Eternal freedom

Глава 2. Запах цветущей сакуры Следующее утро встретило Юнги серым, пасмурным светом, пробивающимся сквозь занавески. Он лежал в постели дольше обычного, слушая, как за стеной кто-то гремит посудой, а где-то на улице лает собака. Сердце билось ровно, почти спокойно — хорошее утро, редкое. Он позволил себе полежать ещё пару минут, чувствуя, как солнечный луч, прорвавшийся сквозь облака, касается его щеки. Тёплый. Живой. Он поднялся медленно, как всегда, прислушиваясь к себе. Никаких резких движений, никаких лишних эмоций. На кухне он выпил стакан воды, посмотрел на пустую кофеварку и решил, что сегодня обойдётся без кофе. Вчера вечером сердце слишком напоминало о себе, и он дал себе слово быть осторожнее. Хотя бы сегодня. В студии его ждала рутина. Обычно он приходил, включал свет, открывал ноутбук, проверял почту. Ничего необычного. Но сегодня на столе лежала записка от администратора, и Юнги нахмурился, читая её: «Сегодня в 11:00 к тебе придёт клиент. Лично. Хочет обсудить проект. Не пугайся, он хороший». — Клиент? — пробормотал он, перечитывая записку. — Зачем им приходить лично? Он пожал плечами, но внутри зашевелилось беспокойство. Он не любил неожиданностей. Не любил, когда кто-то нарушал его привычный, размеренный мир, построенный вокруг тишины и одиночества. Но отказать он не мог — заказы были его единственным доходом, и он слишком хорошо знал цену деньгам, особенно когда речь шла о лекарствах. Юнги закурил, сидя перед микрофоном, выпуская дым в сторону открытого окна. Солнце уже поднялось выше и теперь заливало комнату теплым, золотистым светом. Он смотрел, как пылинки танцуют в этом свете, и в груди разрасталась привычная пустота. Он привык к ней. Она была частью его, как запах корицы и мёда, который всегда витал вокруг него, даже когда никто не мог его учуять. Ровно в одиннадцать раздался звонок. Юнги встал, поправил рубашку, провёл рукой по волосам — жест, которого он сам не заметил, потому что не хотел выглядеть небрежно. Он открыл дверь и замер. На пороге стоял мужчина. Невысокий, но с такой осанкой, что казался выше. Его волосы были мягкими, светлыми, почти пепельными, и падали на глаза, обрамляя лицо с нежными, округлыми чертами. Омега — это чувствовалось сразу, с первого вдоха. Его запах проникал в комнату раньше, чем он сделал шаг: цветущая сакура, нежная, прозрачная, с лёгкой сладостью, от которой у Юнги перехватило дыхание. — Здравствуйте, — голос у него был тихим, чуть хрипловатым, с интонацией, которая окутывала, как мягкий плед. — Вы Юнги? Меня зовут Чимин. Юнги моргнул, пытаясь вернуть себе способность говорить. Он открыл рот, закрыл, потом сглотнул и наконец выдавил: — Здравствуйте. Да, это я. Проходите. Чимин улыбнулся — так тепло, так открыто, что у Юнги внутри что-то болезненно сжалось. Он переступил порог, и его запах заполнил комнату, смешиваясь с запахом корицы, который внезапно стал ярче, будто тело Юнги реагировало раньше, чем его разум. — Извините, что без предупреждения, — сказал Чимин, оглядываясь. Он заметил пепельницу, сигареты, старую кружку, но его взгляд не изменился — он не осуждал, не оценивал, просто смотрел с мягким интересом. — Мне сказали, что вы лучший, кто может озвучить мои работы. И я... я хотел сам с вами поговорить. Мои рассказы для меня очень личные. Я хочу, чтобы их читал кто-то, кто поймёт. Юнги всё ещё стоял у двери, глядя на Чимина, и чувствовал, как сердце начинает биться чаще — не от болезни, нет. От чего-то другого. От того, как Чимин двигался, мягко, плавно, будто боялся задеть что-то невидимое. От того, как его пальцы сжимали папку, которую он принёс. От того, как он пах — нежно, прозрачно, как весенний ветер. — Садитесь, — сказал Юнги, указывая на стул. — Я... да, я могу озвучить. Что у вас за тексты? Чимин сел, аккуратно положил папку на колени и достал тонкую стопку бумаги. Он протянул её Юнги, и их пальцы на секунду встретились. Чимин был тёплым, его кожа — мягкой, как лепестки, и Юнги отдёрнул руку быстрее, чем следовало бы. Слишком быстрая реакция. Слишком громкий стук в груди. — Извините, — сказал Чимин, и в его голосе звучало искреннее сожаление. — Я не хотел вас напугать. Просто... я волнуюсь. Это моя первая рукопись, которую я кому-то показываю. Кроме вас, никто её не читал. Юнги взял папку, открыл первую страницу. Текст был красивым — воздушным, как сам Чимин. Строки о том, как важно чувствовать тепло внутри, когда вокруг холодно. О том, как