Призраки прошлого

Она знала, что что-то не так, ещё до того, как он открыл рот. Джинни стояла в дверях гостиной, вытирая руки о кухонное полотенце, и смотрела на него. Ткань была влажной и пахла мылом – обычный запах, от которого у неё должно было быть спокойно на душе. Но вместо этого в груди разрастался холод, липкий и тягучий, как патока. Гарри стоял у кресла – того самого, где когда-то любил сидеть Люпин, – и смотрел на пустую мантию так, будто видел там человека. Его лицо было белым, как та бумага, которой Молли выстилала полки в кладовой, глаза расширены, дыхание прерывистое, грудь вздымалась слишком часто. Он выглядел так, как выглядел в ту ночь, когда пришёл в Нору после битвы – весь в чужой крови, с пустым взглядом, с руками, которые дрожали так сильно, что он не мог держать палочку. Тогда он был покрыт пылью и сажей, и она помнила, как его пальцы сжимали её плечи, ледяные, несмотря на жар битвы. Но тогда она могла обнять его. Тогда она могла сказать: «Ты жив, всё остальное неважно». Тогда она верила в это. Теперь она не была уверена. Она видела, как его губы шевелятся – беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. Он говорил с кем-то, кого она не видела, и это было страшнее, чем если бы он кричал или метался в припадке. Он стоял неподвижно, но всё его тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Пальцы его рук были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. – Гарри, – позвала она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. Она не хотела пугать его, но каждое слово давалось ей с трудом, как будто она пробивалась сквозь толщу воды. – Что случилось? Он обернулся, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё похолодело внутри, а сердце пропустило удар. Он не смотрел на неё – он смотрел сквозь неё, как будто видел что-то за её спиной, что-то, чего она не могла разглядеть. И в этом взгляде была такая глубокая, бездонная пустота, что Джинни на мгновение забыла, как дышать. Ей показалось, что она стоит перед бездной, которая вот-вот поглотит её. – Ничего, – сказал он, и это было ложью, и они оба знали это. Его голос был пустым, как старая монета, которую давно вывели из оборота. – Просто… сам с собой говорю. Она подошла ближе, чувствуя, как сердце колотится в груди, как кровь стучит в висках, как дрожат колени. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла против сильного ветра. Она протянула руку и коснулась его пальцев. Они были ледяными – холоднее, чем у любого живого человека, холоднее, чем камень зимой. Она сжала их в своих ладонях, пытаясь согреть их своим теплом, но он не реагировал. Он просто стоял и смотрел на неё с той же пустотой, как будто её руки были всего лишь ветром, который касался его, но не проникал внутрь. – Гарри, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало и сжималось в тугой болезненный комок. – Я же видела, как ты смотрел неотрывно на это кресло. Как будто пытался что-то рассмотреть в нём. Расскажи мне. Пожалуйста. Она видела, как его лицо меняется – как трескается та стена, которую он строил так долго, как по его лицу пробегает тень, как будто он борется с чем-то внутри себя. Он хотел сказать что-то, хотел открыться, но страх был сильнее. Она видела этот страх в его глазах, и это пугало её больше, чем если бы он закричал или ударил её. Потому что этот страх был не перед ней – он был перед чем-то большим, что она не могла понять. – Ты не поймёшь, – сказал он, и голос его сорвался на шёпот, который был едва слышен. – Я пойму, – ответила она, и вложила в эти слова всю свою любовь, всё своё отчаяние, всю свою решимость. Она сжала его пальцы сильнее, чувствуя, как холод пробирается в её руки, но не отпуская. – Я пойму, потому что я люблю тебя. И я не уйду, пока ты не расскажешь мне, что происходит. Он сжал её пальцы в ответ, и в этом сжатии было столько боли, столько отчаяния, что Джинни почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она видела, как его горло дрогнуло, как он сглотнул, как будто пытался проглотить ком, который застрял у него в горле. – Я вижу их, – сказал он