Кассетный плеер для инопланетянина.

Ночь в Оклахоме не приносила облегчающей прохлады — она просто окрашивала удушающий зной в цвета мокрого асфальта и темной охры. Осаму сидел на краю железной кровати в своей выделенной комнате, вытянув гудящие ноги. Воздух в спальне стоял плотный, как кисель, и пах старым покрывалом, сухим деревом и догорающей сигаретой, которую он зажимал между указательным и средним пальцами. В тишине дома, нарушаемой лишь монотонным скрипом сверчков за окном, его собственные мысли казались слишком громкими. Они не складывались в привычные строгие конструкции — они перекатывались в голове жесткими, острыми гравием. «У Чуи то, что врачи называют аутизмом… Ему больнее. Для него это как выстрел над ухом». Слова Рембо все еще висели в воздухе, смешавшись с запахом крепкого холодного чая. Дазай опустил взгляд на свои ладони. В полумраке комнаты подушечки пальцев казались чужими, покрытыми сухими невидимыми трещинами от дневной соломы. Там, где пальцы случайно стянули провод наушников, кожа всё ещё помнила чужое резкое, судорожное тепло. Это было похоже на физическую химию: реакция нейтрализации, которая вдруг пошла не по формуле и прожгла колбу. В Нью-Йорке всё было просто. Людей можно было раскладывать на понятные категории — на тех, кто ломается под чужим взглядом, и тех, кто ломает сам. Но Накахара Чуя не подходил ни под один закон физики. Он был словно выточен из другого материала — плотного, хрупкого, как каленое стекло, готового разлететься на тысячи мелких игл от одного неверного касания. Парень сделал долгую затяжку. Уголек сигареты вспыхнул в темноте маленьким ало-оранжевым глазком — точно такого же оттенка, как рыжие пряди Чуи, вспыхивавшие на солнечном свету у конюшни. «Мне нужно вернуться в норму» думал Дазай, глядя на дым, медленно тающий под потолком. «Завтра я просто буду выполнять то, что говорит Верлен. Без игр. Без попыток влезть под чужую кожу. Это просто оклахомская глушь. Просто три месяца. Ничего больше». Но где-то под рёбрами, глубоко и безотчётно, прорастало тоскливое, липкое чувство: он больше не владел ситуацией. Лёжа на старом матрасе, парень пытался вслушаться в звуки над ним, пытаясь услышать хоть шорох. Насколько сильно он задел этот хрупкий мир? Ответом ему были песни сверчков и протяжный скрип калитки денника. На следующее утро лето Оклахомы обрушилось на ферму всей своей тяжестью. В шесть утра солнце не вставало — оно выкатывалось на небосклон раскаленной медяшкой, мгновенно выжигая остатки ночной росы на стеблях пшеницы. Воздух над левадами дрожал и плавился. Ещё чуть чуть, и земля начала бы плавится, как сыр. Конюшня пахла сухим клевером, разогретой дранкой крыши и лошадиным потом. Дазай стоял у входа, опираясь на деревянную стойку. Все его тело болело — плечи сводило от вчерашней работы, а свежие мозоли на ладонях горели при каждом движении. В пяти шагах от него — Поль Верлен отмерил эту дистанцию с точностью архитектора, Чуя застегивал подпругу на седле Клементины. Юноша двигался безошибочно, с ритмичностью часового механизма. Каждое его действие было доведено до автоматизма: подхватить ремень, продеть в пряжку, проверить натяжение ладонью, сделать шаг назад. Он был полностью погружен в этот процесс, защищенный своей привычной рутиной как броней. И он катастрофически, абсолютно не замечал Дазая. Для Чуи Дазая здесь больше не существовало. Тот стал частью пейзажа — как покосившаяся поилка или дальний столб забора. Дазай смотрел, как отблески утреннего света застревают в рыжих волосах Чуи, как пальцы парня уверенно разглаживают жесткую гриву кобылы, и чувствовал, как внутри него закипает глухое, неконтролируемое раздражение. Не потому, что его игнорировали, к этому он привык. А потому, что Чуя с его сухими правилами и прямым, как рельса, восприятием мира словно вообще не нуждался в том, что Дазай привык считать человеческим общением. — Если ты будешь гипнотизировать её спину, она не очистится быстрее, — негромко, проходя мимо с ведром воды, произнес Верлен. На нем была светлая полотняная рубашка, а взгляд голубых глаз оставался предупреждающе-холодным. — Займись сбруей в третьем деннике, Осаму. И помни про расстояние. Дазай оттолкнулся от столба и криво, привычно усмехнулся. — Разумеется, сэр. Безопасность