Неизданное

      Гостиная Слизерина утопала в полумраке: подводные водоросли за широкими окнами покачивались, отражаясь в мраморном полу и отбрасывая живые тени на стены. Потолок был почти не виден в темноте, лишь изредка подрагивал от тихих колебаний, — будто дыхание замка. Камин согревал воздух. Эйгон растянулся на диване, один ботинок болтался с края, второй был небрежно скинут и лежал у ножки столика. В одной руке была кружка, в другой — конфета в яркой обёртке, которую он лениво разворачивал, глядя, как пламя облизывало грифонов на каминной решётке.       — А я говорил, что это хреновая идея! — прожевав, возмутился Эйгон. Он откупорил новую бутылку вина, но пить не стал, лишь понюхал и нахмурился.       — Ты можешь не идти, — пожала плечами Эрика. Темноволосая, худая и с горбинкой на носу, наследница одного из самых богатых домов Англии. Получив от Эйгона раздраженный взгляд, она повернулась к зеркалу и продолжила красить губы.       Поместье Морисонов располагалось к северу от Лондона и занимало большую часть независимой земли. Отец Эрики был заместителем главы Департамента, по выходным ездил охотиться и заодно навещал Таргариенов. Дружба между семьями давно переросла во что-то неотъемлемо важное — сначала родители, а теперь дети.       После развода с первой женой Визерис Таргариен нашёл себе властную рыжую ведьму — Алисенту Хайтауэр, завёл ещё троих детей и успокоился. Занял полноправную должность директора Школы Чародейства и Волшебства, забыл о проблемах воспитания, когда двое из детей были определены на змеиный факультет, средняя на Когтевран, а старшая оказалась львом. Однако общее место обучения контакту не способствовало, и что Эйгон, что Эймонд, пренебрегали Рейнирой Таргариен, а с Хелейной почти не пересекались.       — Кому какое дело? Я не виноват, что меня не вставляют ваши тёрки с гриффиндорцами.       — С грязнокровками, брат, — поправил Эймонд, возникший в гостиной с чёрным блокнотом в руке.       — Кому какое дело? — повторил Эйгон с тенью усталости. — Ты пробовал настойки с Пуффендуя? У меня чуть язык не отсох, когда я глоток сделал. Вкусно, Мерлин!       Бледные пальцы Эймонда скользнули по перу.       — Они почти все грязнокровки, Эйгон, — холодно заметил он. — Пуффендуйцы, а их напитки — это пойло для скота.       — Может, я просто всеяден, — лениво протянул Эйгон, закинув ногу на подлокотник дивана. — В жизни нужно пробовать всё. Вкусы, запахи… драки.       Он бросил взгляд на брата, на лице того мелькнуло раздражение.       — Сомнительно. Особенно, если ты не отличаешь силу от слабости или чистую кровь от грязной, братец.       — А если мне вообще плевать на кровь? — голос Эйгона стал резче; этот разговор ему наскучивал. — Я пью, с кем хочу. Смотрю, на кого хочу. Трахаюсь… ну, ты понял. Кто придумал эти рамки? Наш дед с черепами?       — Удивительно, — прервала разговор Эрика. Она всё ещё разбиралась с макияжем, подправляя свои тонкие брови карандашом и пропуская болтовню мимо ушей. — Как вы ещё не прокляли друг друга?       — В процессе, — усмехнулся Эйгон. — Хочешь присоединиться? У нас дегустация грязнокровных зелий и братской ненависти.       Эрика проигнорировала шутку и кивнула Эймонду. Достав из сумки книгу, она села рядом с ним.       — Я нашла то, о чём мы говорили, — нетерпеливо произнесла она. — В фамильной библиотеке. Отец бы голову оторвал мне за воровство, но пусть и дальше думает, что это проделки домовиков или дряхлой кухарки Нэн.       — Эрика, — начал Эймонд, — ты уверена, что…       — Полностью. Это не просто сборник. Там описаны практики, включая «непростительные» и «запретные».       Эйгон, уже поднося очередную конфету ко рту, застыл. Его фиолетовые глаза медленно поднялись к книге.       — Звучит, как очередная сказка, — сказал он, облизав пальцы. — Надеетесь, что пара слов даст вам контроль над жизнью?       — Не над жизнью, — осадила его Эрика. — Над смертью.       Повисла тишина. Эймонд осторожно коснулся книги, провёл кончиками пальцев вдоль корешка, что-то нащупывая. Эйгон нервно усмехнулся — не сразу, а так, если бы осознал происходящее, только прожевав.       — Не говори, что ты хочешь воскресить бабушку, — легко произнёс он. — Я слышал, она была милой женщиной. Только без языка и с клешнями.       Эрика поджала губы, но язвить не стала:       — Я не хочу воскресить. Я хочу знать, как не умирать.       Несколько мгновений она молчала, собираясь с мыслями и медленно развязывая ремень на книге. Без щелчка и заклинания, — только касанием руки наследницы. Пергамент внутри был пожелтевшим, с чернилами, будто покрытыми кровью. В углу страницы — герб её семьи: серебряная змея, обвивающая кинжал с наконечником в виде черепа.       — Мы читаем прощальные письма мёртвых? — спросил Эйгон, с ухмылкой склонив голову. — Или всё же пойдём играть в дементоров и пугать младшекурсников?       Эймонд придвинулся ближе, пихнув брата в плечо.       — Покажи, — коротко сказал он. Эрика перелистнула несколько страниц, не отвечая. Наконец, провела пальцем по строчке:

«Non moriar, sed transgrediar.

