Неизданное

      Хогвартс проснулся к великому торжеству. Ещё до первых официальных объявлений по факультетам по коридорам уже ползли слухи, нашёптываемые с придыханием, с замиранием в голосе: юбилей. Бал тысячелетия.       Информация о торжестве, разосланная пергаментами с сургучными печатями, покинула замок на крыльях десятков сов — одни унесли письма в Шармбатон и Дурмстранг, другие — в Министерство, Совет магов, к ритуалистам и историкам. Тонкие свитки вручную написанных приглашений расправляли перья в самых далёких частях магического мира, от обледеневших равнин Скандинавии до мшистых долин Уэльса. Отбор гостей и делегаций проходил за закрытыми дверями, где преподаватели Хогвартса, собравшиеся в кабинете директора Визериса Таргариена, склонялись над свитками, перечёркивая и добавляя имена, споря, и хмурясь. Всё должно было пройти идеально!       Каждому факультету была отведена своя часть подготовки: слизеринцы с их врождённой любовью к изысканности занялись организацией пространства, работая в связке с преподавателями по артефактам и защитной магии. Они передвигались по подземельям, создавая иллюзии, украшая мраморные арки зелёными лентами, подчиняя атмосферу мраку и благородству. Ворота их факультета были окаймлены чёрным бархатом, разрисованным водостойкими чарами — змеи ползали по ткани, следуя за каждым движением взгляда.       Рейвенкловцы работали над музыкальной частью: переписывали старинные партитуры, воссоздавали инструменты, давно вышедшие из употребления, записывали хоровые голоса, приглашали студентов из магических консерваторий. Их залы эхом отдавали древними напевами, напоминающими шёпот ветра над замком. Несколько особенно талантливых учеников сочиняли оригинальные темы на основе мелодий, найденных в пыльных архивах.       Пуффендуйцы трудились, как пчёлки, с искренней преданностью делу. Ведь именно им доверили украшение внутренних двориков и трапезных. Волшебные растения поднимались из земли по указанию, скручиваясь в зелёные арки, расцветая золотыми и янтарными лепестками. Горячие пироги и магические напитки, десерты из мëда и тыквы, конфеты, шипящие от начинок, были испробованы и одобрены. Кухонные эльфы трудились бок о бок с ними, вертясь под приказы и заклинания, напевая что-то старинное и бодрое, пока остальная часть факультета добавляла в выпечку особые приправы, немного травки — по желанию, разумеется.       Гриффиндорцы, взявшие на себя репетиции танцев, заполнили тренировочные залы отточенными движениями и оглушительным топотом каблуков. Они кружились по залам, тренируясь до изнеможения, падая на пол и смеясь, вспыхивая алым, как флаг их факультета. Некоторые отрабатывали дуэли, чтобы при необходимости быстро пресечь угрозу. Их настрой был героически громким, но за ним стояло нечто большее: желание, чтобы бал стал легендарным.       Тем временем преподаватели превращались в организаторов, сценографов, дирижёров великого действа. Профессор Тивиан почти не выходила из Большого зала, выстраивая пространственную магию для архитектурных иллюзий — потолок затягивало звёздным сводом, который медленно менялся в зависимости от времени суток и фазы луны. Профессор Лейна Веларион работала над светом, наполняя помещение магическим свечением, мягким и переливчатым, как северное сияние, струящееся по стенам.       На заднем дворе начались самые масштабные преобразования: установленные арки, поднимаемые левитацией, обвивали серебристые лилии и хищный плющ, послушный только определённым чарам. На самой вершине одной из башен строили наблюдательную площадку для запуска волшебных фейерверков. Камни вибрировали от подготовительной магии, каждый угол замка откликался, будто Хогвартс знал, что совсем скоро его будут воспевать.       Некоторые доставали старинные мантии времён основания школы, приводя их в порядок, — ткань оживлялась, расправлялась, послушно подчиняясь чарующим пальцам. Ученики старших курсов начинали разрабатывать свои наряды: разыскивали редкие ткани, экспериментировали с формами, закладывали в швы символику, шептали на подол проклятия и благословения. Лестницы были вычищены до блеска, люстры сняты и заново заговорены. Даже привидения заметно оживились!       Каждая деталь была частью, переносящей школу к её истокам, в прошлое, которое вдруг ожило в настоящем. Сквозняки в коридорах стали пахнуть чернилами, маслом для дерева, пеплом и драконьей кровью. Всё, что хранилось в стенах Хогвартса тысячу лет, теперь возвращалось — в тканях, чарующих узорах, гулком дыхании библиотеки, и даже в звуках шагов, отдающихся будто не только эхом, но и памятью.       