превыше всего. Но когда он шагнет в прохладную тень конюшни, его рука случайно коснется деревянной перегородки, за которой слышалось мерное, ровное дыхание Метронома. И Дазай поймет: выдержать дистанцию в пять шагов физически — это самое простое. Намного сложнее оказалось выдержать дистанцию в собственной голове. Рутинная работа заставляла крутить мысли в голове по кольцевой, словно заевшая кассета. Как он давно ими не пользовался, между прочим, имея огромную коллекцию. Из своих размышлений его выбросил голос Поля, что заглядывал в амбар. — Дазай, помоги Кэндзи. Нужно отнести коробку молока и мяса. Он ждёт тебя в доме. Его мольбы, кажется, были услышаны. Временная петля, в которой он чистит навоз и кормит лошадей закончилась. И наконец, он хотя бы на время перестанет искать взгляд голубых глаз на себе. Дазай вытер руки об свои джинсы и направился к дому, представляя, как на обратном пути покурит. Кэндзи ждал его на кухне, сидя на стуле и болтая ногами. — О, ты уже здесь. Тогда пойдём! — Миядзава широко улыбнулся и взял горобку с молоком. Парень казался довольно сильным для своих четырнадцати, так легко нести десять литров молока, как будто он взял пакет с печеньем. Дазай взял коробку с мясом и направился за Кэндзи, который придерживал входную дверь. — А куда нести то, собственно? Бродячим собакам и кошкам на ужин? — Неа, собак я потом сам покормлю. Это друзьям папы. Не знаю что они такого сделали, но мы с Коё ходим так каждую неделю, уже как два месяца. — Кэндзи подтянул коробку к себе ближе. — Он сказал, что просто нужно относить. — Всё ясно, благотворительность. — С небольшим пренебрежением вздохнул Осаму, ощущая, что его запрягли этим, только что бы Чуе не было дискомфортно, ведь Коё была на участке и можно было попросить её. Парень хотел бы чувствовать жалость к нему, но его сердце откликалось легким покалыванием, что нарочно Дазай списывал на своё редкое чувство стыда. Накахара был похож на запертую в клетке птицу с больным крылом, в полном одиночестве, вынужденный терпеть этот громкий и хаотичный мир каждый день. Внезапно он поймал себя на мыслях о своём детстве. Где он был точно таким же, непонятым, неуслышанным и напуганным. Тяжелые воспоминания отошли на второй план, когда они дошли до небольшого, заросшего участка. Как и думал Дазай, это была помощь тем, у кого каждый день была одна буханка хлеба на завтрак, обед и ужин. На перекошенной лавке у крыльца, сидела уставшего вида женщина, стирая руками вещи в старом корыте. Участок был скромный, но обжитый. Минималистичные клумбы с цветами, верёвки для белья, небольшой огород в конце участка. — Здравствуйте! — Крикнул Кэндзи, и парни зашли внутрь, толкнув старую скрипучую калитку. — Мы принесли вам молоко и мясо. Куда будет лучше поставить, тётушка? Женщина бросила мыло в корыто и подошла ближе. Её светлые волосы были заплетены в косу, простой узорчатый сарафан был много раз заштопан. В огороде Дазай заметил двух парней, один примерно одного возраста с Миядзавой, а тот что постарше, скорее всего был его ровесником. — Ох, спасибо вам большое. Поставьте на крыльцо, пожалуйста. — Хорошо, уже несём. — Ответил Осаму и прошел дальше. Поднявшись на крыльцо дома, они поставили коробки и отряхнули руки. — Может чаем угостить? — Спасибо, но у нас ещё много дел, но я приду вечером! — Конечно приходи, Кэндзи. А вас я не припоминаю, юноша. — Женщина недоверчиво покосилась на него, сразу увидев, что парень точно не местный. Слишком ухоженный вид, даже не смотря на грязные джинсы и такую же заляпанную футболку. — Я временно тут. Надеюсь, не помешаю своим присутствием в вашей глуши. — Съязвил он, это плата за обслуживание, если можно так сказать. В ответ на парня возмущённо покосились. Почуяв нотку скандала, Кэндзи взял Дазая под руку и они удалились с участка, оставив женщину в замешательстве. Путь назад казался ещё дольше, чем они шли в ту сторону. Пот катился по спине, словно небольшой водопад, а солнце ещё даже не достигло своей максимальной температуры. Наступало время обеда, и по возвращению домой, Осаму отпросился в душ, вдыхая аппетитный запах домашней еды в духовке. Прохладная вода по горячей коже — что может быть лучше? Лучше был, разве что, виски с колой. И плотный обед. После трапезы на шесть человек, все вернулись