выгодно. Я знаю. Он же еврей. А евреи всегда продумывают всё наперёд. — Уверен? Тео открыл рот, чтобы ответить сестре утвердительно, но тут же закрыл, несмело прохрустывая пальцами. — Хочу быть уверенным, — фыркнул он. — Потому что иначе могу к нему привязаться. И тогда будет мучительно больно, потому что в конце концов он тоже меня бросит. Как и все остальные до него. — Эх, Тео, Тео, — вдруг выдохнула девушка. — Хватит уже прибедняться. Живи моментом. Не думай о том, что будет в будущем. Я вот думала. И к чему меня это привело? Ни к чему. Я замужем за дураком. Променяла одну клетку на другую, а мои шрамы так и не зажили. — Они и не заживут, — тихо произнёс Тео, скользнув взглядом по её изящным рукам в кожаных перчатках. — Пока мы остаёмся в Германии. — Да. Именно поэтому наслаждайся своим евреем, пока можешь. Но не забывай, кто ты, — Адала медленно поднялась с ящиков, аккуратно разглаживая полы шерстяного пальто. — Ты Лангeр. Пусть и не чистокровный, но ты ариец. И тебе стоит быть с этим осторожней. Если отец узнает, с кем ты якшаешься, пиши пропало. Брюнет осторожно спихнул Кифера со своих колен и спрыгнул с ящика. — Знаю, — он шагнул к сестре. — Именно поэтому он не узнает. — Вот это уже другой настрой, — Адала ухмыльнулась. — Пора уже перестать строить из себя мученика, Тео. Бери свою жалкую жизнь в свои руки и не жди чуда. Не жди, что кто-то придёт тебя спасти. Спасай себя сам. — Сказала мне неудачница, которая сама ничего не добилась в жизни. — Огрызайся, сколько влезет, но попомни мои слова. — Да-да, — закатил глаза Тео, двинувшись к пустому вольеру псарни. — Иди, Кифер. Место. Курцхаар бросил на хозяина тоскливый взгляд, но тут же послушно забежал в клетку. Тео ласково потрепал пса по загривку и закрыл решётчатую дверцу, с сухим, металлическим щелчком задвинув латунный засов. Он вернулся к сестре и снова натянул на голову кепку. — Пошли, а то твой благоверный скоро начнёт оглядываться в поисках своей законной половины, — с издёвкой промурлыкал брюнет и придержал дверь перед сестрой. — Ну ничего, перебьётся, — усмехнулась Адала и вышла наружу. Тео бросил последний взгляд на псарню и вышел следом за сестрой, плотно притворив за собой массивную дверь. На крыльце Адала остановилась, подставив лицо морозному ветру, и на мгновение Лангеру показалось, что она хотела сказать ему что-то ещё, но вместо этого сестра лишь глубоко вздохнула и, не оборачиваясь, зашагала по хрустящему снегу к ярко освещённым окнам особняка. Тео двинулся следом, на ходу пряча озябшие ладони в карманы куртки и мысленно настраиваясь на то, чтобы снова переступить порог особняка и вновь раствориться в удушливом, приторном тепле их фамильного склепа.