Когда вечер медленно стекал по стенам Хогвартса, оставляя в его коридорах отсветы зачарованных гирлянд, мягкие росчерки золота на камнях и аромат яблочного сидра, смешанного с пряной ванилью, над входом в Большой зал начали вспыхивать гербы факультетов, полупрозрачные, как вуаль. Совы разносили последние приглашения, по винтовым лестницам сновали ученики, притормаживая у зеркал, проверяя отвороты мантии, волну ресниц, сияние глаз. И вот, за одной из массивных дверей гостиной Пуффендуя, там, где тёплый свет ламп отражался от полированных медных деталей, в комнате, пахнущей засахаренной лимонной мятой и пчелиным воском, Розмари стояла у трюмо, сжимая на груди ткань платья. Оно было цвета спелой груши с золотистыми вставками, плотно облегало её грудь, тонкую талию и изгибы бёдер. В волосах были вплетены ленты, а на голову надет тонкий венок из живых маргариток, наложенных чарами. Она выглядела, как сказка из садов Хельги Хаффлпафф, — но с перчинкой.       В это мгновение в коридоре раздались нетвёрдые шаги, а потом щелчок языка и фырканье. Дверь приоткрылась, и на пороге, —растрёпанный, с рубашкой на выпуск, бутоньеркой в зубах, которую, скорее всего, спёр из букета в гостиной, — стоял он: Эйгон со взглядом, как у кота, только что вылезшего из огня. Мантия была небрежно наброшена, волосы влажные после быстрой ванны. Он окинул Розмари взглядом от ключиц до бёдер, задержался на её груди, зашевелил бровями, не вынимая цветок изо рта, и только хрипло, небрежно выдохнул:       — Мерлин, кого-то пора повести на бал прямо отсюда и без остановок.       — А ты хочешь пойти со мной? — она повернулась к нему, слегка покраснев. Свет играл на золотистых складках, когда Эйгон подошёл и, схватив её за талию, прижался всем телом.       — И это после того, что между нами было? Ранишь, Розмари, — застонал он, цепляя губами её шею. — У тебя новый шампунь или ты просто решила меня добить? — его руки скользнули ниже, к ягодицам, коротко сжали, на что она только рассмеялась.       — Если бы я этого хотела, то сбросила бы тебя с метлы, — в шутку возмутилась Розмари, поправляя выбившуюся из причёски ленту. — Прости, — тут же добавила она, не желая задеть Эйгона необдуманным словом. Повернулась, прижалась лбом к его лбу, волнуясь, а он ответил поцелуем, глубоким и влажным.       Спускаясь по лестнице, они заметили Деймона и Рейниру внизу: она поправляла ему галстук, стоя очень близко. Её пальцы задержались на воротнике дольше, чем требовалось, а его рука тут же скользнула вниз, сминая юбку на её бедре. Их взгляды с Рейнирой встретились, и Розмари хихикнула, прижалась к Эйгону. Всё-таки сегодня был вечер грехов, скрытых под золотыми ленточками и геральдическими шарфами.       — Они такие… — начала она, облизнувшись.       — Возбуждающие? — подсказал Эйгон.       — Я хотела сказать «неприличные», но… — она покраснела. — Ты испортил мой образ.       — Я только начал. Жди танцев, — он прижал ладонь к её пояснице, и они вместе вошли в зал. А в самом сердце вестибюля, под стрельчатым проёмом, украшенным хмельными лозами из зачарованной бронзы, остались две фигуры с витража, случайно соскользнувшие в живое движение. Рейнира с непокорной осанкой и губами, ещё не научившимися прятать усмешку, когда глаза замирали на Деймоне. Она стояла перед ним в платье оттенка вишни, сшитом так, чтобы обнимать её грудь, а рукава, длинные и струящиеся, тянулись к полу, как капли крови по мантии.       Лиф был расшит драконьими чешуйками, блестящими в полумраке, как острые фразы, которые она копила для дуэлей и реплик. Платье спускалось к полу, обнажая светлую кожу, которую Деймон часто видел сквозь мокрую рубашку на тренировках по ЗОТИ, и после. Он смотрел на неё с ленивым, почти оскорбительно неторопливым вниманием, как на изысканный артефакт, с которым хочется поиграть, но ещё больше — оставить след на нём.       — Подними подбородок, — сказал он властно, кончиками пальцев коснувшись её шеи, будто поправляя невидимое ожерелье. — Иначе весь этот шик пропадёт.       Она чуть вскинула подбородок, но в глазах загорелся вызов. Пойманная им, но не сломленная, Рейнира играла, как мышка с котом, и он знал правила этой игры до последней, грязной реплики. Сам Деймон был в чёрном костюме с высоким воротом, рубашка под ним была алая, застëгнутая на драконьи пуговицы из обсидиана, — костюм был элегантный, немного театральный, как и подобает преподавателю, о котором ходили слухи. Его волосы были убраны в низкий хвост, серебро бликовало в каждой пряди. В руках он держал небольшую коробочку из чёрного бархата, которую незаметно извлёк из внутреннего кармана мантии.       — Подарок? — спросила она насмешливо, хотя уголки губ дрогнули от предвкушения. Она уже тянулась пальцами, и он не отстранился.       — Скорее напоминание, — сказал он, открывая крышку. Внутри оказалась заколка из драконьей кости, тонкая, как игла, с насечками рун и маленьким камнем в основании. — Об отработке за экзамен, — пошутил Деймон, и Рейнира кивнула, прикоснулась губами к его щеке в благодарность — это было легкое касание, но он замер, сжав пальцы на её подбородке.       За их спинами мелькнули силуэты студентов, шаги заглушались коврами, свет усиливался — Большой зал открывал двери, и голос профессора Бинса разносился эхом по галереям. В коридоре заиграли чармы арф, окна покрылись мозаиками, а они всё ещё стояли, задерживаясь, чтобы этот момент длился чуть дольше. Настоящая магия рождалась вот так: между мужчиной и девушкой, разделёнными табу и притяжением.