к работе. Дазай вновь погрузился в свои мысли, иногда недовольно, устало вздыхая. Снаружи, на раскаленном дворе, Чуя вёл свой молчаливый диалог с Метрономом. Слышались глухие шлепки ладони по крупу мерина, тихий хриплый шепот — Чуя разговаривал с лошадьми совсем иначе, чем с людьми: в его голосе исчезала напряженная угловатость, он становился ровным, почти напевным, как журчание воды в узком арыке. Дазай взял с полки жесткую щетку и старый, пропитанный дегтем кусок замши. Руки делали привычную, уже выученную за несколько дней работу, но ум отказывался подчиняться. В голове, словно заезженная пластинка, прокручивалась одна и та же мысль: он считает меня безопасным, потому что я ушел? Или потому что я просто очередной предмет на этой ферме? В однообразной работе время проходит незаметно. Поздний вечер. Солнце уже зашло за горизонт, оставив на небе кроваво-оранжевую полосу, тот самый закат, в честь которого названа Сансет. Воздух липкий, душный, пахнет сухой травой и пылью. Цикады трещат так громко, что этот звук вибрирует в груди. Дазай стоит у деревянного забора левады. В руке у него крупное, глянцево-красное яблоко, которое он бездумно крутит пальцами. Его ладони горят от свежих мозолей, спина ноет после тяжелого дня под надзором Верлена. Ему паршиво. Впервые в жизни он чувствует себя не «кукловодом», а неуклюжим вредителем. Метроном стоит в паре метров. Вороной фриз косится на парня большим темным глазом, шумно выдыхает воздух через ноздри, но не подходит. Он чувствует чужую тревогу. Шаги Чуи Дазай слышит слишком поздно — тот ходит тихо, почти невесомо, почти на самых кончиках пальцев. Чуя останавливается у края левады, метрах в трех от Осаму. На нем свободная футболка, которая кажется слишком большой для его острого плечевого пояса, и те самые наушники, теперь висящие на шее. Он не смотрит на Дазая. Его взгляд намертво прикован к яблоку. — Коням нельзя целые яблоки, — раздается негромкий, плоский голос Чуи. В нем нет злости, но есть пугающая монотонность. — Они могут подавиться. Сердцевина застрянет в пищеводе. Это вызовет обструкцию. Потребуется зонд. Дазай слегка вздрагивает от этой сухой медицинской справки. Он поворачивает голову, пытаясь поймать взгляд Чуи, но тот упорно смотрит на красную кожицу плода. — И тебе привет, рыжик, — Осаму пытается вернуть на лицо свою привычную, легкую усмешку, но она выходит натянутой. — А я как раз пришел сдаваться на милость твоему черному коню. И... тебе, держи. — Дазай делает шаг навстречу и протягивает яблоко на открытой ладони. Чуя резко, судорожно отшатывается назад. Его плечи мгновенно каменеют, пальцы судорожно вцепляются в ткань собственной футболки на груди. Этот жест чистая самозащита. Осаму понимает: он снова нарушил дистанцию в пять шагов. Снова подошел слишком быстро. Парень уже чувствует, как расплывается в чувстве вины. — Не подходи, — выдыхает Чуя. Его голос срывается, в нем проскальзывает паническая дрожь. Дазай замирает с протянутой рукой. Внутри у него что-то неприятно покалывает. Этот парень боится его. Не презирает, как одноклассники в элитной школе, не ненавидит, как отец, а именно боится как источник хаоса и боли. — Прости, — тихо говорит Дазай. Он медленно убирает руку и делает два шага назад, возвращаясь к забору. — Я забыл. Извини. Чуя тяжело, прерывисто дышит. Он раскачивается с пятки на носок — едва заметно, но Дазай замечает это монотонное движение. Оно помогает парню справиться с нахлынувшей тревогой. — Зачем ты пришел? — спрашивает Чуя, всё еще глядя на яблоко, которое Дазай теперь держит у своего бедра. — Поль сказал, что ты плохой. Что ты испорченный городской мальчик, который не умеет ценить чужой труд. — Эти слова бьют наотмашь своей детской, безжалостной прямотой. Дазай усмехается, горько и искренне. — Поль прав, — соглашается он, прислоняясь спиной к забору и глядя на темнеющее небо. — Я действительно испорченный. И ужасно скучный. Настолько, что лезу портить чужие вещи просто от нечего делать. —Дазай достает из кармана старый перочинный нож, со щелчком открывает лезвие. Он медленно, демонстративно, чтобы Чуя видел каждое его движение разрезает яблоко пополам, а затем каждую половинку еще раз пополам. Ножом он аккуратно вырезает жесткую сердцевину с семечками и выбрасывает ее в