"История Ковбоя и Принцессы"

7.

***

Где это я?... Я открыла глаза — и мир словно выдохнул мне в лицо ледяным воздухом. Тело обдало холодом, по коже пробежали мурашки. Каменные стены вокруг уходили вверх, к едва заметному отверстию под самым потолком, откуда пробивался тонкий, дрожащий луч света. Влажный воздух пах плесенью, ржавчиной и чем-то металлическим — то ли водой, то ли кровью. Руки тянуло вверх. Верёвки, грубые, обтёртые, резали запястья. Я почувствовала, как они слегка покачиваются, и стук моего пульса отдался в них, будто в струнах. Дышать было трудно. Что это за место? Как я сюда попала? Я обвела взглядом подземелье. Каменные стены — старые, будто из другого века. Паутина по углам, пятна влаги. На полу тонкий слой пыли. Напротив — тяжёлая железная дверь с крошечной решёткой на уровне глаз. Я попыталась пошевелиться, но верёвки только сильнее врезались в кожу. Платье на мне — моё обычное, серо-синее, с рваными краями. Оно казалось неуместным в этом сыром аду. Тишина стояла глухая, давящая. Только где-то вдалеке капала вода, и каждый кап-кап отдавался эхом в черепе. Потом — скрип. Глухой, тянущийся. Металл против металла. Я вздрогнула. Железная дверь медленно, мучительно открылась, и в помещение врезался резкий луч света. Глаза, привыкшие к темноте, заболели, я машинально зажмурилась, отводя лицо. И тут я услышала её. — Как спалось? — голос. До боли знакомый, пронзающий, как игла. Мир будто замер. Кровь похолодела. Я знала этот голос. Я знала его слишком хорошо. Я медленно открыла глаза. В проёме стояла она. — Не скучала? — губы её искривились в знакомой улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Почему молчишь, дорогая? Раньше ты была куда разговорчивей. Эх, так неинтересно... Она сделала шаг, потом ещё. Свет скользнул по её лицу — и сердце у меня сжалось. Те же короткие, угольно-чёрные волосы. Те же глаза, бездонные, блестящие, как нефть. И тот же взгляд. Холодный, режущий. В нём не было жизни. Только память о боли. — Ты… как ты здесь оказалась? — мой голос предательски дрожал. Каждое слово будто проходило сквозь иглы. — О, дорогая… — она усмехнулась, подходя ближе, каблуки тихо стучали по камню. — Ты боишься? Я стиснула зубы, но тело всё равно задрожало. Она приблизилась почти вплотную. Запах её духов ударил в нос — тот самый, сладкий, терпкий, который когда-то казался красивым, а теперь вызывал только тошноту. — Да ты вся дрожишь! — засмеялась она. — Видел бы тебя сейчас твой дружок... Я затаила дыхание. Нет. Не смей. — Хм... как же его звали? — она сделала вид, что задумалась, театрально положив палец к подбородку. — Ах да… Саймон, верно? Сердце оборвалось. Это имя пронзило, как нож. — Не смей... приплетать сюда его! — выкрикнула я, голос сорвался, дрогнул, но я всё же выкрикнула. Она засмеялась снова — низко, с хрипотцой, как будто наслаждаясь каждым моим словом. Подошла вплотную, и я увидела её лицо совсем близко: идеальная кожа, тонкий шрам у губ, и глаза — те самые, кукольные и необычные. — У нас голос прорезался? — прошептала она, едва касаясь моего лица дыханием. — Но мне, если честно, больше по душе, когда ты кричишь. Как в старые добрые времена… Она отошла к столу в углу, и я впервые заметила — там лежали инструменты. Железные. Острые. На свету поблёскивали клинки, лезвия, щипцы, и рядом, как насмешка, стоял кнут. Длинный, тяжёлый, из чернёной кожи. Она взяла его в руки, провела по нему пальцами, будто лаская. — Я скучала, Сью, — тихо сказала она, её голос стал почти нежным. — Поиграем?.. Звук кнута, рассекающего воздух, был как выстрел. Я зажмурилась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце колотилось в горле. Сейчас. Сейчас боль. Сейчас снова всё повторится... Но вместо удара — звук. Шаги. Быстрые, лёгкие. Я распахнула глаза. Передо мной — комната. Та самая, знакомая. На полу куклы. Люси и маленькая Джудит бегают, смеются, играют в догонялки. Я села резко, хватая воздух ртом. Пот струился по шее, руки дрожали. Ещё секунду назад — подземелье, кнут, тьма… а теперь — утро. Наш дом. Я несколько раз моргнула, чтобы убедиться, что это не обман. Тёплый свет пробивался сквозь шторы. На полу мягкий ковёр. Воздух пах пылью, хлебом, чаем. Я жива. Я дома. Сон. Но слишком реальный, чтобы просто забыть. Я посмотрела на Люси и Джудит — они смеялись, не замечая меня. Я всё ещё в своём доме, в прихожей. Никогда не думала, что буду рада оказаться тут, среди апокалипсиса и этих людей, которые тоже видимо недавно проснулись. Мне приятнее, намного приятнее их компания, нежели её. Давно мне не снились кошмары… И почему так резко? Что-то не нравится мне всё это. Совсем не нравится. Я медленно поднялась, села на кровати, чувствуя, как сердце ещё колотится. Воздух был душный, неподвижный. Комната полна серого утреннего света, пробивающегося сквозь щель в шторе. Я потерла лицо, пытаясь стряхнуть остатки сна, но перед глазами всё ещё стояло то подземелье, она, кнут, холодный голос. Просто сон. Всего лишь сон… Послышались лёгкие шаги — дверь скрипнула, и на пороге появилась Мэгги. Волосы у неё собраны кое-как, под глазами тени, видимо, тоже плохо спала. Увидев меня, она на секунду замерла, потом натянуто улыбнулась, коротко кивнула. — Доброе утро, — пробормотала она и, не дождавшись ответа, почти сразу вышла, прикрыв за собой дверь. Я устало выдохнула. Да уж, доброе утро… Утром в доме стояла странная тишина, но не уютная, а вязкая, гнетущая, будто воздух пропитан напряжением. За общим столом мы сидели, как актёры в дешёвой пьесе, каждый со своей ролью, но никто не верил в сценарий. Лидер сидел на своём привычном месте, вглядываясь в маму. Его взгляд был спокойный, но в нём пряталось что-то — будто он хотел сказать, но сдерживался. Мама, наоборот, не сдерживалась: то и дело бросала в мою сторону тяжёлые, холодные взгляды, и каждый из них был как укол. Я опускала глаза в тарелку, делая вид, что не замечаю, но внутри всё сжималось. После завтрака я помогала убирать со стола. Взрослый дядька — тот самый, что вчера хвастался, — вдруг вёл себя тише воды, ниже травы. Ни одного колкого замечания, ни одной ухмылки. Просто сидел, что-то точил на коленях, будто стараясь не смотреть в мою сторону. Что, совесть проснулась? Обстановка была такая, что казалось — стоит