Ego sum Umbrae».

      — Это клятва, — сказала она, глядя в изображение сплетённых рук. — Сделка. Некоторые предки заключали её, чтобы прожить дольше, чем позволено телу, но за это надо было платить не кровью, а душой.       — Прекрасно, — хмыкнул Эйгон, бросив фантик в огонь. — Проклятья, кровь, старые книги. Всё как любил дед. Ты случайно не наша потерянная сестричка?       — Это не шутка, Эйгон, — отрезал Эймонд. — Мы наследие. В этих страницах может быть сила, способная вернуть чистокровным прежнее положение.       — Прежнее положение? — Эйгон поднялся с дивана, небрежно расправляя мантию. — Охотиться на грязнокровок и пытать их круцио? Не хочу никого расстраивать, но времена слегка изменились.       — Для грязнокровок — возможно, — бросила Эрика. — Для нас — нет. Мы знаем, откуда пришли. Мы — власть. А власть должна сохраняться у истинных наследников, а не у маглорожденных ублюдков.       Эйгон прищурился, на его лице отразилось опасение.       — Зачем тебе всё это? — он указал на книгу. — Ты ищешь бессмертие? Хочешь почувствовать себя старой богиней подземелий, о, Мерлин?       Эрика ответила не сразу. Положила ладонь на книгу, словно защищая её.       — Я хочу, чтобы чистота крови снова имела вес. Чтобы ни один слизняк с грязной кровью и мечтами не имел права занимать положение в Министерстве. Не имея ни гроша за спиной и должного воспитания, как можно претендовать на управление магией?       — Мерлин, Эрика! Ты себя хоть слышишь? — почти взвыл Эйгон. — Ты попала в секту пожирателей и никому не сказала? Кто тебе так мозги промыл?       — Я говорю правду.       — Мы столько учились на одном факультете, в этой школе, где принимают всех, вне зависимости от родословной. И вдруг тебя стал интересовать этот вопрос? — переведя дыхание, спросил Эйгон. — Да, я тоже издевался над младшекурсниками, и что? Это же не переросло в ненависть — сдохни или умри?       — Ты не понимаешь, — вступился Эймонд. — Не всё можно свести к шутке.       Где-то в коридоре захлопнулась дверь, за стеклом мелькнула тень — будто подводное существо, подслушивающее из глубин. Эйгон вновь сел в кресло, решив не вмешиваться и не усугублять ситуацию. Они столько лет дружили втроем, подкладывали слизней под столы гриффиндорцев, поддерживали друг друга, особенно после того случая на поле квиддича.       — Покажи страницу с ритуалом, — тихо сказал Эймонд. — Мы не будем его использовать, но я хочу знать, как он работает.       Эрика кивнула, пальцы заскользили по старым строкам. Страница была украшена причудливыми символами: круги, похожие на глаза, и слова, будто подтёртые в спешке написания.       — Ритуал называется «Umbrae Fidelis». Он требует троих участников. Один становится якорем, второй — проводником, а третий приносит жертву.       — Жертву? — переспросил Эйгон, уже не усмехаясь.       — Душу, — ответила Эрика. — Связанную с кем-то из нас.       — Ты совсем рехнулась, — сказал Эйгон и отвернулся, но уходить не стал. Остался сидеть, молча глядя в огонь, пока Эймонд и Эрика изучали книгу. Нечто мрачное зарождалось прямо сейчас, между перепалками и чтением незнакомых символов. Нечто, заставившее Эйгона вздрогнуть и протереть глаза, когда его случайный взгляд коснулся корешка фолианта. Кровь, появившаяся меж страниц, исчезла, будто её и не было.       В глубине гостиной, на одной из стен, потемневший портрет одного из древних слизеринских лордов — с серебряными глазами и черепом в руке — едва заметно улыбнулся.

