Eternal freedom

Глава 1. Теплый летний вечер Теплым летним вечером солнце заливало его комнату наполовину — оранжевый квадрат на полу, золотая пыль в воздухе, горячий луч на спинке старого кресла. Юнги сидел в этом кресле уже третий час, поджав босые ноги, и смотрел, как пылинки танцуют в свете. Где-то за стеной соседи включали телевизор, кто-то смеялся на улице, а он просто дышал — медленно, с паузами, как будто учился этому заново. На столе дымилась кружка с остывшим кофе, рядом лежала пачка сигарет, и он то и дело поглядывал на неё, но не брал. Пока не брал. Сначала нужно было просто посидеть, дать телу успокоиться после того, как он поднялся на свой четвёртый этаж. Три пролёта — и ладони вспотели, а в груди заныло привычной, уже почти родной тяжестью. Он прижал ладонь к рёбрам, подождал, пока ритм выровняется, и только тогда потянулся за сигаретой. Юнги любил этот час — когда солнце уже не палит, а только гладит, когда тени становятся длинными, а мир замедляется. Ему казалось, что в такие моменты он может позволить себе быть слабым. Никто не видит, как он опирается о стену в прихожей, прежде чем дойти до кухни. Никто не замечает, что он пересчитывает шаги от двери до кресла — ровно двенадцать, не больше, чтобы не сбить дыхание. Никто не знает, как он избегает резких движений, потому что любое лишнее напряжение отдаётся глухим ударом где-то за грудиной. Он закурил, выпустил дым в потолок и откинул голову на спинку кресла. Солнце легло ему на лицо — тёплое, почти живое, оно касалось век, губ, спутанных волос. Юнги закрыл глаза и представил, что это чьи-то пальцы гладят его. Что кто-то рядом, что есть руки, которые хотят его касаться, и сердце, которое не боится его сердца. Но когда он открывал глаза, в комнате по-прежнему было пусто — только пыль в свете, только остывающий кофе, только его собственное дыхание, которое стоило ему так много сил. Он потянулся за кружкой и замер — знакомый толчок в груди, короткая остановка, будто кто-то сжал его сердце в ладони и не отпускает. Юнги задержал дыхание, сжал край стола пальцами, считая про себя: раз, два, три. Отпустило. Он выдохнул медленно, почти беззвучно, и сделал глоток — горький, холодный, обжигающий горло. Рука дрожала, и он поставил кружку обратно, чтобы не разлить. Сам по себе Юнги был альфой. Таким, какими их описывают в учебниках биологии — высокий, с широкой грудью, острым взглядом. Но эта внешность обманывала, потому что внутри, под слоем твёрдости и сдержанности, жил кто-то совсем иной. Его феромоны всегда были мягкими, почти незаметными — с запахом сухой корицы и мёда, который оставался на подушках и одежде тонким, сладковатым шлейфом. Обычно альфы пахнут резко — древесной корой, дымом, металлом. Юнги же отдавал теплом домашней выпечки, и этот запах, как ни странно, действовал на людей успокаивающе. Омеги рядом с ним расслаблялись, беты переставали нервничать, даже другие альфы становились тише. Юнги никогда не пытался доминировать, никогда не навязывал свою волю — он просто был рядом, и этого хватало. Именно из-за этого запаха, из-за его мягкой, обволакивающей природы, люди тянулись к нему. Они чувствовали тепло и безопасность, думали, что Юнги — тот самый надёжный альфа, о котором можно опереться. Но никто не знал, что каждое такое притяжение стоило ему жизни. Работа у него была простая и немного грустная — он делал аудиозаписи для незрячих людей. Голосом читал книги, статьи, инструкции, иногда просто длинные письма, которые кто-то не мог прочитать сам. Он сидел в своей маленькой студии, перед микрофоном, и его голос — низкий, чуть хрипловатый от курения — разлетался по наушникам слушателей. Ему платили за то, чтобы он