кому-то чихнуть, и все бросятся друг на друга с оружием. Я собрала посуду и позвала Кэсси на кухню. — Эй, Кэсс, пойдём, поболтаем немного, — сказала я так, будто просто хотела убить время, но внутри всё кипело. Мне нужно было знать, что они там наговорили обо мне вчера. Кухня была тихая. В углу стояло ведро с водой, на столе — кучка пластиковых тарелок, уже видавших жизнь. Кэсси, сжав губы, выбрасывала их одну за другой, как будто каждая тарелка — это накопившееся раздражение. — Кэсс… — я немного помедлила. — Что вчера вы наболтали? Она не сразу ответила, лишь бросила в ведро ещё одну тарелку. — Мама вчера еле как успокоилась, — наконец сказала она, не поворачиваясь. — После того, как ты ушла, ничего не объяснив, она просто вышла из себя. Даже на Люси накричала. А она ведь просто хотела спросить, что с тобой случилось. Я молча сглотнула. Ком в горле стал тяжёлым. Вот оно что... — Так вот почему сегодня все ходят как на похоронах… — пробормотала я, усмехнувшись, хотя в душе было мерзко. — И между прочим, не у одной мамы есть к тебе вопросы, — добавила Кэсси, повернувшись ко мне. Она скрестила руки на груди, и её глаза стали серьёзными, почти обвиняющими. Я отвела взгляд, устало вздохнула. — Кэсс, я не могу... — начала я, чувствуя, как в груди растёт то самое раздражение, что всегда приходит, когда приходится оправдываться. — Ну не смотри на меня так, я правда не могу рассказать. Вам же будет лучше, если вы будете в неведении. Она молчала, глядя прямо в меня. — Это всё уже прошло, — продолжила я, всё-таки встретившись с её взглядом. — Даже если я расскажу — это ничего не изменит. Не заживут мои шрамы, не оживут те... люди. Если их вообще можно так назвать. Я замолчала, почувствовав, как на лице Кэсси появилась жалость. Та самая, от которой меня выворачивало наизнанку. Только не жалей меня, пожалуйста... Не надо. — Папа всегда говорил, — продолжила я, словно спасаясь словами, — не живи прошлым. Его уже не вернуть. Всё, что вам нужно знать — я не делала это по своей воле. Я не выбирала. У меня просто не было другого выхода. Кэсси стояла молча несколько секунд, будто переваривая всё сказанное. Потом тихо произнесла: — Ты просто должна вспомнить, что ты не одна, Сью. У тебя есть семья. Люди, которые тебя любят, беспокоятся. Я усмехнулась, но не зло, скорее уставшим, горьким смешком. Хотела что-то ответить, но Кэсси подняла руку, отмахнулась, будто давая понять — не нужно. — Ладно, — сказала она, чуть мягче. — Вчера мама много чего рассказала...

***

После того, как Сьюзен ушла, мама окончательно взорвалась. Я пыталась её успокоить, но сама чувствовала напряжение, будто в груди кто-то сжал кулак. Сьюзен… я всегда знала о её шрамах, о темных уголках её прошлого, но про убийства? Никогда. И теперь неприятные мурашки побежали по спине от одного лишь осознания: моя сестра могла ставить точку в чьей-то жизни. Ужасно? Да. Страшно? Безусловно. Но что-то внутри меня, какая-то неведомая уверенность, шептала: нет, Сьюзен никогда не делает что-то просто так. Если она взяла на себя такую тяжесть — значит, на это были причины. И я ей верю. — С кем я живу под одной крышей?.. — мама шептала сама себе, покачивая головой. Она казалась одновременно растерянной и рассерженной. А я знала, что это не просто злость — это страх, смятение и попытка найти рациональное объяснение тому, что невозможно понять. С тех пор, как эти люди появились в нашей жизни, дни стали неуютными, сдавленными. Даже спокойная мама ссорилась с Сьюзен, а это почти невероятно. — С дочерью… или с убийцей? — мама тихо произнесла, словно боясь услышать свой собственный голос. Я не выдержала. Это было слишком. — Мам, держи себя в руках, — сказала я твердо, хотя внутри чувствовала, как сердце бьется быстро. Смотрела на неё, не моргая, будто мое молчаливое присутствие могло быть якорем в этом хаосе. Она не подняла голову, но слушала. Я сделала паузу, выбирая слова осторожно. — Вспомни… хоть когда-то Сьюзен делала что-то необдуманно? Ответа не последовало. Она молчала, что было похоже на маленькую победу для меня. Молчание — это тоже признание, я знала. — Мама? — Нет… — наконец выдохнула она, закрыв глаза, и в её голосе дрогнула сдача. Она понимала, что я права. — Ну вот, — заключила я тихо, позволяя своим мыслям свободно течь. — Если Сьюзен… убила… — я замялась, потому что само слово “убила” давило на язык и мозг. Но продолжила, всё ещё внутренне переваривая эту страшную истину: — Этих людей, значит, на то были причины. Я ей доверяю. И, словно откликнувшись на моё доверие, мама наконец подняла голову. Слабо улыбнулась, и я увидела в её глазах ту же решимость, что горела во мне. Кивнула. И в этот момент я поняла: как бы ни было темно вокруг, как бы ни страшны были её поступки, мы с сестрой — команда. Сестра сделает то, что должна, а я буду рядом. Всегда. Потому что для семьи я отдам всё. — Кхм, кхм… — объявил о своём присутствии с группы Мужик-вопросРик Граймс. Своё прозвище он, разумеется, заработал за пару минут общения. Кэсси внутренне закатила глаза: да, у неё есть привычка придумывать странные имена, но оно идеально отражало его стиль — слишком важный и слишком прямолинейный. — Цирцея, можете рассказать вашу историю? Как вы выживали всё это время? Кем вы были до этого и тому подобное, — продолжил он, пытаясь казаться профессионалом в роли «слушателя». Мама кивнула. Её взгляд говорил о готовности присоединиться к безопасной общине, но я видела и лёгкий скепсис — привыкла к своей семье, к нашему хаосу, а тут всё казалось слишком гладким и… подозрительно безопасным. — Ну… что рассказать… — мама начала, слегка теребя пальцы, вспоминая прошлое. — Я раньше, до апокалипсиса, работала хирургом в местной больнице. У меня были двое сыновей, трое дочерей и муж. Лидер удивлённо поднял брови. Логично, он же понятия не имел о остальных Певенси. А я стояла рядом, и мой внутренний голос тихо шептал: Ага, давайте-ка выучим всю родословную за один вечер. — Мы раньше жили неподалёку от Эльхалии, в Саванне, но потом переехали сюда, к свекрови и свёкру, после… аварии, в которой умер мой муж, а я стала инвалидом. Я не поднимала взгляда, потому что в памяти всплыл тот проклятый день. Сердце сжалось, и я чуть заметно сжала кулаки, будто можно было поймать