      ***

      С самого утра Хогвартс был окутан туманом. Серое марево лежало над лугами, висело на башнях и пронизывало замок, а особенно тех, кто не закрыл на ночь окна. Влажный ветер тянулся с озера, щекотал лицо и забирался под мантии.       — Отличный день, чтобы улететь к дементорам, — буркнул Эйгон, завязывая шарф поверх воротника. Он старался не смотреть вверх — туда, где над полем маячили кольца. Открытое небо, высокие столбы и трухлявые ограждения.       Вместе с другими слизеринцами они поднимались по ступеням. Эрика шла уверенно и быстро, словно кошка перепрыгивала препятствия одно за другим. Эймонд молчал и настороженно осматривал скамейку запасных Слизерина. Там сидело двое близнецов, отдыхающих перед матчем. Они коротко кивнули, заметив взгляд Эймонда.       — Кто в нашей команде в этом году? — спросила Эрика, откидывая капюшон. — Надеюсь, они не набрали дураков?       — Загонщики — близнецы Кровеллы, — без промедления ответил Эймонд. — Агрессивные, но управляемые. Охотники — Тибальт Нотт, Рейн и Флинт. Вратарь — Яссер Селвин.       — Ловец? — уточнила Эрика.       — Мальдор Долохов, — вставил Эйгон. — Он похож на летающего гробовщика. С людьми не разговаривает, не пьет и не курит. Староста говорила, у него огромный…       — Эйгон! — шикнула Эрика.       Они заняли места. Эйгон сел ближе к середине, положив локти на колени, и взглянул на поле. Мётлы уже лежали в ряд, игроки начали выходить. Их встречал Гвейн Хайтауэр: как всегда рыжий, собранный и в чёрной мантии без знаков факультета. Его голос разнёсся по полю холодной волной:       — Без грубости, порчи и поломанных мётел — хотя бы до свистка. А то я вас знаю, слизеринцы.       — Знает, но всё равно судит, — прокомментировал Эймонд.       Из тумана появилась команда Пуффендуя. В мантиях с жёлтой отделкой, широкоплечие, добродушные, но уже напряжённые. Среди них — ловец, Розмари Бекер, невысокая, шустрая и с тёмным пучком на затылке, который уже распадался из-за разной длины волос. Эйгон заметил, что брат смотрел именно на неё, но прежде чем сообразил, что сказать, услышал:       — Она слишком хорошо летает, — заметил Эймонд. — Я видел на тренировке. Её брат играет за национальную юношескую сборную.       — А я её видел в библиотеке, — добавил Эйгон, выпрямляясь и расплываясь в ленивой улыбке, достав припрятанную пачку мятных леденцов. — Точнее, видел, как она споткнулась, идя мимо пятерых первокурсников, кошки и одной шальной перьевой ручки.       — Ты к ней присматриваешься? — удивилась Эрика.       — Нет, — сказал Эйгон, с минуту задумавшись. — Она просто двигается иначе, быстрая такая. Пугает. А может и… заводит.       Он вновь посмотрел на поле. Игроки уже поднимались в воздух, но его пальцы сжались. Пространство под ногами выглядело слишком хлипким, а ограждение трибуны ерзало под вспотевшими ладонями. Сердце застучало быстрее, и уголок губ дёрнулся неосознанно, нервный жест. Каждый матч — это чувство, как тогда, на первом курсе, когда профессор Хайтауэр обучал их полёту. Эйгон тогда не упал, держался бодро, ёрничал и шутил, однако не забыл этого ощущения. От высоты ощущалась лишь уязвимость, а не уверенность и желание лететь выше.       Прозвучал свисток, мячи взлетели, и слизеринцы пустились в атаку. Нотт и Флинт прорывались вперёд, Кровеллы раз за разом посылали бладжер прямо в головы противника, Селвин пресекал каждую попытку попасть в кольцо. Пуффендуй держался, но терял очки. Единственным светом в их тактике были Лаура Смит, которая через раз отбивала атаки, и Розмари Бекер, что летала почти без звука. Два виража, один подкат под Долохова, один резкий взлёт. Эйгон смотрел, не мигая.       — Ты сжал ограждение, — заметила Эрика. — Боишься, что и тебя снесёт?       — Просто… холодно, — буркнул он и убрал руки в карманы.       — Угу, — протянул Эймонд, не вслушиваясь. Проблемы брата, по всей видимости, волновали его сейчас в последнюю очередь.       Снитч вспыхнул у верхнего кольца. Бекер и Долохов одновременно рванули вверх. Эйгон инстинктивно отпрянул назад, как будто снитч летел прямо в него. Лоб покрылся потом, он снял капюшон, влажные кудри скользнули по его плечам. Розмари свернула, её мантия взметнулась, и она пролетела всего в паре метров от слизеринской трибуны. Взглянула вниз, ища глазами снитч, но встретила лишь взволнованный взгляд Эйгона.       Слизерин выиграл с преимуществом в сорок очков. Мальдор Долохов поймал снитч с холодной усмешкой, отмахнувшись от поздравлений. Трибуна гудела, слизеринцы были довольны, пуффендуйцы — разочарованно покидали поле. Когда толпа пошла обратно к замку, вдруг раздался голос:       — Ты хорошо смотришься сверху. Хотя тебе, видимо, на земле уютнее.       Эйгон обернулся. Розмари Бекер с метлой в руках и слегка печальной улыбкой.       — Я предпочитаю, когда меня не сдувает к хренам, — с усмешкой ответил он. — Достойная была игра. Ты была… быстрой.       — А ты внимательный. Неожиданно для того, кого считают беспечным лентяем.       — О, я умею удивлять. Особенно на земле.       — Но не в воздухе? — заинтересованно спросила она.       — Это мы ещё проверим.       Как только Розмари скрылась за поворотом, он тоже хотел уйти, но на краю поля увидел Джейса и Люка Стронгов. Сыновья лесничего Харвина Стронга, полукровки. Люк шагал легко, небрежно перекидывая метлу из руки в руку. Джейс — чуть позади, завязывая кудри. Видимо, у гриффиндорцев планировалась тренировка перед вторым этапом турнира. Эймонд стоял у дорожки, прислонившись к каменному борту. Всё лицо — в тени капюшона, видны только разрез рта и острые скулы. Он не пошёл с остальными, не поздравлял команду. Остался на поле и молча смотрел на пустые кольца.       Когда Люк проходил мимо Эймонда, то заговорил громче:       — Как тебе матч, Эймонд? Или одним глазом ни черта не видно?       Эймонд развернулся, но не произнёс ни слова. Фиолетовый глаз, уже не скрытый капюшоном, блеснул.       — Прости, — добавил Люк, улыбаясь. — Забыл, что ты больше не летаешь. Наверное, неудобно искать снитч, когда у тебя угол обзора как у циклопа.       Джейс устало выдохнул:       — Люк, хватит. Надо тренироваться.       Было уже поздно. Люк стоял спокойно, будто не веря, что слизеринец действительно может что-то сделать. Всегда сдержанный, высокомерный, холодный и колкий Эймонд Таргариен, не способный ни на что, кроме как бросаться словами. Но в этот момент что-то щёлкнуло. Эймонд схватил Люка за ворот. Рывок, и они оба качнулись. Первый удар пришёлся в челюсть, резкий, мощный. Люк отшатнулся, выронил метлу.       — Эймонд! — рявкнул Джейс, подбегая, но не успел.       Второй удар — в нос. Раздался громкий хруст и Эймонд отдернул кулак. Кровь брызнула на его кожу, пока Люк грохнулся на колени, держась за лицо и плюясь густыми каплями. Он пытался что-то сказать, но кровь шла в рот. Эймонд подошёл ближе, брезгливо оглядывая гриффиндорца и выбирая место для нового удара. Третий пришёлся ботинком в живот, и Люк тут же согнулся пополам, захрипел. Четвертый удар остановил Эйгон.       — Всё. Довольно, — отрезал Эйгон, оттягивая брата за локоть. — Ты добить его хочешь?       Эймонд молчал, не двигаясь. На земле лежал Люк — в грязи, в окровавленной мантии, с багровым ртом, раздутым носом, кривыми губами. Один зуб остался на земле — Джейс быстро поднял его и завернул в платок.       — Да, — сказал Эймонд, развернулся и ушёл к входу в замок.