***

      Под вечер, когда золотые отблески заката разливались по гладкой поверхности Чёрного озера, а замок Хогвартс, украшенный флагами всех факультетов, сиял в тёплом свете зачарованных факелов, над равнинами раздался первый гул: в воздухе показалась повозка из Дурмстранга, массивная, как скала, запряжённая шестёркой квепрей с бивнями, блестящими, словно отполированное железо. Оглушительно рокоча, она снизилась к вымощенному дворцу перед воротами школы, выдохнув струю инея и подняв клубы снега, явно привезённого с собой.       Из повозки один за другим выходили студенты в длинных, отороченных мехом мундирах, туго перехваченных золотыми поясами, словно вышедшие из северной саги — высокие, суровые, с острыми чертами лиц. Впереди всех — их директор, массивный мужчина с окладистой бородой, в алой мантии с ледяными рунами по подолу, — Константин Ядович, которому Визерис сдержанно кивнул, делая шаг вперёд и протягивая руку.       — Много лет прошло, Константин, — проговорил директор Хогвартса, облачённый в мантию из зелёного бархата с нитями драконьего золота, опираясь на тяжёлый тронный посох с головкой в форме трёхглавого змея. — Рад видеть, что буря не помешала вашему прибытию.       — Не буря, а честь, — проворчал Ядович, пожимая руку с такой силой, что суставы хрустнули. — Мы не могли пропустить тысячу лет великой магии.       Следом над озером раздался лёгкий звон — и с небес начала опускаться ажурная, почти хрупкая карета из Шармбатона, вся переливчатая, как утренний иней на лепестках. Её несли шестеро гигантских пегасов с голубыми гривами. У входа в Хогвартс карета мягко приземлилась, и из неё, плавно, будто сошедшие с иллюстраций к волшебным сказкам, одна за другой вышли студентки в полупрозрачных накидках поверх сложных платьев, украшенных синим стеклом и жемчугом, отливавшим лунным светом.       Вышедшая последней, их директриса — высокая дама в серебряном цилиндре с вуалью, мадам Дюваль, наклонила голову, не притрагиваясь к руке Визериса, но кивнула с безупречной учтивостью:       — Хогвартс, как всегда, очарователен в своей грубоватой, но честной красе, — проговорила она, обводя взглядом оживлённый внутренний двор, где уже начали собираться ученики в парадных мантиях.       — И Шармбатон, как всегда, приносит с собой утончённость, — ответил Визерис, чуть улыбнувшись, хотя взгляд его на мгновение стал стеклянным.       Пока преподаватели обменивались полуулыбками и едкими замечаниями, студенты обеих прибывших школ, переминаясь с ноги на ногу, наблюдали за залом, украшенным летающими свечами, заколдованными гирляндами из цветов, что расцветали и вяли в цикле, и знамёнами факультетов, между которыми плавали полупрозрачные драконы и фениксы.       — Это всё ради нас? — прошептала одна из девушек из Шармбатона, разглядывая гигантские арки, увешанные кристаллическими фонариками.       — Ради истории, — буркнул кто-то из слизеринцев, проходя мимо.       Тренер Гвейн Хайтауэр, стоя в стороне и закладывая руки за спину, наблюдал за прибытием делегаций с лёгкой усмешкой. Его мантия была чёрной, но с золотой отделкой и треугольной брошью на вороте. Декан Алис Риверс стояла рядом с ним, бросая взгляды на преподавателей из Дурмстранга с видом женщины, которая не слишком впечатлена северными колдунами и их мышцами. Из леса, в сопровождении целой стаи фонарей, освещавших их путь, появился отряд учеников из магической школы на севере Ирландии — Аркалуин. Их сопровождал невысокий, жилистый мужчина в бурой мантии с капюшоном, — директор Ульдвик, — идущий впереди, словно ведя за собой стаю волков. Их наряды были более скромными, но на тканях присутствовали древние кельтские узоры, переливающиеся белым, чёрным и медным.       — Мы прибыли, — кратко сказал Ульдвик, глядя на Визериса с явной усталостью, будто путешествие длилось не дни, а годы.       — Вы не опоздали, значит — вовремя, — ответил Визерис и, повернувшись к остальным, возвысил голос, усиленный лёгким заклинанием: — Да будет открыта наша великая ночь! Да начнется торжество в честь тысячелетия школы Хогвартс, хранительницы знаний, силы и традиций!       Над головой, в высоком небе, оглушительно пронеслась первая фейерверковая комета — золотая, с трепещущим хвостом, рисующим в воздухе форму трёхглавого дракона. И бал начал своё неспешное течение, как зачарованный поток времени, потускневший внутри хрустального шара, но насыщенный мерцанием, тяжестью шёлка, ароматами свечей, ванили и лугового вина. В центре Великого зала, превращённого чарами в стеклянную галерею под открытым усыпанным звёздами небосводом, кружились в вальсе пары, огибая друг друга, как планеты, где каждая орбита была выверена волшебством.       