время и повернуть его вспять. — Мне жаль, — пробормотал Лидер, сжимая губы, пытаясь подобрать слова, которые, я видела, давались ему с трудом. Мама кивнула и продолжила, не обращая внимания на паузу. — Мы переехали сюда, а месяц спустя они тоже умерли. У свёкра остановилось сердце, а свекровь… она не смогла пережить смерть мужа и умерла следующим днём. — Мама вздохнула глубоко, и на лице мелькнула тень боли. У нас с бабушкой и дедушкой были тёплые отношения: они были фермерами, но добрее их людей не найти. — После их смерти мы снова вернулись в Саванну. Все… кроме Сьюзен. — Ааа… почему? — неуверенно спросил парень-азиат, немного замедлив речь, будто боялся попасть впросак. — Сьюзен замкнулась в себе после смерти Эда — моего мужа, — мама посмотрела на нас, объясняя так, будто пыталась уберечь их от лишнего шока. — Она очень любила отца. Именно он научил её всему, что она знает сейчас. Господи… — мама издала тихий, почти неслышный смешок, полный доброты и грусти одновременно. — Они… они так похожи. Вся в отца. Я улыбнулась, потому что знала, о чём она говорит. Упрямая, прямолинейная, с железной логикой и холодной решимостью — да, она была точной копией папы. И я понимала её до кончиков пальцев. — Она там осталась, потому что наш дом… напоминал ей отца. Ей нужно было изменить место и окружение, чтобы продолжать жить. Она никого не хотела видеть и ни с кем не говорила. И тогда к ней переехал Саймон. Я едва слышно вздохнула. Саймон… лучший друг Сьюзен. Они были как тень друг друга, но тень, которая могла поддержать, когда свет гаснет. — Он был с нами во время апокалипсиса, но потом… — мама замялась. Я уловила в её тоне это “но потом”. Никто, кроме Сьюзен, не знает, как умер Саймон Ри. Всё, что осталось — боль и пустота, которые Сьюзен тащила с собой. Но присутствующие всё поняли без слов: достаточно было взгляда мамы, и Лидер тихо кивнул, выражая сочувствие. — Она разговаривала только с ним, потом Саймон познакомил её с Каспианом, — мама улыбнулась, едва сдерживая лёгкую гордость. — Это парень Сьюзен. На лицах собравшихся застыла лёгкая смесь удивления и… восхищения. Я могла почти читать их мысли: Кто этот герой, который смог выдержать характер такой стервонохной, но такой любимой моей сестры? Они понятия не имели, через что пришлось пройти Сьюзен, чтобы выжить и остаться собой. Я тоже не знала. Но если кто-то попробует её обидеть… пусть знают: со мной им не справиться. — Не знаю, как Каспиан это сделал, но через месяц после того случая, Сьюзен позвонила и сказала, что едет обратно, — мама рассказывала всё с тем особым тоном, когда прошлое будто оживает в каждом слове. — Когда она приехала, я её едва узнала. Она светилась. Так светилась, будто рядом с ней стоял не парень, а сам Эд… — голос мамы на миг дрогнул, — отец, единственный, кто мог заставить её улыбаться даже в самые тёмные дни. Эта улыбка на лице мамы продержалась недолго. Я заметила, как она медленно сползла, будто вместе с ней уходило тепло. — Уже тогда, когда Сьюзен вернулась, в городе начали говорить о карантине. — мама сжала ладони, и я видела, как побелели костяшки. — Питер и Эдмунд, мои сыновья, решили, что смогут меня вылечить. Тогда ещё все верили, что «это» можно остановить. Они отправили меня в больницу, думали, что там безопаснее. Она замолчала, собираясь с мыслями. Я знала, что дальше будет больно. — Спустя неделю Питер вбежал в палату, крича, что нужно бежать. Медсёстры пытались его остановить, но он никого не слушал. Через несколько дней мы узнали… что всех больных и инвалидов расстреляли. — мама выдохнула эти слова тихо, как будто боялась, что они вновь оживут. — У Питера были связи, и он узнал, что всё… катится к чертям. Я закрыла глаза. Даже сейчас, спустя годы, сердце сжалось от воспоминаний. С тех пор в словах “конец света” для нас не было ни грамма метафоры. — Поначалу всё было терпимо, — продолжила мама, чуть тише. — Еды хватало, людей было много. Саймон и Каспиан тоже были с нами. Но потом… всё стало рушиться. Появились люди. Не мертвецы — люди. Мародёры. Те, кто был опаснее любых тварей снаружи. Оставаться на одном месте стало самоубийством, мы начали двигаться каждые несколько дней. Я смотрела на маму и чувствовала, как во мне всё заново оживает — тревога, паника, бессонные ночи. Тогда всё вокруг казалось не миром, а ловушкой, и мы в ней. — С каждым днём еды и воды становилось всё меньше. В один из таких дней Питер сказал, что им с Эдмундом нужно идти на вылазку. Он взял с собой Каспиана. Сьюзен, конечно, собиралась идти тоже, — мама усмехнулась, устало, почти по-доброму, — но Каспиан не позволил. Группа переглянулась. Я внутренне усмехнулась. Конечно, они удивлены. Сьюзен и “послушание” — вещи несовместимые, как лимонад и бензин. Но да, Каспиан каким-то образом умел сдерживать бурю. — Они не вернулись, — голос мамы дрогнул. — Мы ждали их… очень долго. Но Сьюзен… она всегда была реалисткой. Она поняла, что они не вернутся, раньше всех. Я опустила глаза. Поняла — не значит смирилась. — Слава Богу, с нами был Саймон, — мама на секунду улыбнулась. — Он помог нам выжить. Мы переехали в другое место, но Саванна… — мама поморщилась, — была слишком оживлённой. Там ходячих было больше, чем живых. Опасность — на каждом шагу. В памяти всплыло всё: хруст стекла под ногами, запах гари, гулкий стук сердца. — Сьюзен и Саймон нашли машину, бензин… Мы вернулись в Эльхалию, решили остановиться на ферме моих родителей. — мама снова чуть помедлила. — И тогда Сьюзен и Саймон ушли на вылазку. На день. Но вернулась она… через неделю. Она на мгновение закрыла глаза, словно картинка до сих пор стояла перед ней. — Одна, вся в царапинах… — мама нахмурилась. — Уставшая, измождённая. Несколько дней она не разговаривала, не ела, не пила. Я думала, что она просто в шоке… Я посмотрела на тех, кто слушал. Они переглянулись. Они поняли. Мама до сих пор не знает про шрамы. Если бы знала — она бы сейчас не сидела так спокойно. — Потом она просто сказала, что нам нужно уезжать, — мама опустила плечи. — Мы не стали спорить. С тех пор мы меняли дома почти каждые две недели. А потом оказались здесь. Уже больше двух недель сидим, всё ждали подходящего момента, чтобы двинуться дальше… Мама закончила, и в комнате повисла тишина. Тяжёлая, как