наконец, и слова вырвались из него с трудом, как камни, которые он выплёвывал из горла, как будто каждое слово причиняло ему физическую боль. – Сириус, Люпин, Тонкс, Фред… мои родители. Они приходят ко мне. Они не говорят со мной, но они смотрят на меня. И я знаю, что они хотят сказать мне одно: это я виноват в их смерти, Джинни. Только я. Никто другой. Только я. Джинни замерла. Её пальцы, сжимавшие его руки, ослабли, и она почувствовала, как холод пробегает по её спине, как волосы встают дыбом. Она хотела сказать, что это просто воображение, что это стресс, что это пройдёт, что он не виноват. Она хотела сказать ему все те слова, которые говорила себе в те ночи, когда он метался во сне и звал имена мёртвых. Но она не могла. Потому что она смотрела в его глаза и видела там правду. Он действительно видел их. И это было не безумие – это было что-то другое, что-то, чего она не понимала и что пугало её до самых глубин души. – Ты не виноват, Гарри! – сказала она, и голос её стал твёрдым, со сталью, которую она нашла где-то внутри себя. Она вложила в эти слова всю свою веру, всю свою любовь, всю свою ярость. – Они погибли, сражаясь за Хогвартс. Они погибли, спасая всех нас. Они сделали свой выбор. Ты не можешь взять на себя вину за то, что они решили умереть за то, во что верили! Гарри посмотрел на неё, и в его глазах промелькнула вспышка – не гнева, не ярости, а боли. Такой боли, которую она никогда не видела в его глазах. Даже когда он рассказывал ей о Сириусе, даже когда он стоял над телом Фреда, в его взгляде не было такой боли. – НЕТ! – крикнул он, и его голос громом разнёсся по комнате, заставив стены дрогнуть. Джинни вздрогнула, её лицо исказилось от боли. Она никогда не видела его таким – он всегда был сдержанным, всегда держал свои чувства под контролем, всегда улыбался, даже когда хотелось плакать. Но сейчас он был на грани. Она видела это по его глазам, по дрожащим рукам, по тому, как он сжимал кулаки, пытаясь удержать себя, как будто внутри него боролись два разных человека. – Нет, Джинни, – сказал он, и голос его дрожал, но был тише, почти шёпотом. – Ты не понимаешь. Я должен был умереть. Я должен был предотвратить все эти смерти задолго до того, как они начались. Дамблдор знал. Он знал с самого начала, что я должен умереть, чтобы победить. И я пошёл в тот лес, я позволил Волан-де-Морту убить меня, я думал, что это конец. Но я не умер. Я вернулся. И теперь они приходят ко мне. Все они. Все, кого я не спас. Все, кого я должен был спасти. Потому что я должен был быть мёртвым, Джинни. Я должен быть там, с ними. А я здесь, и я не знаю, как исправить это. Он замолчал, тяжело дыша, и Джинни смотрела на него, чувствуя, как слова застревают у неё в горле. Она хотела сказать ему, что он не виноват, что он спас их всех, что без него они бы не выжили, что его жизнь имеет значение. Но она не могла. Потому что она видела его глаза – и в них не было надежды. Только тьма, которая поглощала его изнутри, только отчаяние, которое душило его, только уверенность в том, что он не заслуживает жить. Он встал, и она поняла, что он уходит. Она почувствовала это нутром, как чувствуют приближение бури по ломоте в костях. Её сердце бешено заколотилось, и она вскочила следом, схватив его за рукав с такой силой, что пальцы побелели, а ткань натянулась до предела. – Гарри, пожалуйста, – сказала она, и голос её дрогнул, сломался, превратившись в мольбу. – Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Мы всегда всё придумывали вместе. Ты не один, Гарри. Ты никогда не был один. Он остановился, и на мгновение ей показалось, что он останется. Что он повернётся, обнимет её, уткнётся лицом в её волосы и скажет, что всё будет хорошо, что он справится, что она права. Но он не повернулся. Он стоял, глядя в стену, и его плечи были напряжены, как струны. Его голос, когда он заговорил, был тихим и пустым, как эхо в пустом зале. – Я не оставляю тебя, – сказал он, но это была ложь, и они оба знали это. Он не мог смотреть ей в глаза, когда говорил это. – Я просто выйду на улицу. Подышу немного. Я скоро вернусь. Он