Среди этого заколдованного великолепия, на границе между серебряными колоннами и первыми рядами танцующих, стоял профессор Деймон Таргариен, его рука невесомо касалась талии Рейниры, стоявшей рядом, в тёмно-красном платье, затянутом так, что каждый вдох делался осознанным, почти вызывающим. Она говорила о чём-то — возможно, о танце, возможно, о ком-то из приближённых учеников, — но он услышал не её. Аромат ударил в нос, резкий, густой, ностальгический, будто от кинжала, погружённого в бок через много лет после давней дуэли. Лёгкий шлейф полыни, лаванды и подгоревшего молотого аира. Его пальцы дрогнули на талии Рейниры, когда взгляд скользнул в сторону и столкнулся с глазами Алис Риверс. Её мантия была цвета иссиня-чёрной сливы, с капюшоном, небрежно отброшенным назад, и сверкала отточенной строгостью. В её волосах, заплетённых в небрежную косу, поблёскивала заколка в форме змеиной чешуи. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Воспоминание вспыхнуло внезапно, выжигая из сознания всё остальное.       …Гулкий, тёмный коридор подземелий Слизерина, пахнущий мхом, прелыми книгами и отдушкой зелий. Алис ещё студентка, нахохлившаяся, с недоверием разглядывающая палочку в руке, будто та была ножом. Деймон — старше на пару лет, полурассеянный и нетерпеливый, присевший на корточки перед ней, указывающий движение запястья, вытягивая её руку. Её зелёные глаза блестели в полутьме, широко раскрытые, внимающие каждому движению Деймона. Мерцающий свет летающих свечей, задерживающихся в воздухе слабыми чарами, кидал на стены тени, вытягивая фигуры до неузнаваемости.       — Ты дрожишь. Магия не любит дрожи. Она живёт там, где ты уверен, что имеешь право ломать. Понимаешь?       — Понимаю, — ответила Алис глухо, облизнув пересохшие губы. Её расчетливый ум закипал, не понимая, каким образом направлять заклинание. С зельями было проще. — Но как это сделать? Просто… ненавидеть?       — Нет, просто желать. Без сожалений.       Деймон поднялся и вытянул свою палочку. В углу лежала привязанная магической верёвкой крыса, нервно подёргивая хвостом, а её глаза блестели в темноте красноватым светом.       — Смотри, — выдохнул он, и его голос стал другим — ниже, плотнее, чуть более вязким, как пролитый сок чертополоха. — Crucio.       Заклинание слетело с его палочки, как пронзительный вопль — беззвучный, но ощутимый в костях. Волна зелёного света, перекрученная, болезненно вибрирующая, ударила в тело крысы. Существо выгнулось, спина хрустнула, лапы вытянулись, как у куклы на нитках, рвано и неестественно. Изо рта хлынула тонкая струйка пены, глаза закатились. Оно не просто кричало — его визг был настолько высоким, что ушам казалось, будто их пронзают иглами. Вены вздулись, сердце билось в животе. Алис стояла, не шелохнувшись, ощущая, как внутри разливается холод — сладкий, липкий, как патока, но с примесью железа, то ли от страха, то ли от возбуждения. Она разжала пальцы, и палочка дрогнула.       — Почувствовала? — спросил Деймон, не оборачиваясь, но она слышала волнение в его голосе.       — Это не просто боль, — произнесла Алис, всё ещё смотря на крысу. Её ладонь скользнула по предплечью Деймона, она прижалась к нему сзади. — Это то, что ломает душу. Заклинание хочет, чтобы ты наслаждался.       Он кивнул, повернулся к ней, а рука легла ей на запястье, направляя.       — Верно, Алис, но в тебе должно быть желание обнажить нервы, сдёрнуть кожу с мысли, оставить тело голым перед твоей волей.       Она подняла палочку и сделала шаг вперёд.       — Crucio, — произнесла Алис, сжав зубы. Свет вырвался из палочки, ударил в почти мёртвую крысу, и её тело снова выгнулось, но волна силы отозвалась и в ней — будто от пальцев, сжимающих палочку, по венам пошёл жар, а затем странный ток, холодный, но возбуждающий, как волна наслаждения, покрытая кожей вины. Алис содрогнулась, схватила Деймона за плечо.       — Получилось, — прошептала она, опустив руку, всё ещё глядя на изогнутый комок плоти у стены. — Деймон.       — Лучше, чем я думал, — хмыкнул он, чмокнув её в макушку. — Ты вылитая змея. И Алис улыбнулась впервые за весь вечер.       …В настоящем профессор Риверс уже прошла мимо, оставив после себя шлейф запаха, способного вернуть десятилетия. Деймон стоял молча, позабыв о бале, племяннице и самом себе. Его глаза не следили за ней, но были явно затянуты мыслями. Рейнира хмыкнула:       — Что это было?       Он моргнул, словно выходя из наваждения, и чуть качнул головой, проводя пальцами по челюсти.       — Запах прошлого, — вымолвил он с лёгкой усмешкой, но чувствуя себя всё ещё потерянным.       Рейнира смерила его взглядом, приподняв тонкую бровь.       — Студенческие романы или проклятья?       — Иногда одно и то же, — отозвался он, отводя взгляд к залу, где скользили в танце студенты. Бал продолжался, будто ничего не произошло, но запах полыни остался — где-то глубоко в памяти, между заклинанием и первым касанием.       