свинец. Я оглядела всех — эти люди смотрели на нас по-разному: кто с жалостью, кто с настороженностью. Но для меня они все были одинаковы. Они не знали, что такое потерять полсемьи и всё равно держаться. Они не знали Сьюзен — настоящую, ту, что шла через огонь ради нас. Если кто-то из них хотя бы подумает судить её, пусть попробует выжить хотя бы день с тем, что она пережила. Несколько секунд стояла тишина. Та самая — вязкая, гулкая, будто комната вдруг стала слишком тесной для всех нас. Только хриплое дыхание кого-то из мужчин и редкий треск костра нарушали молчание. И вдруг заговорила женщина — седоволосая, с добрыми, но пронизывающими глазами. Её голос прозвучал неожиданно спокойно, почти мягко, но в нём была сталь: — Почему вы постоянно переезжали? — спросила она, чуть склонив голову. — Если бы вы остались на месте, ваши сыновья могли бы вас найти. Я на секунду застыла. Действительно... почему? Никогда раньше я не задумывалась об этом — просто жила по правилам Сьюзен. Но теперь, услышав вопрос со стороны, мне вдруг стало не по себе. Мама выпрямилась, руки сложила на коленях, будто готовилась к допросу, хотя в её голосе не было страха, только усталость. — Так решала Сьюзен, — ответила она, тихо, но твёрдо. — Она придерживалась плана Питера. Он всегда говорил, что оставаться в одном месте — значит подписать себе приговор. Типичный Питер. Всегда с холодной логикой и планом в голове. Типичная Сьюзен — упрямо держаться этого плана даже тогда, когда весь мир уже превратился в руины. Я не выдержала и тоже вмешалась: — А после смерти Саймона она вообще стала параноиком, — слова сорвались прежде, чем я успела их обдумать. Мама бросила на меня взгляд — предупреждающий, но я не остановилась. Это ведь правда. — После того, как он умер, — я глотнула воздух, чувствуя, как в груди что-то сжимается, — Сьюзен изменилась. За неделю она словно постарела на годы. Из весёлой, болтливой девчонки, которая могла смеяться даже в аду, она превратилась в человека, что просыпается от каждого шороха. Спать нормально она перестала. Её тело отдыхало, но разум — никогда. Она могла закрыть глаза, но через пару минут всё равно резко вскакивала, хватаясь за нож или лук. Я провела рукой по лицу. Эти воспоминания будто оживали прямо здесь, перед всеми. — Она запрещала нам выходить без особой причины, — продолжила я. — Даже днём. Говорила, что мир стал хищником, и чем меньше мы двигаемся — тем меньше шансов, что нас сожрут. На мгновение повисла тишина. Я чувствовала, как взгляды группы впиваются в нас — любопытные, настороженные, непонимающие. Им, наверное, трудно представить, что иногда страх становится твоим единственным способом любить. — А потом… — я вздохнула и, будто вынырнув из прошлого, перешла к настоящему, — потом встретили вас. Взгляд Рика — хмурый, сосредоточенный. Он будто складывал картинку в голове. Я опустила глаза. — Тогда Сьюзен ушла на вылазку, — сказала я. — Нам строго-настрого велела не покидать дом. Но она долго не возвращалась. Я подумала, что если она вернётся без добычи, у нас не останется еды, — я передёрнула плечами, — и решила выйти на охоту. Предупредила маму, а Люси… Люси, как всегда, увязалась за мной. Я отвлеклась. На секунду. Зайчонок попался в ловушку, я хотела его забрать. А когда обернулась, Люси уже не было. Нашла я её потом, а дальше вы знаете. — Я замолчала, чувствуя, как что-то в горле мешает дышать. Мама молчала. Её лицо снова стало каменным, будто она держала всё, что чувствовала, внутри. Рик кивнул, коротко, но серьёзно — знак уважения. Остальные переглянулись. Кто-то поёрзал, кто-то отвернулся. Мишон, кажется, чуть нахмурилась, Дэрил смотрел на нас исподлобья, будто что-то понял раньше всех. Лидер поблагодарил нас. Просто сказал: — Отдохните. Мы продолжим утром. И всё. Никаких лишних слов, но тишина, что осталась после его голоса, была громче любого вопроса. Мы встали и пошли. Я шла последней, чувствуя, как взгляды всё ещё следят за нами.

***

POV: Susan Pevensie. — Вы что, рассказали им про меня? — я даже не кричала, просто смотрела, но голос прозвучал так, что в комнате повисло напряжение. — Да ещё и Каспиана с Саймоном туда приплели? — выдохнула зло и резко отвернулась, стискивая зубы. От злости даже пальцы дрожали. Блин, да они, похоже, вывалили всё — всё, что я пыталась держать при себе. Я провела ладонью по лицу, потом по глазам — как будто могла этим жестом стереть раздражение. Но оно только крепче осело внутри, будто холодный осадок на дне. Я услышала шаги — лёгкие, быстрые. Кэсси. Она подошла почти вплотную и вдруг резко развернула меня к себе. Я вздрогнула — не от страха, а от того, как сильно в её взгляде вспыхнуло что-то между обидой и злостью. — Сьюзен, — начала она, и голос у неё был резкий, как щелчок. — Может, хоть раз успокоишься? Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но она не дала. — Нет, правда. — Её глаза метнулись в сторону, потом снова на меня. — Мы все живём, как на минном поле. Каждый раз одно и то же: ты решаешь, мы слушаем. Мы не дети, Сьюзен. — В её голосе дрогнула усталость, настоящая. — Я просто... больше не могу. Она опустила плечи, и всё это показное раздражение куда-то исчезло, осталась только усталость. Та, что накапливается месяцами, слоями. — Я устала прятаться, — тихо сказала Кэсси, — устала считать каждый шаг, каждое твоё «не выходить из дома». Она глубоко вздохнула. — Устала ложиться спать с мыслью, что завтра нас, может, уже не будет. Пауза. — И устала бояться, что ты не вернёшься. Что опять уйдёшь — и всё. — Голос её чуть дрогнул, но она тут же собралась. — Ты ведь всегда была той, кто нас защищал. Но, чёрт, кто защитит тебя? Она положила ладонь мне на плечо, мягко, почти осторожно. — Просто... — Кэсси посмотрела прямо мне в глаза. — Сделай это ради нас. Ради Люси. Ради мамы. Чтобы им хоть немного стало легче дышать. Чтобы хотя бы один день они не ждали, что мир снова рухнет. Она чуть усмехнулась. — Ты же всегда этого хотела, да? Чтобы они были в безопасности. Я не выдержала этот взгляд. Отвела глаза в сторону, будто в темноту комнаты. Сделала глубокий вдох, потом второй — уже тише, медленнее. — Верно, — выдохнула я наконец, почти шёпотом. Кэсси будто на секунду замерла, а потом вдруг улыбнулась — по-настоящему, не