Сто двенадцать

Мартин вышел из палаты и на секунду задержался в коридоре, глядя на планшет. Ким Джухун, 20 лет. Вирусная пневмония. Температура 39,8. Слабость. Кашель. Ничего сложного. Процедуры стандартные: капельницы с антибиотиком, жаропонижающее, наблюдение. Через несколько дней, если не будет осложнений, выпишется. Он провёл пальцем по экрану, закрывая карту, и сунул планшет в карман халата. Следующий пациент в палате 115, пожилой мужчина после инсульта. Потом 118, женщина с переломом бедра. Потом обход. Потом перерыв. Потом снова обход. Его день был расписан по минутам. И это устраивало Мартина. Он знал, что будет делать в каждый час, каждую минуту, каждую секунду своей смены. Никаких сюрпризов. Никаких эмоций. Только работа. Он зашёл в процедурную, чтобы подготовить всё для нового пациента. На полках стояли знакомые коробки: физраствор, антибиотик, жаропонижающее, система для капельницы. Мартин взял всё необходимое, сложил в лоток и направился обратно в сто двенадцатую. На входе он постучал дважды. Не дожидаясь ответа толкнул дверь и зашёл. Джухун лежал на спине, глядя в потолок. Его руки лежали поверх одеяла, неподвижные. Он не повернул головы, когда дверь открылась, только его глаза скользнули в сторону Мартина, а затем снова уставились в белую плитку. Просто смотрел в никуда. Мартин подошёл к тумбочке, поставил лоток и начал готовить капельницу. Пластиковая упаковка системы захрустела под пальцами, когда он распечатывал её. Тишина в палате была почти абсолютной, только шипение батареи и чужое дыхание, тяжёлое, с влажным присвистом. — Сейчас поставлю капельницу, — сказал Мартин, даже не глядя на пациента. — Согните руку в локте и сожмите кулак. Джухун послушно согнул руку, чуть приподнимая её. Движение было медленным, будто каждое усилие требовало от него невероятных сил. Его пальцы дрожали от напряжения, он был слишком слаб, чтобы долго удерживать это положение. Мартин заметил это, но не сказал ни слова. Мартин бесшумно подвинул стул, сел рядом с кроватью и взял запястье Джухуна в свои руки. Кожа была горячей. Сухой, обжигающий жар, который чувствовался даже сквозь тонкую ткань халата. Мартин профессионально провёл пальцами по внутренней стороне предплечья, ища вену. Под его подушечками бился учащённый, неровный пульс, слишком быстрый, но слабый. Тело Джухуна боролось с инфекцией, и пульс выдавал это. Джухун смотрел на его руки. На длинные пальцы, которые касались его кожи. — Дышите глубже, — сказал Мартин, накладывая жгут. — Так вена лучше видна. Джухун сделал вдох, прерывистый, с лёгким хрипом. Мартин видел, как опускается воротник больничной пижамы, обнажая бледную ключицу. Мартин зафиксировал иглу. Одно точное движение и она вошла под кожу. Джухун едва заметно дёрнулся, но Мартин почувствовал это по тому, как напряглись мышцы под его пальцами. Он машинально чуть крепче сжал запястье, удерживая руку неподвижной. — Будет немного холодно, — предупредил он. — Лекарство охлаждённое. Мартин закрепил иглу пластырем и отрегулировал скорость капельницы. Прозрачная трубка наполнилась раствором, и жидкость начала медленно поступать в вену. — Через полчаса температура начнёт падать, — сказал он, убирая лоток. — Сейчас принесу завтрак. Сможете поесть? Джухун посмотрел на свою руку, в которой стояла игла, потом перевёл взгляд на Мартина. Его лицо было бледным, глаза слегка припухшими от усталости. — Попробую, — ответил он. Тихо, без надежды в голосе. Будто знал, что не сможет, но не хотел создавать проблем. Мартин кивнул и вышел. Через несколько минут Мартин вернулся с подносом. Жидкая овсянка, чай, хлеб. Он поставил его на тумбочку и посмотрел на Джухуна. Тот лежал на спине, глядя в потолок, и явно не собирался садиться. — Придётся сесть, — сказал Мартин, подходя ближе. — Надо покушать. Он на мгновение замер, услышав собственный голос. Слова прозвучали мягче, чем он планировал, почти как с ребёнком. Джухун выглядел на лет семнадцать и был таким же беспомощным, как подросток. Мартин опустил боковой поручень кровати, освобождая пространство, и наклонился к Джухуну. — Я помогу. Не напрягайте руку с капельницей. Мартин просунул одну руку под плечи Джухуна, другой придерживал руку. Движение было точным и уверенным, как у человека, который делал это тысячи раз. Он приподнял Джухуна, чувствуя, какой тот горячий и почти невесом под тканью пижамы. Лопатки упирались в его ладонь, и Мартин