вырвал рукав из её пальцев – грубо, резко, не оглядываясь – и вышел из дома, хлопнув дверью с такой силой, что стёкла в окнах задребезжали, а картины на стенах качнулись. Джинни осталась стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь. В груди всё сжалось в тугой, болезненный комок, и она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она не позволяла им течь. Она была слишком зла, слишком напугана, чтобы плакать. Она была в ярости. На него. На себя. На эту проклятую войну, которая не кончалась, даже когда все объявили победу. Он уходит, – подумала она, и эта мысль пронзила её, как кинжал. – Он уходит, и я не знаю, вернётся ли он. Я не знаю, проснусь ли я завтра рядом с ним. Я не знаю, увижу ли я его когда-нибудь снова. Она хотела выбежать за ним, хотела крикнуть, чтобы он остановился, но ноги не слушались. Она стояла, как вкопанная, и смотрела на дверь, за которой скрылся её мужчина. Её Гарри. Человек, которого она любила больше жизни. Человек, который уходил в темноту, и она не знала, как вернуть его оттуда. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Она слышала, как в доме стихли голоса – Молли и Артур поднялись наверх, Рон и Гермиона ушли в свою комнату. Тишина стала густой и тяжёлой, как вода в зимнем озере, и в этой тишине Джинни чувствовала, как её сердце разрывается на части. Она вышла в сад, надеясь увидеть его там. Ночь была холодной, и её дыхание вырывалось белыми облачками пара. Она обошла дом и увидела его у костра – он стоял на коленях перед тлеющими углями, и его плечи дрожали. Он плакал – беззвучно, сухо, как будто внутри него не осталось влаги, как будто он выплакал все слёзы за те годы, что она его знала. Она хотела подойти к нему, обнять, утешить, сказать, что всё будет хорошо. Но она не могла. Она стояла в тени старого дуба, глядя на него, и чувствовала, как между ними вырастает стена – невидимая, но прочная, как каменная кладка. Она не знала, как пробить эту стену, не знала, как вернуть его оттуда, куда он ушёл. Она могла только смотреть и плакать – беззвучно, как и он. Она вернулась в дом, когда он встал и пошёл обратно. Она ждала его в прихожей, и когда он вошёл, она посмотрела ему в глаза. В них было всё то же – пустота, отчаяние, и что-то ещё, что-то, что она не могла назвать. Это было похоже на прощание. На последнее «прости» перед тем, как закрывается дверь навсегда. – Завтра, – сказала она, и голос её дрогнул, но не сломался. Она вложила в это слово всю свою веру, всю свою надежду, всю свою любовь. – Завтра мы идём к целителю. Ты обещал. – Да, – сказал он, не глядя на неё. – Завтра. Она знала, что он лжёт. Она знала это по тому, как он избегал её взгляда, по тому, как его плечи были напряжены, по тому, как он сжимал кулаки, когда шёл мимо неё. Он не собирался идти к целителю. Он собирался уйти. Навсегда. Но она ничего не сказала. Она просто проводила его взглядом, когда он поднялся наверх, и слышала, как скрипят половицы под его ногами. Каждый скрип отдавался в её сердце, как удар ножа. Она легла рядом с ним через час. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его глаза были открытыми, но пустыми – как у мёртвого человека, который всё ещё дышит. Она чувствовала его холод даже через одеяло, даже через простыню. Она не прикасалась к нему – она боялась, что если прикоснётся, то почувствует, что его уже нет рядом. Что он уже ушёл, и только тело осталось, пустое, как комнаты в доме на Гриммо. Она не спала. Она лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание – слишком ровное, слишком спокойное, чтобы быть настоящим. Он не спал. Он просто лежал и ждал. Она знала это. И ждала вместе с ним. Ждала, когда он заговорит. Ждала, когда он повернётся к ней. Ждала, когда он скажет, что любит её. Но он молчал. И когда она наконец провалилась в беспокойную дрёму, ей приснился кошмар. Она стояла на краю тёмного леса, того самого, где он однажды встретил смерть, и Гарри уходил от неё, шаг за шагом, погружаясь в черноту. Она кричала ему, бежала за ним, но ноги увязали в грязи, и он не оборачивался. Он просто уходил, и тьма