напоказ. Широко, тепло. И обняла меня. Крепко, без колебаний. Я стояла, растерянная, а потом всё-таки обняла её в ответ. Никаких слов не нужно было — просто это прикосновение, эта дрожь в плечах, когда понимаешь, что всё, что держало тебя холодной — начинает трескаться. — Всё будет хорошо, — тихо, почти шепотом сказала Кэсси. И вдруг добавила, чуть громче, растягивая гласную: — Все-е-е ещё будет хорошо. Вот увидишь. Она отстранилась, всё ещё улыбаясь — уставшая, но живая. А я смотрела на неё и думала: пусть хоть кто-то из нас в это верит. Хотя бы она. Мы вышли в прихожую уже вроде как в приподнятом настроении — ну, насколько это вообще возможно после нервного разговора. К счастью, воздух тут уже не звенел от напряжения. Мама сидела с книжкой, читала Люси и той девочке — дочке Лидера, кажется. Обе слушали с круглыми глазами, как будто всё происходящее вокруг — не зомби-апокалипсис, а какой-то странный летний лагерь. Самурайша и Седоволосая вели между собой размеренную беседу, как будто спорили не о жизни и смерти, а о рецептах. Парочка, что всё время держатся за руки, улыбались друг другу так мило, что у меня зубы заныли. А вот мужская часть коллектива собралась над картой. Лидер, Взрослый дядька и Ковбой с вечной физиономией «я всё знаю лучше» — стояли втроём, бурно что-то обсуждая. — Сьюзен, — позвал меня Рик, потирая лицо. Я посмотрела на Кэсс — она кивнула. Мол, иди. Сделала глубокий вдох и пошла. Медленно, но уверенно — так, чтобы ни одна морда не подумала, будто я иду по приказу. Как только он назвал моё имя, Ковбой, этот ходячий раздражитель, закатил глаза и с видом «о нет, только не она» отлип от стола. Прелесть. — Ты знаешь, где расположен торговый центр Эльхалии? — спросил Рик, уперев руки в бока. — Конечно знаю, — ответила я и подошла к карте поближе. Бумага уже была вся в заломах и пятнах, но я знала эту карту наизусть. Ту же самую копию дед хранил у себя дома, рядом с ружьём и радиоприёмником. Я наклонилась над столом, провела пальцем по знакомым линиям и ткнула в точку. — Вот. Самый центр Эльхалии. Торговый центр. Но, — выпрямилась, скрестив руки, — туда вы не попадёте. — Это ещё почему? — тут же встрял Ковбой. — Потому что там стадо, гений. — Я подняла на него взгляд, тот самый — когда хочется прибить, но воспитание не позволяет. — Когда я там была, улицы были просто забиты. Даже я туда не сунулась. — А ты вроде говорила, что выведешь нас туда, — вставил Взрослый дядька. — Или струсила? Я прищурилась. — Я сказала, что помогу вам найти место, — медленно, с нажимом. — А не то, что собираюсь прикрывать ваши задницы от сотни мертвецов. Извините, конечно, но у меня есть своя жизнь. И я её ценю. Ковбой хмыкнул. Лидер сдержанно вздохнул. Видимо, понял, что спорить бесполезно. Началось обсуждение — кто, где, когда, кто прикрывает, кто идёт впереди. Я слушала, но половину мыслей всё равно держала где-то в стороне. Да, Торговый центр. Место, где можно достать припасы, бензин, лекарства. Но теперь, похоже, это не просто здание — это билет домой. В Александрию. Так сказал Рик. Дом. Проблема в том, что путь туда — это не прогулка по заброшенной улице. Там ходит целое стадо. Настоящее. Я видела, как они двигаются — плотная масса, гниющая, шумная, непредсказуемая. Мы не просто идём туда за едой. Мы идём туда — чтобы выжить. И да, я помогу. Но не ради них. Ради тех, кто ждёт дома. Ради Кэсс, ради мамы, ради Люси. Ради того, чтобы хотя бы кто-то из нас наконец перестал бояться следующего утра. Я стояла, слушала, как они спорят, и в какой-то момент мне просто надоело. Эти мужские разговоры «о великом плане» — а по сути, ноль конкретики. Поэтому я решила вмешаться. — А может, оно само как-то уйдёт? — спокойно, но с тем самым тоном, от которого обычно у всех начинается нервный тик. Рик поднял бровь, как будто я предложила подружиться со стаей мертвецов и вместе пойти за пиццей. — Что? — спросил он. — Ну, стадо, — пояснила я, перекрестив руки. — Может, само уйдёт. Они ведь не вечные. — Ага, — моментально подал голос Ковбой, и по звуку его раздражения я поняла — сейчас начнётся. — И мы будем сидеть здесь, как идиоты, пока они, может быть, соизволят уйти? Боже, у него даже голос звучит, как у человека, который спорит с зеркалом каждое утро. — На вас мне, если честно, вообще наплевать, — выдохнула я, чуть усмехнувшись. — Я хочу просто найти другое место. Тут, кроме вашего чёртова торгового центра, есть ещё десятки зданий. И, возможно, где-то среди них лежит то, что нам действительно нужно. Например, лекарства. — Пожала плечами, будто речь шла не о выживании, а о выборе между чаем и кофе. Рик молчал. Потёр подбородок, и я видела — в голове у него щёлкнуло. Этот человек не зря лидер. Взгляд у него, как у хищника, который видит дальше, чем остальные. И да, он из тех, кто не болтает попусту — сначала думает, потом делает. Уважение. — Ладно, — сказал он наконец. — Соберём небольшую группу, которая пойдёт на разведку. Остальные останутся здесь и укрепят периметр. — Тогда считай меня в деле, — откликнулась я сразу. — Я не собираюсь тут сидеть и пялиться в стену, пока другие что-то делают. Рик кивнул — спокойно, без лишних вопросов. Умный мужчина. И вот тут, как назло, вмешался Взрослый дядька. — Ну и кого мы возьмём, кроме Малявки? — с явной ухмылкой бросил он, глядя прямо на меня. Малявка. Серьёзно? Я закатила глаза так высоко, что почти увидела свой мозг. Рик, как ни в чём не бывало, начал перечислять: — Я, Дэрил... — он кивнул на молчаливого арбалетчика, тот просто коротко кивнул в ответ. — Возьмём ещё Мишон. Она справится. Я только собралась сказать, что этого хватит, как, конечно же, голос Ковбоя снова прорезал воздух. — А я? — сказал он, будто ребёнок, которого не позвали на карусель. — Я тоже хочу пойти. Я едва не фыркнула. Да ты посмотри на него! Стоит, руки в карманах, морда довольная, и глаза горят, как у школьника, которому пообещали вылазку в парк развлечений. Только вот вместо мороженого там — кишки и кровь. — Что обсуждаете? — раздался спокойный, но стальной голос за спиной. Я обернулась. Мишон. Она стояла с мечом за спиной. — Решаем, кого взять на вылазку: тебя или Карла, — ответил Взрослый дядька, пожимая плечами. Мишон хмыкнула, глядя на младшего Граймса с тем самым