Ночной воздух, вплетаясь в арки балконной галереи, приносил с собой дым от факелов и привкус чего-то далёкого, магического, словно сам вечер знал, что под этими сводами таятся тени старой крови. Ветер трепал парчовые занавеси, скользил по облицованным плитам и обвивал фигуру Эрики, замершей у перил; её серебристое платье блестело в лунном свете, повторяя изгибы стройного тела. Одна прядь волос выбилась из прически, скользнув к шее, и Эймонд, стоя в стороне, отметил это с почти невольной жадностью — ему нравилось смотреть на неё, особенно в молчании, словно он сам был тенью. В чёрном камзоле, словно сотканном из ночи, с высоким воротом и серебряной заколкой в виде дракона, он не выглядел учеником — скорее чем-то древним, отступившим от времени. Его единственный глаз, упрятанный за тонкой повязкой, скрывал всё то, что он не желал показывать. Второй же остался ясным, холодным, как гладь озера под морозным небом.       — Знаешь, — произнёс он наконец тихим, низким голосом, — иногда мне кажется, что мы оба родились в какой-то неправильной эпохе. В мире, где ради крови больше не режут глотки на виду.       — Это не делает их менее кровожадными, — отозвалась Эрика.       Он хмыкнул, делая шаг ближе, облокачиваясь рядом; их плечи соприкоснулись. Из зала доносились звуки музыки, смех, шуршание тканей и звон бокалов, но здесь, на балконе, всё звучало как за стеклом — красиво, недостижимо и немного фальшиво. Эймонд сжал край балконного перила, узлы вен проступили на кисти.       — Я не могу спать, — сказал он глухо. — Я чувствую этот запах постоянно. Он въелся в стены, в воздух, в форму. Эта вонь от грязнокровок, будто гниль, будто что-то дохлое ползёт по ковру и притворяется учеником.       — Ты снова о Люке, — спокойно произнесла она, но тут Эймонд схватил её за лицо, приблизил к своему, дыша ей в губы.       — Этот ублюдок должен сдохнуть. Я клянусь, Эрика, я задушу его в библиотеке, среди сраных учебников по трансфигурации. И буду смотреть, как у него глаза вываливаются из орбит. Хочешь это увидеть?       — Эймонд, плохая шутка, — усмехнулась Эрика, подняв на него взгляд, хотя её зрачки потемнели от возбуждения. — Однако Стронг заслуживает любой участи, которую ты ему приготовишь, — прошептала она, когда он оторвался на секунду, проведя языком по её подбородку.       — Я сам не свой, Эрика, — тут же добавил Эймонд, его глаза метнулись вниз, в сад, на мгновение оживлённый вспышкой света. С полусмехом, держа друг друга за руки на мягкой тени балконного выступа промелькнули две знакомые до боли фигуры. Эйгон, пьяно поскальзываясь на плитке, обнял Розмари за талию, шепча ей что-то на ухо — она звонко засмеялась, будто смех мог согнать с них всю вину. В руке у неё была бутылка с розоватым стеклом, и это был явно не тыквенный сок. Эймонд ничего не сказал, его собственная рука медленно сползла вниз, чтобы сцепиться с рукой Эрики, болезненно сжимая.       — Уведи меня отсюда, — прошипел он. — Пока я не спалил этот цирк к чёртовой матери.       Не став спорить, Эрика лёгким движением, будто ведя на незримом поводке самого прекрасного зверя, которого она когда-либо приручала, развернулась и повела Эймонда прочь. Спустившись с балкона по узкой, винтовой лестнице, скрытой за разросшимся плющом, они оказались прямиком в ночном саду. Магнолии, цветущий жасмин, кустовые розы и уйма диких растений окружали их вдоль и поперек, смешиваясь с собирающимся дождём. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву плакучих ив, чьи ветви стелились по земле, рисовал на земле узоры, похожие на паутину. Эрика шла впереди, а её серебристое платье, как светлячок, мерцало в полумраке, привлекая внимание Эймонда и всякой сомнительной живности.       Они остановились в самой глубине сада, у грота, поросшего мхом и папоротником, во главе которого стояла мраморная скамья. Тишина здесь была всепоглощающей, пугала до дрожи в коленках, но Эрика, опустившись на благородно подложенный пиджак Эймонда, не занимала голову столь ничтожными мыслями.       — Помнишь, — начал он, предаваясь воспоминаниям, — на третьем курсе, в аудитории на седьмом этаже, куда даже Эйгон боялся заглядывать, мы сидели на подоконнике… За стеклом бушевала гроза… В тот вечер были яркие молнии…       — Помню. Ты вернулся из больничного крыла… — ответила она, пальцы сами собой потянулись к серебряному кулону на её шее. — Руки были в бинтах, ты снова подрался.       — Они были в бинтах, — повторил он и рассмеялся от совпадения их слов. — Но ты размотала их, взяла мои руки в свои, ладонь к ладони, и сказала… Ты помнишь, что ты сказала?       — Я сказала, что шрамы — это не позор, — попыталась вспомнить Эрика. Её зрачки расширились, поглощая лунный свет.       — Нет, — покачал головой Эймонд, и его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Ты прижала мои ладони к своим щекам, влажным от слёз, и сказала:

«Я чувствую твою боль, будто это моя собственная.