найти свет даже в самый тёмный час. О том, как любовь может быть тихой и всё равно менять мир. Юнги читал, и внутри него разрасталось то чувство, которое он так боялся выпускать. Тёплое, пульсирующее, почти болезненное. — Хороший текст, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Настоящий. Он услышал, как Чимин выдохнул с облегчением. — Правда? — голос его дрогнул, и Юнги поднял взгляд. Чимин смотрел на него с такой надеждой, с такой открытостью, что стало трудно дышать. — Я так боялся, что вы скажете, что это слишком сентиментально. Или глупо. — Нет, — Юнги покачал головой. — Это не глупо. Это... честно. Это чувствуется. Я могу озвучить это сегодня, если хотите. Но вы сказали, что хотите присутствовать. Чимин кивнул, сжимая руки на коленях. Его пальцы были маленькими, аккуратными, с тонкими кольцами, которые сверкнули в свете солнца. Он казался таким хрупким, таким нежным, что Юнги вдруг захотелось защитить его от всего мира. Защитить — и тут же испугаться собственного желания. — Да, если можно, — сказал Чимин. — Я хочу слышать, как вы расставляете интонации. Мои тексты — они как музыка. Им нужен правильный голос. Я чувствую, что ваш голос подходит. Юнги почувствовал, как тепло разливается по груди, и в тот же миг сердце сжалось — знакомое, нытье, которое он научился распознавать заранее. Он задержал дыхание на секунду, сжал край стола пальцами, дождался, пока отпустит. Чимин смотрел на него с лёгкой тревогой, и Юнги поспешно улыбнулся. — Всё в порядке, — сказал он. — Лето, знаете... душно. Я открою окно. — Позвольте я, — Чимин встал и подошёл к окну. Его движения были плавными, почти танцующими, и когда он повернулся, свет падал на него сзади, окутывая его золотистым ореолом. Он казался нереальным — как персонаж из собственных рассказов. Юнги заставил себя отвести взгляд и сесть за микрофон. Он надел наушники, поправил листы, глубоко вздохнул. Чимин сел в кресло рядом, сложив руки на коленях, и смотрел на него с таким вниманием, с такой нежностью, что Юнги снова стало трудно дышать. — Начинаю, — сказал он в микрофон, и голос его прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё дрожало. Он начал читать, и текст оживал под его голосом. Слова лились мягко, как тёплый мёд, окутывали комнату, проникали в каждый уголок. Он читал о том, как важно верить, когда кажется, что верить не во что. О том, как один человек может стать светом для другого. О том, как любовь иногда приходит без предупреждения, как запах сакуры на ветру. Чимин сидел неподвижно, но Юнги видел краем глаза, как его губы дрожат, как в глазах блестят слёзы. Он читал, и его собственные строки отзывались в нём болью и надеждой одновременно. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Только слышно было, как где-то за окном поют птицы. — Спасибо, — прошептал Чимин, и голос его сорвался. — Это было... идеально. Вы даже не представляете, что вы сделали для меня. Юнги снял наушники и повернулся к нему. Чимин плакал — тихо, беззвучно, слёзы катились по его щекам, и он даже не пытался их вытереть. Он смотрел на Юнги так, как будто тот подарил ему нечто большее, чем просто озвучку. — Чимин-сси, — мягко сказал Юнги, протягивая ему платок. — Не плачьте. Всё хорошо. — Я знаю, — Чимин взял платок и вытер слёзы. — Я знаю, что всё хорошо. Просто... я так долго искал того, кто поймёт. И я нашёл. Спасибо вам. Он улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь дрожь, и его улыбка была такой светлой, что у Юнги защемило сердце. Не от боли. От осознания. Он впустил в свою жизнь что-то новое, что-то, чего так боялся, но что уже не могло исчезнуть. Чимин встал, собираясь уходить, и на пороге обернулся. — Я могу прийти завтра? — спросил он тихо. — Чтобы закончить остальные рассказы? Юнги кивнул, не доверяя своему голосу. Когда дверь закрылась, он остался один в комнате, наполненной запахом сакуры, корицы и мёда. Он прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Сердце стучало громко, но не больно. Впервые за долгое время — не больно. --- Юнги закрыл дверь за Чимином и несколько минут просто стоял, прислушиваясь к тишине. Комната всё ещё пахла сакурой — тонко, прозрачно, как утренний туман, который не хочет рассеиваться. Он глубоко вдохнул, и этот запах смешался с его собственным — корицей и мёдом, создавая что-то новое, чего здесь никогда не было раньше. Он посмотрел на часы. Половина первого. Обычно в это время он сидел с сигаретой и перечитывал