выражением, что появляется у неё, когда она готова кого-то поставить на место, но делает это элегантно. — Карл, уступи даме, — сказала она, чуть склонив голову. Ковбой — да, теперь и не скажешь «мальчик», потому что во взгляде уже не детство, а вызов, — пожал плечами, но уголки губ дрогнули. — Я в прошлый раз уже уступал, — произнёс он, и в голосе прозвучало это фирменное «мне всё равно, но я выиграю». — Тогда давайте по-честному! — влезла Люси, появившись буквально из воздуха. Мы все синхронно вздрогнули. — По-честному — это как? — нахмурился Рик. — Если точнее — по удаче, — лучезарно улыбнулась Люси. — Камень-ножницы-бумага! Кто выиграет — тот и идёт на прогулку. Прогулку. Да, Люси, конечно, «прогулку». Только вместо солнца и мороженого — мертвецы, гниющие тела и шанс умереть от инфекции. — Кассандра с Сьюзен всегда так делают, — добавила она. — Только вот Сьюзен всегда проигрывает. Я поперхнулась. — Не всегда, — быстро вставила я, скрестив руки на груди. — Просто я ей уступаю. Кассандра, стоявшая сбоку, с довольной ухмылкой наблюдала, как я оправдываюсь, будто я только что пыталась доказать, что не ем ночью печенье. Ковбой фыркнул, громко и специально, чтобы я услышала. Я перевела на него взгляд. Он не отвёл глаз. И эта кривая ухмылка — о, святые небеса, дай мне терпения не придушить его прямо здесь. — Ну что, попробуем? — с усмешкой сказала Мишон, повернувшись к Ковбою. Он моргнул, будто не сразу поверил, что эта женщина с катаной собирается решать всё через детскую игру. — Ты это серьёзно? — переспросил он, но уголки губ уже дрожали от смеха. — А что, испугался? — спокойно ответила она, приподняв бровь. Это было всё. Он оживился, будто кто-то подлил масла в его вечный костёр самоутверждения. — Ну ладно, — сказал он, протянув руку. — Давай сыграем. Мишон прищурилась. Вокруг мгновенно образовался кружок зрителей — и, конечно, я стояла чуть впереди, как будто без этого не могла. Все ждали, будто решается судьба мира, хотя на деле — всего лишь кто из них первый сунет голову в пасть опасности. — Камень, ножницы, бумага! Раз, два, три! И в тот же миг: Ковбой — ножницы. Мишон — бумага. Он расплылся в самодовольной ухмылке, как кот, который только что своровал сливки у всех на глазах. — Я так и думал, — сказал он, голосом, в котором звучала чистая победа. Мишон несколько секунд смотрела на свою вытянутую ладонь, будто та её предала. Все — даже Рик — не сдержали смешков. — Ну что ж, решили, — подытожил Рик, хлопнув в ладони. — Через полчаса выезжаем. Готовьтесь. Я почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Не страх — нет. Скорее, то странное чувство, когда сердце подсказывает, что на этот раз всё будет иначе. Впервые за долгое время я иду на вылазку не одна. Не одна. И это почему-то пугало больше, чем все мертвецы снаружи.

***

Она зашла в комнату и захлопнула за собой дверь. В свете одного тусклого окна комната выглядела как витрина заброшенного музея — пыль, старое зеркало в углу, рюкзак, брошенный на стул. Платье с громким шёпотом сорвалось с плеч. Ткань была липкой от засохшей крови, прилипшая к коже, где-то рвалась на швах. Она поморщилась: долгое, женское, бесполезное в бою — папа бы заругал, но ему уже не с кем ругаться. Сьюзен отвела взгляд в сторону и не сразу поняла, почему застыла перед зеркалом. В пыльном стекле она увидела не ту девочку из детских воспоминаний, не ту, которая слушала сказки у папы на коленях. Там смотрела на неё худая, бледная фигура — рёбра, которые можно было пересчитать, кожа — как фарфор, запятнанный царапинами. Волосы были спутаны, локоны висели тяжёлыми прядями, губы — сухие. От нее пахло дымком костра и железом застаревшей крови. И, главное, эта спина — батальон шрамов, как карта чужого наказания, которая не собирается исчезать. Она шагнула ближе, чтобы рассмотреть детали. Шрамы были не просто полосами — некоторые вздувались, некоторые тянулись зигзагом от плеча до поясницы. Рука сама потянулась — пальцы зацепили за один из шрамов, провели по неровности. Холодная дрожь прошла по коже; в груди защемило, но она выдавила из себя ровный вдох и отдернула руку, будто обожглась. Она выдохнула и принялась собирать вещи. Руки работали быстро, без лишней осторожности: вытащила из рюкзака коричневый вязаный свитер — толстый, колючий, пахнувший домом. Надела его через голову; воротник перетёр кожу на шее, но согревал. Джинсы — чёрные, с запахом магазина, плотные — села на край кровати и натянула их, застегивая пуговицу одной рукой, подтягивая ткань другой. Плотно, чтобы ничего не болталось и не мешало при беге. Низ заправила в грубые ботинки, шнурки крепко туго — два узла, потому что возвращаться с ничем не хочется. Заколола передние локоны, убрав их с лица; глаза должны были видеть, не мешали пряди. Колчан за спиной — старый, но целый — она поправила ремень через грудь, так, чтобы стрелы лежали удобно, не сдвигались при движении. Пальцы привычно пробежали по оперению стрел: всё на месте, никто не изношен. Вытянула лук, почувствовала знакомый баланс в ладони — тяжесть дерева, холод тетивы. Она проверила тетиву: трещин нет, натяжение ровное. Накрутила ножной ремешок лука на запястье, проверила, как лук ложится при подплатке плеча. Сьюзен не любила каких-то особых подготовок, ритуалов, но готовилась как охотник: достала пару лишних стрел и положила рядом, зацепила колчан так, чтобы можно было достать одной рукой. Прокрутила в пальцах обручок на поводке. Потом ещё раз посмотрела на себя в зеркало — не глядя в глаза, а оценивая профиль, силу линии челюсти, подбородок, который не должен был дрогнуть. Она застегнула ремень рюкзака. Глубоко вдохнула, выдохнула, расправила плечи и вышла из комнаты, прихватив лук за тетиву и колчан за ремень. В прихожей стоял привычный хаос — тот самый, что случается перед любой вылазкой. Шорох снаряжения, приглушённые голоса, запах пыли и железа. «Команда» Рика рассредоточилась по комнате: кто-то проверял оружие, кто-то спорил о маршруте, а в центре — мама. Судя по её лицу, разговор уже шёл не в её пользу. Как только я вошла, мама сразу заметила меня — будто ждала этого момента, чтобы вылить всё накопленное беспокойство. Она подошла быстро, но с той усталостью, что выдаёт бессонные ночи и бесконечные тревоги. — Ты никуда не