Я не позволю тебе терпеть её в одиночку».

      — И я… — вдруг растерялся Эймонд. — Почувствовал, как она уходит. Не вся, конечно, но её большая часть.       Вот же идиот. Эрика затаила дыхание от слов Эймонда. Столь честных и до юной одури напоминающих признание в любви.       — А я… — промямлила Морисон, раскрасневшись. — В тот день поняла, что нет хуже слабости, чем страх, которого у тебя никогда не было.       — Я тот ещё трус, Эрика. Ты не видела меня до поступления в Хогвартс, я боялся собственной тени, — усмехнулся Эймонд и почти с благоговением опустился перед ней на одно колено, не выпуская её руки из своей. — Пока они все там, — он указал в сторону замка, — думают, что любовь — это поцелуи при луне и глупые стихи. Они не знают, что настоящая любовь пропитана кровью, болью и силой, даруя абсолютную власть, а не утешение. Власть быть понятым до самых темных извилин своей души.       Эрика опустила свободную руку ему на голову, пальцы вплелись в его белые, шелковистые волосы.       — Встань, — мягко приказала она, смеясь. — Не хватало ещё ноги мне целовать.       — А я и не против, мисс Морисон, — оценив иронию, сказал Эймонд, словно это было не признание, а констатация факта, но всё-таки поднялся, затем протянув руку Эрике.       Ближе к полночи, нагулявшись по дорожкам сада, они пошли к замку, растворяясь в танцевальных движениях гриффиндорцев, спорах слизеринцев и тихих когтевранцев, что и капли пунша не опробовали за весь вечер.

***

      В теплой пене, окутываясь лёгким паром, Эйгон расслаблялся, глядя на потолок и чувствуя, как алкоголь медленно разливался по венам. Вода ласково обволакивала тело, а влажные кудри прилипали ко лбу. Он позволил Розмари уединиться, втайне надеясь, что она присоединится к нему, учитывая, какими румяными были её щеки, — и вдруг услышал стук в дверь.       — Заходи, — хрипло сказал он. Дверь чуть приоткрылась, и в паре шагов от него появилась Розмари. Она сняла с себя платье, и, оставшись лишь в полупрозрачном кружевном белье, сделала шаг в тёплую ванну. Её кожа блестела от влажности, фигура была мягкой — ни одна мышца не выделялась, только плавные линии бедер и тонкая талия. Соски под тонкой тканью едва просвечивали, а ноги, чуть согнутые в коленях, выглядели невероятно манящими. Эйгон не мог оторвать глаз, когда покраснение расцвело на её щеках. У него напрягся член, и, он, прикусив губу, потянулся к бутылке вина, чтобы заглушить пульсирующее желание.       — Хочешь? — спросил он, наклоняясь ближе и аккуратно наливая напиток прямо в её рот.       Их губы едва касались друг друга, когда он делал это, и в воздухе повисла сладкая игра желания. Розмари мягко вздохнула, проглотила и улыбнулась, глаза её блестели волнением.       — Не зря ты ловец, — пошутил он, скользя взглядом по её изгибам. — Оседлай меня, Розмари. Покажи, как надо.       Розмари, покраснев, опустила взгляд, но не отступила. Поднялась из тёплой воды, капли стекали по её изогнутому телу, подчёркивая каждый изгиб. Она опустилась сверху на Эйгона, её влажные ноги обвили его бёдра, и он почувствовал, как всё внутри напряглось.       — Держи меня крепче, — тихо начала она, но Эйгон ухмыльнулся и в следующий момент накрыл её губы жадным, влажным поцелуем, язык уверенно исследовал её рот, не оставляя ни малейшего сомнения в своем желании.       — О, Мерлин, храни эти сиськи, — со смехом и почти хриплым голосом выдохнул он, сжимая её грудь одной рукой, пока другой держал за бедро, направляя движения. Он мог читать в её глазах смущение, возбуждение и полное доверие. С каждым толчком он глубже входил в неё, мокрые тела плотно прижимались друг к другу, слышались только негромкие стоны. Эйгон ловко склонялся к её шее, оставлял влажные, горячие поцелуи вдоль ключиц, прикусывал кожу и следом облизывал её. Спускался ниже, обхватывая губами сосок, слегка сдавливая зубами и играя языком, пока другую грудь сминал рукой.       — Мерлин, кончу! — простонал он, после очередного толчка, прижавшись щекой к её груди. Тело Розмари вздрогнуло за ним, она отпустила его бедра, скользя по ним вниз, оставляя влажные поцелуи на его коже, всё ещё изнеженная от оргазма. Её губы мягко обвили головку, а язык слизал остатки. Теперь они оба были залиты потом, погруженные в тишину, нарушаемую только плеском воды. Эйгон всё ещё держал Розмари рядом, его пальцы скользили по её груди, нежно сжимая и лаская кожу. Он наслаждался её вздохами, пока она обвила рукой его бедро и плавно провела ладонью ниже по телу, вызывая у Эйгона глубокий вздох.       — Ты готов? — спустя время тихо спросила она.       — Весьма, — ответил он с ухмылкой. Сев на край ванной старост, позволил ей насладиться им, рассмотреть поближе, пока облака пара поднимались к потолку. Его член был не слишком длинный, но идеально сформированный — с гладкой розоватой головкой и венами, слегка набухшими от возбуждения, — гордо стоял, готовый к вниманию. Розмари склонилась над ним, губы её были мягкими и влажными, словно бархат, нежно обхватывая его. Она аккуратно, но с растущей страстью двигалась, играя языком вокруг головки, прикасаясь к самой чувствительной зоне. Его дыхание сбивалось, руки непроизвольно сжимали край ванны. Её губы скользили вниз, а язык пробегал по стволу, вызывая в Эйгоне жар, который разливался по всему телу. Он наблюдал за её глазами и не мог удержаться, чтобы не прикусить губу, пытаясь сдержать стоны, как внезапно, слишком быстро, оргазм настиг его. Тело напряглось, голос сорвался с лёгким хрипом.       — Ха… — смущенно ухмыльнулся он, — неловко вышло.

***

      Спустя несколько минут оба были одеты — если это слово вообще подходило к тому, как выглядел Эйгон в расстёгнутой рубашке и брюках, надетых наспех. Влажные от пара кудри спутались, щёки порозовели от вина и удовольствия, а взгляд горел тем самым дерзким светом, от которого Розмари слегка дрожала. Она поправляла платье, когда вдруг ощутила, как он вплотную прижался к её спине. Его ладони тут же легли на её грудь сквозь ткань, сочно, намеренно грубо.       — Межфакультетские отношения, — прошептал он хрипло, с придушенным смешком. — Пуффендуй греет, Слизерин направляет… ну, и шлёпает, — добавил он, ударив её по ягодице ладонью так, что она хихикнула и откинула голову на его плечо.       — Это ты называешь направлением?       — Угу. А если будешь хорошо себя вести — покажу тебе полную объединённую программу Слизерина, — прошептал он в самое ухо, лизнув мочку и чуть сильнее сжав пальцами грудь.       — Только нужно взять ещё одну бутылку.       — Или две, — предложил Эйгон. — Ты же не хочешь, чтобы наши отношения между Слизерином и Пуффендуем закончились сухо?       Они вышли из Ванны старост босиком, смеясь, будто пара старшекурсников после удачной шалости. Ткань их мантии прилипала к разгорячённой коже — не столько от влаги, сколько от того, как близко они шли. Эйгон держал бутылку за горлышко, крутя её в руке, а взгляд его то и дело скользил по бёдрам Розмари, по её прикушенной губе, по румянцу на щеках, который она никак не могла скрыть.       — Ты идёшь так, будто только что сбежала с поля квиддича, — проворчал он, прижимаясь к ней плечом. — Только без формы и без метлы, но всё ещё охренительно сексуально.       — Это ты виноват, — хмыкнула она, оглянувшись на него. — Я теперь два дня буду ходить, как будто с драконом дралась.       Он рыкнул нарочно и, развернув Розмари в пустом коридоре, прижал к стене.       — И что, если я захочу повторить? — прошипел Эйгон ей в ухо, прижав бедро между её ног. Его рука уже скользнула под подол, обхватывая округлость её ягодиц. — Прямо здесь. Напомни, где ближайшая комната… или давай вообще не искать.       — Эйгон… — она судорожно втянула воздух, когда он надавил сильнее. Её рука сама собой легла ему на живот, чувствуя жар и напряжённость мускулов. — Мы даже ещё за бутылкой не дошли…       — Слушай, после такого минета я тебе должен всю винотеку Хогсмида, но сначала… — он на секунду потянул её за волосы назад, чтобы посмотреть в лицо, и прошептал, касаясь её губ влажно и нагло: — Дай мне тебя ещё раз. Прямо здесь, пока никто не увидел.       И прежде чем она успела ответить, он уже стянул с неё нижнее бельё и задрал подол. Его пальцы были уверены, нетерпеливы. Он вошёл резко, с тихим стоном, прижимая её к стене, одной рукой удерживая за бедро, а другой снова сжимая грудь. Звук их тел, влажный, глухой, проникал в каменные стены, растекаясь по соседним кабинетам и аудиториям. Розмари пыталась сдержать стоны, прикусывая губу, а Эйгон только хмыкал:       — Только представь, кто-нибудь выйдет и увидит, как пуффендуйка получает свой факультатив по слизеринским дисциплинам.       