***

      Свет в гостиной был приглушён. Из высоких подводных окон стекали мутные тени, словно змеиный яд расплывался по поверхности раны. Змеи на резных колоннах казались шевелящимися. Эймонд сидел один, ссутулившись на кожаном диване и глядя на свои руки. В висках стучало от злости и вспышек ярости. Он видел лицо Люка снова и снова. Как отлетел его зуб, как откинуло его голову, что заставило терпкое чувство удовлетворения коснуться груди Эймонда. Терпеть насмешки и издевательства от выродка Стронгов он был больше не намерен.       — Ну и зрелище, — сказал Эйгон, усаживаясь рядом и наливая себе сливочного пива. Он говорил небрежно, но голос его был тревожен. — Прямо как в спектакле, но с печальным концом. Если бы я не пришёл, ты бы прикончил его там?       Эймонд не ответил. Потирал костяшки пальцев, будто снова ощущал тот заманчивый хруст, как кость под кожей. Он не хотел говорить. Эрика появилась беззвучно, опустилась рядом, ближе, чем обычно позволяла себе. Её пальцы чуть коснулись его руки, изучая, будто это была не просто рука, а артефакт после магической дуэли.       — Ты поранился.       — Неважно.       — Нет, важно, — воспротивилась Эрика. — Ты поступил так, как должен был.       Он наконец повернул к ней лицо. Один глаз — фиолетовый, тяжёлый, мрачный. Другой — стеклянный, хищно-бледный, отражал зелёный свет огня. Эрика не отвела взгляда.       — Он насмехался, — прошептала она. — Над твоей травмой. Над тем, что ты ушёл с поля. Он заслужил боль.       Эйгон откинулся в кресле, попутно приняв записку от совы.       — Если вы закончите сексуально смотреть друг на друга, — лениво бросил он, — то я напомню, что отец только что замял дело. «Несчастный случай после игры». Стронг в больничном крыле, а ты — в сухом, победном остатке.       Повисло затяжное молчание. Огонь в камине плескался зелёным. В гостиной слышался только гул, как в пещере под землёй. Эрика взяла руку Эймонда — с осторожностью, будто проверяя, не отдёрнет ли, но он позволил. Её пальцы были холодными, как лезвие.       — Ты всё сделал правильно, — повторила она, глядя в его лицо.       — Спасибо, Эрика, — тихо отозвался Эймонд.       Эйгон вздохнул и допил пиво.       — Ну вот, — потянулся он. — Я могу идти спать спокойно.       Закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной, чувствуя, как глухо бьётся сердце. От беззаботной улыбки не осталось и следа. Из окна, полукруглого и потемневшего, сочился серебряный отсвет озера. Эйгон сбросил мантию, прошёл к кровати и сел на край. У него дрожали пальцы. Он это заметил, только когда потянулся к пуговице рубашки.       — Смешно, правда? — пробормотал он в пустоту, криво усмехнувшись. — Брат избил соперника, а ты стоял на трибуне и мечтал не смотреть вниз.       Перед глазами всплыл обрывок полёта: когда метла взмыла вверх, и тело сделало лёгкий наклон влево. Не опасный, не быстрый, но тогда в горле встал ком. Он даже не был на поле, а лишь смотрел, так почему всё ещё боялся?! Розмари Бекер не стала бы бить его метлой по лицу, да и Долохов не стал бы бросать в него снитч.       — А ты кто? — протянул Эйгон. — Посмешище, которое боится высоты и чистит перья гиппогрифам? Недомерок.       Он легонько ударил себя в грудь, чтобы успокоиться, но всё внутри только зазвенело ощущением ничтожности. Откинулся на спину, не раздеваясь, глядя в тёмный потолок. Вспоминал, как ветер свистел в ушах на трибуне, как колени подкосились, когда Розмари Бекер ловко нырнула вниз, и Долохов пихнул её в бок, тем самым сбросив с метлы.       Завтра никто не узнает. Он — Эйгон Таргариен. Всегда шутит, пьёт сливочное пиво, дерзит. А значит — не боится. Но сейчас — он лежит, сжав руки под головой, один, утонувший в собственном страхе.