пойдёшь, Сьюзен! — голос у неё дрогнул, но звучал всё ещё твёрдо. Ну вот. Опять двадцать пять. Я закатила глаза. Можно подумать, что за эти годы что-то изменилось — мама до сих пор верит, что может меня остановить. — Мам, я нужна им, — сказала я ровно, спокойно, без лишних эмоций, хотя внутри уже закипало. Не от злости даже — от бессилия. Сколько можно? — Они без меня заблудятся. — Почему именно ты? — спросила она и устало выдохнула, будто сама поняла, что вопрос звучит глупо. Я медленно повернула голову и посмотрела на неё, прищурившись. Это сейчас серьёзно или мы играем в комедию? — Мам, ты серьёзно? — я сложила руки на груди. — Ну и кто тогда с ними пойдёт? Кэсс, которая еле ориентируется даже в нашем доме? Или ты — по понятным причинам? — взгляд я перевела вниз, на её ноги, и тут же добавила, уже с язвительной усмешкой: — Может, Люси? Пусть прогуляется. — Сью, хватит, — перебила мама. Без крика, без злости. Просто усталость в голосе. Та, что делает больнее любого упрёка. Она опустила глаза, потом снова подняла их на меня, будто сдалась. — Просто... будь осторожна. Мы ещё должны поговорить. Я хмыкнула. — Значит, постараюсь продлить эту вылазку, — ответила я с лёгким сарказмом, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Только попробуй, — тут же отозвалась мама, и в её голосе впервые за день мелькнуло тепло. — Я тебя и на том свете достану. Я усмехнулась и подошла ближе. — Не сомневаюсь, — сказала я и позволила ей обнять себя. Она прижала меня крепко, так, будто могла удержать одной силой воли. — Не волнуйся, мам, — тихо сказала я прямо ей в ухо. — От меня ты так легко не отделаешься. Она тихо засмеялась. Когда я отошла, заметила Рика — стоял у входа, наблюдал за нами. Его натянутая улыбка выглядела как плохо наложенная заплатка на старую куртку: вроде бы старается, но всё равно видно шов. Он кивнул и жестом пригласил выйти первой. Джентльмен, чёрт побери. Я скептически приподняла бровь, но промолчала — пусть считает, что у него получилось. Снаружи уже ждали Ковбой и Взрослый дядька. Первый крутил что-то в руках, второй — хмуро смотрел на дорогу, будто мог прожечь в ней проход без единого выстрела. Воздух был свежий, пахло листвой и пеплом. Когда дверь за нами закрылась, дом остался позади — вместе с теплом, маминой тревогой и теми редкими моментами, когда можно было почувствовать себя просто дочерью. Мы двинулись вперёд. Лес тянулся тёмной стеной впереди, где-то за ним должен был быть тот магазин — на окраине Эльхалии, у самой черты, где начиналась зона, которую даже мертвецы обходили стороной. Дорога предстояла долгая. Мы двигались уже больше часа. Шаги утопали в мокрой земле, ветки хлестали по лицу, воздух пах сыростью, железом и усталостью. Никто не разговаривал — не потому что ссорились или обиделись, просто… не хотелось. Когда ты не знаешь, доживёшь ли до вечера, болтовня о погоде кажется издевательством. Каждый был где-то в своём личном аду — с мыслями о доме, о родных. Я шла чуть позади, цепляясь взглядом за мелочи — за обломки забора, за тряпку, болтающуюся на сучке. Мелочи, которые делают мир живым, но уже не настоящим. И вдруг — знакомый пейзаж. Речка. Та самая. А за ней — магазин. Я узнала его мгновенно, хоть фасад теперь оброс плесенью, а вывеска наполовину осыпалась. В груди неприятно кольнуло. Когда-то мы с семьёй сюда приходили каждое лето — бабушка, дедушка, родители, мы с братом. На улице стояли столики, ветер доносил запах свежих вафель и шоколада, а я всегда брала бананово-шоколадное мороженое — моё и папино любимое. — Это вон там, — тихо сказала я, указывая на магазин. — Обойдём реку. Безопаснее. — Или переплывём, — лениво протянул Ковбой, подходя к лодке, спрятанной в кустах. Лодка выглядела... как из фильма ужасов, где герои решают «проверить подвал». Я прищурилась. — Конечно, давай. Идея просто гениальная. Может, сразу всем на голову по кирпичу — эффект тот же будет. Эта лодка развалится быстрее, чем ты произнесёшь своё "я же говорил". Он бросил на меня взгляд, острый, как нож. — Разве я к тебе обращался, колючка? — процедил он. — Я с своими людьми говорю. Колючка. Я мысленно вздохнула. Я хочу его убить. — Ах да, как же я могла забыть, — усмехнулась я, скрестив руки на груди. — Твои люди. Конечно. Просто напомни, когда корабль пойдёт ко дну, кого первым спасать — тебя или твою шляпу? Рик посмотрел на нас обоих так, будто ему срочно нужен был аспирин и другая команда. Он молчал, но я видела, как в его голове шла борьба: здравый смысл против отчаянного желания срезать путь. И, конечно же, здравый смысл проиграл. — Переплывём, — сказал он, наконец. Прекрасно. Я выдохнула, закатив глаза. Если нас сожрёт мутировавшая рыба, я хотя бы умру, зная, что предупреждала. Я невольно встретилась взглядом с Карлом. Его губы изогнулись в самодовольной ухмылке — победной, наглой, раздражающе обаятельной. Я ответила улыбкой, такой же фальшивой, как надежда на счастливый конец. Война ещё не окончена, Ковбой. Ещё посмотрим, кто утонет первым. Рик пытался развязать старую верёвку, но та будто нарочно решила умереть стоя. Он дёргал, ругался, морщился. Я уже почти предложила свой нож, когда он просто взял и разрезал её одним мощным движением. Доски издали скрип — тот самый, мерзкий, как скрежет ногтя по стеклу. Я замерла. — Отлично. Она уже жалуется на боль в суставах. Мы с ней явно подружимся. Карл посмотрел через плечо: — Боишься воды, колючка? — Нет, просто не хочу, чтобы кто-то путал меня с утопленницей. Он хмыкнул, помогая другим забраться внутрь, и на мгновение его пальцы почти коснулись моей руки. Почти. Я резко отдёрнула — не потому, что испугалась, а потому что "какого хрена он вообще ко мне прикасается?". Когда я всё-таки шагнула в лодку, дерево жалобно застонало. Прекрасно. Если она развалится, я обещаю, Граймс, я потяну тебя за собой. Мы сели на лодку, и она сразу издала протяжный, болезненный скрип — такой, что захотелось зажмуриться и сказать: всё, приплыли. Отлично. Даже дерево против этой затеи. Взрослый дядька взялся за вёсла, и лодка нехотя оторвалась от берега. Вода чавкнула, как будто сама пыталась нас удержать. Я устроилась ближе к краю — не потому что удобно, просто-о-о... если лодка всё-таки решит утонуть, я хотя бы первой выберусь на сушу. Да, вот