Оргазм накрыл их почти одновременно — дикий, тёплый, волной накатывающий и оставляющий лишь дрожь в мышцах, влажную кожу, слипшиеся дыхания. Когда Эйгон кончил, он сжал её крепче, выдохнув ей в ухо:       — Ты сводишь меня с ума. — Медленно вышел из неё, и, пока Розмари дрожала, прижал губы к её шее и добавил: — Но за вином всё же пойдём, — с тем же весёлым смехом поцеловал её в щеку, похлопав по бедру, когда где-то за стеной хлопнула дверь. Голоса были громкими, раздражёнными. Эйгон выругался шёпотом, отступив от стены, прижимая Розмари к себе, чтобы та не упала. Оба были взъерошенными, их волосы спутались, дыхание сбилось, на губах виднелись довольные улыбки.       — Быстро! — хихикнула она, поправляя платье и хватая его за руку.       Он успел лишь застегнуть камзол и пригладить кудри, прежде чем дверь в коридор приоткрылась. Профессор Арлан стоял там, прищурив глаза.       — Что за шорох тут?! Все по комнатам, немедленно! Бал окончен! Вон!       — Мы просто искали выход на террасу, — невинно сказал Эйгон, а Розмари старалась не смеяться, спрятавшись у него за плечом.       — По местам! — рявкнул преподаватель, отступая обратно в зал.

***

      Душевые под факультетами были тёплыми, пахли мятой и влажными камнями. Эйгон вышел из кабинки, вытирая волосы, и лениво зевнул. Из соседней, полуоткрытой, шёл пар и доносился звук хрипа. Он остановился, прислушался: металл трубы заскрипел, и в следующее мгновение Эйгон увидел краем глаза движение: влага на полу потемнела, что-то багровое стекало в слив.       — Эймонд? — нахмурился Эйгон, узнав сапоги и край зелёного полотенца.       Ответа не последовало. Он сделал шаг ближе и увидел, как брат, стоя на коленях, нагнулся над раковиной. Его плечи дернулись от спазма, а изо рта хлынула кровь, густая, почти чёрная. Показалось, будто она не просто вытекала, а вытягивалась изнутри, будто живая, жаждая вырваться. Эйгон рванулся вперёд, но Эймонд уже поднялся, толкнув того плечом. Лицо его было бледным, губы перекосились от боли и чего-то ещё, сомнительно напоминающее экстаз. Он стёр кровь с подбородка тыльной стороной руки и усмехнулся.       — Всё в порядке, — прохрипел он. — Это просто побочный эффект. Я ел ночью грибы из Запретного леса.       Эйгон остановился. В смятении:       — Это не грибы, Эймонд. У тебя кровь чёрная.       — Ты преувеличиваешь. Просто усталость. Сон — лучший целитель, не так ли?       Эймонд прошёл мимо него, запах его кожи, острый, почти серный, наполнил помещение. Эйгон заметил: под ногтями у него запеклась кровь, а в зеркале на долю секунды мелькнул другой силуэт с длинной шеей и бледными глазами. В сливе ещё долго стояла тёмная, тяжёлая лужа, которую вода не спешила уносить.       Это оказался сон. Эймонд почувствовал, как хлюпала под ним постель, а ткань под его ладонью была влажной, пахла ржавчиной; подушка была пропитана тёплой, липкой жидкостью. Кровь. Целое море крови. Он вытащил руку и увидел, что вся ладонь, пальцы, ногти, даже запястье были в этой скользкой жиже, что стекала по его коже, густая, как патока, пока сердце грохотало в ушах. Он посмотрел вниз и увидел змею, свою, но растянутую, раздутую, будто она лопнула изнутри и из её рта тянулась алая лента, являвшаяся обрывком языка. Он вскрикнул, вдруг зажегся свет. Над ним стоял Эйгон, с лицом-тенью, с палочкой, направленной прямо в грудь младшего брата.       — Ты заразил себя, — прошипел он, — и теперь всех нас. Надо вырезать яд. Я сам это сделаю.       — Эйгон… — прохрипел Эймонд, но брат уже занёс палочку.       — Sectumsempra.       В груди вспороло резкой, ослепляющей болью — Эймонд вскрикнул снова, забился в конвульсиях от адской боли, проникающей в разум, и проснулся. Сел, задыхаясь, а комната всё ещё была тёмной, простыни сухими, змея, свернувшись, мирно спала у его шеи, но под кожей пульсировало, будто внутри что-то жило и двигалось. Он провёл рукой по лицу, и в отражении стекла окна Эймонд увидел рот, сочащийся кровавыми ошметками, похожими на человеческие и змеиные глаза. Как в тумане, он лёг обратно и закрыл глаза.       — Брат, — оттолкнулось шепотом от стен, пока Эймонд, закутавшись в одеяло с головой, проваливался куда-то глубоко-глубоко, не в силах контролировать шипение и жажду крови.