поглощала его, как вода поглощает утопающего. Она проснулась от того, что сердце бешено колотилось в груди, а на лбу выступил холодный пот. Было темно, и в комнате было холодно – холоднее, чем должно быть в Норе с её толстыми стенами и вечно горящим камином. Она протянула руку к тому месту, где лежал Гарри, и нащупала пустоту. Простыня была холодной. Он ушёл давно. Джинни села на кровати, чувствуя, как паника сжимает горло, как воздух застревает в лёгких, как мир начинает кружиться вокруг неё. Его не было. Он ушёл. Он действительно ушёл, несмотря на все её мольбы, несмотря на всю её любовь. Она вскочила, не зажигая света, и побежала вниз. Босиком по ледяному полу, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме паники, которая душила её. Она звала его, но голос её срывался, превращаясь в хрип, в мольбу, в крик, который никто не слышал. Она проверила кухню – пусто. Гостиную – пусто. Сад – пусто. Камин был холодным, угли давно погасли. Она поднялась обратно в комнату и увидела, что его рюкзак исчез. На столе лежала его старая карта Мародёров, которую он всегда носил с собой, но сейчас она была там, одна, без хозяина. На ней не было записки – только пустота. Только тишина, которая кричала громче любых слов. Джинни схватила карту, сжала её в руках так сильно, что края впились в ладони, и впервые за много лет позволила себе заплакать. Слёзы текли по её щекам, горячие и солёные, и она не пыталась их остановить. Она плакала так, как не плакала даже в тот день, когда узнала о смерти Фреда. Потому что тогда она могла ненавидеть врага. Теперь она не знала, кого ненавидеть. Только себя за то, что не смогла его удержать. За то, что не увидела его боли раньше. За то, что не смогла спасти его от самого себя. Он ушёл, – думала она, и эта мысль разрывала её изнутри, как когти. – Он ушёл, и я не знаю, где он. Я не знаю, вернётся ли он. Я не знаю, жив ли он. Я не знаю, увижу ли я его когда-нибудь снова. Она стояла посреди пустой комнаты, сжимая карту в руках, и чувствовала, как мир рушится вокруг неё, как опора уходит из-под ног, как всё, что она знала, превращается в прах. Она знала, что должна быть сильной, что должна верить в него, что должна ждать. Но внутри неё был только страх. Холодный, липкий страх, который душил её, который заполнял каждую клетку её тела, который не давал ей дышать. Она опустилась на колени посреди комнаты, прямо на холодный пол, и закрыла лицо руками. Карта выпала из её ослабевших пальцев и упала на пол, раскрывшись на том месте, где было написано: «Я клянусь, что замышляю шалость». Слова, которые когда-то означали приключение, свободу, жизнь. Теперь они казались насмешкой. Она плакала долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Она не знала. Время потеряло смысл. Была только боль и тишина, которая становилась всё громче. Через несколько минут она подняла голову и посмотрела на окно. За стеклом начинался рассвет – серый, бледный, безжизненный, как лицо Гарри, когда он стоял у кресла и говорил с призраками. Она смотрела на этот рассвет и знала, что Гарри ушёл в темноту, что она не знает, как найти его в этой темноте, что она не знает, сможет ли вернуть его обратно. Но она знала одно: она не сдастся. Она найдёт его. Она вернёт его. Даже если это будет стоить ей жизни. Даже если ей придётся пройти через тот же ад, через который прошёл он. Даже если она никогда не сможет вытащить его из тьмы, она будет рядом. Потому что он был её светом. И если его свет погас, она зажжёт его снова. Или сгорит вместе с ним. Она поднялась, вытерла слёзы рукавом и подняла карту с пола. Она посмотрела на неё, на эти старые, потёртые линии, на имя, которое было написано на ней, и почувствовала, как внутри неё просыпается что-то, что она считала мёртвым – решимость. – Я найду тебя, Гарри, – прошептала она в пустоту. – Клянусь. Я найду тебя, и я верну тебя. Даже если мне придётся пройти сквозь ад, чтобы сделать это. Я не оставлю тебя одного. Никогда. И в ответ – только тишина и серый свет рассвета, который медленно разливался по комнате, окрашивая стены в бледный, безжизненный цвет.