такая я — стратег. Каждый сантиметр вперёд звучал как приговор: скрип, шорох, скрип. Я, конечно, не из трусливых, но на всякий случай мысленно молилась всем богам, включая тех, кого придумала сама. Пусть выдержит. Пусть не треснет. Пусть Ковбой утонет. Рик выглядел так, будто готов прыгнуть за борт и добираться вплавь. Лоб в морщинах, взгляд прикован к доскам. Ещё чуть-чуть — и он начнёт извиняться перед рекой за беспокойство. А я говорила. Лодка покачивалась на мутной воде, словно сомневалась, стоит ли вообще нас перевозить. В какой-то момент я заметила — под поверхностью что-то двигалось. Большое. Слишком медленное для рыбы и слишком живое для обломка дерева. Я сжала колени и решила промолчать. Пусть я лучше буду выглядеть холодной и язвительной, чем паникёршей, которая орёт: «Там что-то есть!» Особенно при нём. Если это окажется просто иллюзией, Ковбой будет припоминать мне это до конца света. Мы добрались до берега без происшествий — на удивление. Я даже позволила себе выдохнуть. Диксон поднялся, и лодка снова издала тот самый зловещий стон, будто говорила: всё, на этом мои полномочия всё. Я уловила короткий взгляд Взрослого дядьки. Я не удержалась: — А я говорила, что вчерашняя заячья нога была лишней. Он повернулся, медленно, как человек, у которого закончились аргументы и терпение. — Да пошла ты, — шикнул, вылезая следом за остальными. — Ты что, специально ждала, пока я поднимусь, чтобы сказать это? — бросил он через плечо. Голос усталый, будто я довела его до нервного тика (что, возможно, правда). Я пожала плечами: — Конечно нет. Зачем мне тратить время на тебя? Просто не могла не заметить — природа против несправедливости. Одни тянут лодку, другие — весы. Понимаю. Я не осуждаю, я не такой человек, можешь расслабиться. Он посмотрел на меня испепеляюще. Такой взгляд, будто хотел прибить.

***

Мы закончили обыск магазина. Воздух внутри стоял тяжёлый, как будто его не трогали со дня конца света — пахло плесенью, пылью и железом от консервных банок. На полках — целая коллекция прошлого века: половина банок сдуты, другая половина пустые. Но мы нашли, взяли всё, что ещё можно было употребить — несколько банок с фасолью, пару бутылок чистой воды и несколько батончиков, чудом переживших цивилизацию. Собрав всё это в рюкзак, мы вышли наружу. Воздух снаружи показался почти свежим после этого гниющего магазина. Солнце пробивалось сквозь ветви, всё вокруг было серо-зелёным, будто выцвевшим от усталости. Рик остановился, разложил карту на капоте старой машины, на которой толстым слоем лежала пыль. — Здесь есть дома, — сказал он, проводя пальцем по карте. Квадратики улиц выглядели как детская рисовка — слишком правильные для этого хаоса. — Можно обыскать их, может, что-то найдём. — И что, пойдём все вместе? — подал голос Ковбой, привычно засовывая руки в карманы. Рик покачал головой. — Нет. Уйдёт слишком много времени. Он замолчал, уставившись на карту. Я почти слышала, как у него в голове жужжат шестерёнки — ищем логичное решение, подождите, загрузка 75%. Сцена выглядела настолько типично, что я едва не усмехнулась. — Дэрил с Карлом — вот эту улицу, — сказал он, ткнув пальцем в участок с надписью Green Street. Ковбой и его напарник-охотник. Отлично. Пусть там и застрянут. — А мы с Сьюзен пойдём по Blue Spring. Я кивнула. Без лишних вопросов. И не потому что согласна, просто… да, я выбираю меньшее зло. С Риком хотя бы можно говорить, не боясь, что он начнёт мериться эго. Blue Spring… Название звучало почти иронично — весенняя улица, на которой всё вымерло. Видимо, у судьбы тоже чувство юмора из тех, что кусает. Пока они распределялись, я проверила свой лук и колчан, поправила ремень на плече. Рик кивнул и мы разбрелись по своим улицам. Честно — иногда я сама не понимаю, почему слушаюсь этого мужика. Подчиняться мне неприятно, привычка быть лидером — это удобство: если всё на мне, то можно не волноваться, что кто-то ляпнёт глупость и мы все помрем. Но молчу я своё — не хочу, чтобы Рик передумал насчёт «взять вас в сообщество». И, вот парадокс, когда смотришь на него — появляется странное чувство: спокойствие. Такое мерзкое, тёплое спокойствие, от которого хочется отшатнуться и подумать «ну всё, доползла до доверия к незнакомцу». Блин. — Осторожно, — сдержанно предупредил он. Я встала слева от двери, он — справа. Удобный расклад: прикроет он меня снаружи — я прикрою его внутри, если что. Не потому что он плохой лидер — просто я сама за себя отвечаю. Рик резко дернул дверь — и мы вместе вскинули оружие. В прихожей — пустота: пыль, старые тапки, паутина в углу. Но «пустота» в таких местах всегда лжива — она кричит: «смотри внимательнее». Не дождавшись вопросов, я уже шла на второй этаж: вдвоём тянуть весь дом — жалость. Пора прекращать играть в «послушную девицу». Лестница скрипнула под мной, старые ступени издавали звук, который в этих краях всегда ассоциируется с одним — либо кто-то недавно ушёл, либо скоро вернётся. Я медленно открыла первую дверь слева. Детская. Розовые обои с принцессами, полки с плюшами — смешная мрачная картина: тут когда-то смеялись, теперь — пыль. Я сунула руку на полку и взяла пару детских книжек — Люси понравится, может отвлечёт. Во второй комнате был запах. Сначала я подумала, что это просто плесень, но он ударил в нос так, будто кто-то оставил там гнилой мешок с грязными подгузниками на неделю и забыв про него. Я схватила ладонью нос, сердце дернулось — источник запаха оказался очевиден: два ходячих в углу, с пробитыми черепами и пустыми глазами. На полу — пистолет, рядом — пустые карманы надежды. Судя по положению, они не столько нападали, сколько решили закончить это сами. Я проверила пистолет — две пули. Хреново. Лучше, чем ничего, но мало. Осмотр гостиной не принёс утешения: красивые тарелки на стене — теперь просто хлам, упаковка детской каши в шкафу, больше книг, но ничего путного для запасов. Хрен с ними — взяла то, что нужно для Люси, и пошла вниз — посмотреть, не сломал ли Рик этот дом окончательно. Первый этаж пустовал. Место выглядело так, будто хозяев просто выгрузили, взяли самое ценное и ушли, оставив воспоминания и запахи. Рика не было и я, искренне удивлённая, чуть не усмехнулась: да он что, в обиде бросил меня тут? И тут позади — шаги.