пыль. — Вот, — Дазай кладет четыре чистые дольки на плоский деревянный столб забора. — Без косточек. Абсолютно безопасно для Метронома. Чуя внимательно наблюдает за его руками. Тот факт, что Дазай исправил ошибку и сделал всё по правилам, немного успокаивает его. Раскачивание прекращается. Чуя делает два медленных шага к забору, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Ты извиняешься, потому что тебе страшно, что Поль отправит тебя обратно к отцу? — Чуя задает этот вопрос без издевки. Для него это просто логическое уравнение, которое он пытается решить. Дазай закрывает нож. Металлическое щелканье заставляет Чую на секунду зажмуриться, но он справляется с этим. — Нет, — Дазай качает головой. Он впервые смотрит на Чую без капли своего обычного притворства. И откуда этот парень так много знает? Глаза Дазая, обычно пустые и холодные, сейчас кажутся темными и уставшими. — Мой отец спит и видит, как бы запереть меня в четырех стенах. Но я извиняюсь не перед Полем. Перед тобой. — Почему? — Потому что я придурок, рыжик, — тихо, почти шепотом говорит Дазай. — Я не знал, что тебе... так больно, когда я сорвал наушник. Я думал, это просто игра. Я привык, что всё вокруг, это всего лишь игра. А у вас тут всё по-настоящему, лошади, правила, и... твоя тишина. — Парень делает паузу, пытаясь проглотить неприятный, нервный ком в горле. — Мне правда жаль, что я её сломал. Чуя молчит. В Оклахоме наступает та самая минута сумерек, когда всё вокруг окрашивается в глубокий синий цвет. Лицо Чуи кажется бледным, почти прозрачным. Он обрабатывает информацию. Для него «мне жаль» от Осаму — это не просто вежливая формула. Он пытается сопоставить это с тем чувством ужаса, которое испытал вчера, когда чужая рука грубо вырвала его из безопасного кокона музыки. Чуя медленно подходит к деревянному столбу. Его рука тонкая, с побелевшими костяшками пальцев, тянется к яблочным долькам. Он берет две из них. При этом он держит локоть прижатым к телу, словно боится, что Дазай может внезапно схватить его за руку. Но он даже не шевелится. Парень стоит, засунув руки в карманы джинсов, почти не дыша. Чуя поворачивается к леваде. Метроном тут же делает шаг навстречу, вытягивает шею и мягкими, бархатными губами забирает дольки с ладони Чуи. Раздается громкий, сочный хруст. Чуя протягивает оставшиеся две дольки Дазаю. Точнее, указывает на них подбородком. — Отдай ему, — тихо говорит парень. — Он должен запомнить твой запах. Чтобы в следующий раз не бояться. Дазай смотрит на яблоки, потом на Чую. Тот делает шаг назад, освобождая пространство у забора. — Ладно, — выдыхает Дазай. Он берет дольки. Его ладонь слегка дрожит, когда он протягивает ее к огромной черной морде фриза. Метроном шумно втягивает воздух, щекоча кожу Дазая теплыми ноздрями, а затем аккуратно забирает угощение. Когда Дазай оборачивается, чтобы что-то сказать, Чуи у забора уже нет. Он уходит обратно к дому — быстро, не оборачиваясь, но его шаги уже не кажутся такими напряженными. На его шее всё так же висят наушники, но провод больше не натянут как струна. Осаму переводит взгляд на мерина, смотрит в его темные, но спокойные глаза. Кажется, к концу лета ему придётся понять лошадиный язык. И язык Чуи тоже. Вернувшись в дом, он тихо поднялся наверх в свою комнату. Наверху слышались шорохи, пять шагов в одну сторону, пауза, пять шагов в другую сторону. Внезапно, эта походка начала забавлять, вновь вызывая легкое, мимолётное покалывания где то в груди. Дазай сидел на краю скрипучей кровати, уставившись на свои ладони в тусклом свете желтой лампы. Кожа на пальцах всё ещё сохраняла странное ощущение — влажное, теплое прикосновение конских губ Метронома. И тихий, почти невесомый голос Чуи, звучащий в полумраке левады. «Отдай ему. Он должен запомнить твой запах». В груди Дазая ворочалось что-то тяжелое, горячее и совершенно неуправляемое. Сердце стучало слишком быстро. Ему это не нравилось. Это было похоже на сбой в системе. Его университетские друзья в Нью-Йорке, Тобиас и Лиам, часто говорили о том, как здорово наконец «принять себя», перестать прятаться. Дазай тогда снисходительно улыбался, похлопывая их по плечу и наливая им виски. Он искренне радовался за них. Но сейчас, в этой душной оклахомской ночи, Дазая колотило от подступающей паники.