говорил. Чтобы его голос согревал, успокаивал, помогал ориентироваться в мире. Иронично — он, который сам боялся говорить о себе, каждый день рассказывал чужие истории. Сегодня утром он записывал «Маленького принца». Сидел с микрофоном, надев наушники, и голос его плыл ровно, как тёплое молоко: «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил...» — и на этих словах он запнулся, потому что сердце сжалось от привычной боли. Не резкой, нет — такой, тянущей, как будто внутри что-то цеплялось за рёбра и не хотело отпускать. Он выключил запись, посидел минуту с закрытыми глазами, посчитал до десяти, и начал заново. Юнги знал диагноз. Врач объяснял ему всё подробно, и даже дал бумажку, которую Юнги потом сжёг, потому что не хотел помнить медицинские термины. Но он помнил суть: дилатационная кардиомиопатия. Сердце увеличилось в размерах, мышца истончилась, камеры растянулись, и теперь орган работал на износ. Он качал кровь всё хуже, стенки становились слабее, а ритм сбивался от любого волнения. Это было похоже на то, как если бы воздушный шарик слишком сильно надули — он ещё держался, но любое резкое движение могло стать последним. Лечить это можно было. Теоретически. Существовали лекарства, которые замедляли прогрессирование, была специальная диета, режим, отказ от всего, что нагружало сердце — от алкоголя, от никотина, от кофеина, от любых сильных эмоций. В самых тяжёлых случаях предлагали операцию — установку кардиовертера-дефибриллятора или даже трансплантацию. Но Юнги не хотел об этом думать. Операции стоили бешеных денег, которых у него не было, а лекарства превращали жизнь в расписание таблеток и визитов к врачу. И главное — они требовали, чтобы он перестал чувствовать. Чтобы он стал спокойным, ровным, безопасным для собственного тела. Но как можно перестать чувствовать, если ты — это и есть большое, горячее сердце? Он знал, что мог бы выкарабкаться. Мог бы бросить курить, мог бы перестать пить по вечерам, мог бы лечь в клинику и позволить врачам себя спасать. Но где-то глубоко внутри он боялся не самой смерти — он боялся жизни без страсти. Без той боли, которая делала его живым. Без этого сладкого, разрывающего чувства, когда сердце бьётся о рёбра так сильно, что хочется кричать. Юнги докурил и затушил сигарету о дно кружки. Солнце уже почти ушло, оставляя комнату в полутени. Он поднялся — медленно, держась за подлокотник, прислушиваясь к тому, как отзывается тело. Обычный вечер. Завтра будет новый. Он снова пойдёт в студию, снова включит микрофон, снова будет читать чужие слова, даря их тем, кто не видит света. А сам будет сидеть в тени, вдыхая запах собственной корицы, которая пахла домом, которого у него никогда не было. Он пошёл на кухню ставить чайник, но на полпути остановился. Прямо в центре комнаты, там, где ещё лежал последний свет, он просто замер, прижав ладонь к груди. Под пальцами билось — глухо, надрывно, слишком быстро для человека, который просто стоял на месте. Юнги улыбнулся этой улыбке, которую никто не видел — горькой, понимающей. «Ещё немного, — подумал он. — Ещё немного, и всё будет хорошо. Или не будет. Но сегодня у меня есть этот вечер. И это уже что-то». Он сделал шаг вперёд. Сердце стукнуло громче. Он сделал ещё один — и оно затихло, сдаваясь. Так он и шёл — медленно, осторожно, через всю комнату, борясь с собственным телом за право дойти до чайника. И где-то в глубине грудной клетки, в той самой истончённой мышце, теплилась надежда — что однажды он сможет идти не боясь. Что однажды его сердце выдержит радость. Но этот день был не сегодня. Сегодня был просто вечер. Тёплый, летний, полный запаха мёда и корицы, который никто не вдыхал, кроме него самого.