старые заказы, не чувствуя ни голода, ни усталости. Но сегодня что-то изменилось. Тело требовало движения, и Юнги решил, что пойдёт домой пешком. Через парк, вдоль реки, не торопясь. Выходя из студии, он поймал себя на том, что смотрит по сторонам иначе, чем обычно. Деревья казались зеленее, небо — выше, а воздух — свежее, как будто Чимин своим появлением встряхнул мир, и теперь всё выглядело по-другому. Он шёл медленно, позволяя солнцу касаться лица, и впервые за долгое время не думал о том, сколько шагов осталось до дома. Обычно он считал. Каждый раз, когда поднимался на свой четвёртый этаж, он считал ступени: двадцать четыре до первого пролёта, ещё двадцать четыре до второго, восемнадцать до третьего. Он знал это число наизусть — шестьдесят шесть ступеней, каждая из которых отдавалась тяжестью в груди. Но сегодня он поднимался медленно, останавливаясь на площадках, и не считал. Он просто шёл, слушая, как сердце стучит ровнее, чем обычно. Когда он вошёл в квартиру, первое, что он сделал — открыл окно. Впустил вечерний воздух, тёплый, с лёгким запахом травы и пыли. Затем пошёл на кухню и, вместо того чтобы включить кофеварку, поставил чайник. Он смотрел на пар, поднимающийся над кружкой, и думал о Чимине. О том, как тот улыбался — не широко, а чуть стеснительно, прикусывая губу. О том, как его пальцы сжимали папку, как он говорил «спасибо» так, будто это слово имело вес. О том, как он пах — сакурой, весной, чем-то таким, от чего хотелось дышать глубже. Юнги сделал глоток чая — зелёного, с мятой, без сахара. Он не любил такой чай, но сегодня он казался правильным. Лёгким. Успокаивающим. Он стоял у окна и смотрел, как солнце садится за крыши домов, окрашивая небо в розово-золотистый цвет. И понял, что не хочет курить. Впервые за много лет он не потянулся за пачкой, которая лежала на столе. Он просто оставил её там, даже не взглянув. Потом он сделал то, чего не делал очень давно. Он оделся и вышел в магазин. Это был маленький продуктовый у дома, куда он обычно заходил только за сигаретами и растворимым кофе. Сегодня он взял корзину и медленно прошёл по рядам. Овощи. Фрукты. Крупа. Мясо. Он смотрел на эти продукты, и в голове крутились мысли о том, что Чимин, наверное, любит что-то лёгкое, свежее. Может быть, салаты. Может быть, суп. Он купил помидоры, огурцы, зелень, куриное филе, рис. И, подумав, ещё немного мёда — того самого, что пах так же тепло, как его собственные феромоны. Дома он не сразу пошёл готовить. Он сел на кухне, выложил покупки на стол и посмотрел на них, будто видел впервые. Обычный ужин для обычного человека. Он поставил воду на огонь, нарезал овощи, положил курицу в кастрюлю, добавил соль и специи. Руки двигались привычно, но внутри всё было по-другому. Он не делал это для себя — он делал это для кого-то, кого ещё не знал, но уже хотел видеть снова. Когда суп был готов, Юнги сел за стол и ел медленно, прислушиваясь к своим ощущениям. Сердце билось ровно, спокойно. Не сбивалось. Не ныло. Он вдруг понял, что не думает о смерти — не сегодня. Он думал о словах Чимина, о его рассказах, которые прочитал сегодня в студии. Эти истории были о любви, о свете, о том, как важно верить, даже когда кажется, что верить не во что. Он вспомнил, как Чимин описывал утро — когда просыпаешься и чувствуешь, что ты не один. Как он писал о руках, которые согревают лучше любого солнца. Как он говорил о тишине, которая становится уютной, если в ней есть чьё-то дыхание. Эти строки отзывались в Юнги так, будто были написаны про него. Про его одиночество, про его страх, про его желание быть нужным. И впервые за долгое время он подумал: а что, если он тоже может быть тем, кто согревает? Что, если он может не только брать, но и отдавать? Он убрал посуду, выключил свет на кухне и прошёл в спальню. Без сигарет. Без кофе. Без привычной рутины, которая тянулась бесконечной чередой. Он лёг в постель, накрылся лёгким одеялом и почувствовал, как усталость накрывает его — но не та, тягучая и серая, а тёплая, почти приятная. Он закрыл глаза и увидел перед собой Чимина. Его улыбку, его волосы, падающие на глаза. Его голос, тихий и мягкий: «Я найду того, кто поймёт». И Юнги улыбнулся в темноте. — Я тоже искал, — прошептал он одними губами. Впервые за долгие годы он заснул до полуночи. Без страха, без ожидания приступа, без мыслей о том, что сердце может остановиться в любой момент. Он просто спал — и ему снилась сакура, цветущая прямо посреди зимы.