отметил про себя, насколько мало ест этот парень. Джухун не сопротивлялся. Он позволил себя поднять, позволяя Мартину усадить его. Голова слегка качнулась, когда он наконец выпрямился. Слабость давала о себе знать. Он прикрыл глаза на мгновение, восстанавливая дыхание. — Руку положите на подушку, — сказал Мартин, поправляя капельницу, чтобы трубка не натягивалась. — И не двигайте. Джухун послушно положил руку с иглой на подушку. Его пальцы были расслаблены, и он смотрел на свою ладонь, будто проверяя, что игла всё ещё там. Затем перевёл взгляд на Мартина. Усталый, безразличный, но с лёгким любопытством, как будто он не понимал, зачем тот так старается. Мартин сел на стул, взял ложку и поднёс её к губам Джухуна. — Откройте рот. Джухун открыл. Овсянка была пресной, тёплой, почти безвкусной. Он жевал медленно, с трудом проглатывая. Мартин терпеливо ждал, наблюдая, как двигается его челюсть, как вздрагивают ресницы, когда Джухун уставал от самого процесса еды.  Каждый раз, когда ему нужно было сделать глоток чая или съесть кусочек хлеба, он беспомощно смотрел на Мартина, и тот без слов подавал ему то, что нужно. Иногда их пальцы на мгновение соприкасались, когда Джухун пытался удержать стакан, но не мог. Иногда Джухун кашлял, тогда Мартин откладывал ложку, поддерживал его за плечо, давая приступу пройти. Кашель сотрясал его тело, и Мартин чувствовал, как он слегка дрожит под его ладонью, как напряжение перекатывается по мышцам, пока приступ не стихал. Когда овсянка закончилась, Мартин снова поднёс к его губам чашку с чаем. Джухун сделал глоток, потом отстранился. — Спасибо, — сказал он. Тихий, хриплый голос, но в нём не было благодарности для галочки, просто констатация факта. Мартин убрал поднос. — Лягте, — сказал он. — Я помогу. Снова его руки скользнули под плечи и поясницу, удерживая Джухуна, пока он не опустился на подушки. Мартин поправил одеяло, которое сбилось, и заметил, как Джухун уже почти проваливается в сон, его дыхание становилось глубже, веки тяжелели. — Капельница ещё полчаса, — сказал Мартин, вставая. — Отдыхайте. Джухун не ответил. Просто отвёл взгляд в сторону и тихо выдохнул. Но когда Мартин поднялся, чтобы уйти, он сказал: — Спасибо за завтрак. Мартин остановился, посмотрел на него коротко, слегка кивнул в ответ и вышел. Оставшуюся часть смены он работал как обычно. Проверял других пациентов, заполнял карты, помогал медсёстрам. Его день был занят до предела, и у него не было времени думать о сто двенадцатой палате. Он не думал о Джухуне. Но когда он зашёл в процедурную, чтобы подготовить вечернюю капельницу, его пальцы на мгновение замерли над системой для капельницы. Он вдруг вспомнил, какой кожа Джухуна была горячей под его пальцами. Как пульс бился слишком быстро, слишком слабо. Как Джухун смотрел на его руки, когда он искал вену. Мартин мотнул головой, отгоняя это воспоминание. ___ В палате было темно. Только тусклый свет с коридора пробивался сквозь щель в двери. Шторы были задёрнуты, и уличные огни почти не пробивались внутрь. Тишина стояла густая, как вата, а Джухун спал. Он лежал на боку, чуть согнувшись, уткнувшись лицом в подушку. Его тёмные волосы разметались по белой наволочке, и одна прядка упала на лоб, касаясь бровей. Грудь поднималась и опускалась ровно и спокойно. После утренней капельницы температура спала, и он впервые за день спал глубоко, без лихорадочных метаний. Мартин подошёл к кровати. Он увидел, что левая рука Джухуна была прижата к груди. Очень неудобная поза для капельницы. Он на мгновение задумался, потом беззвучно опустил поручень кровати. — Извините, — прошептал он одними губами, хотя Джухун не мог его слышать. Он осторожно, медленно, чтобы не разбудить, взял Джухуна за плечо и за талию. Его ладони легли на тёплую ткань пижамы. Он почувствовал, как тело Джухуна тяжелеет во сне. Полное доверие и беззащитность. Мартин аккуратно перекатил его на спину, придерживая голову, чтобы она не упала на подушку слишком резко. Джухун не проснулся, только тихо выдохнул, когда его голова коснулась подушки, и его лицо расслабилось ещё больше. Мартин задержал дыхание на мгновение, глядя на бледное лицо, на приоткрытые губы. Он взял его левую руку и вытянул её вдоль тела, укладывая на одеяло. Кожа на запястье была бледной, почти прозрачной, и сквозь неё виднелись синеватые вены. Мартин на мгновение задержал пальцы на пульсе. Ровный, чуть замедленный и спокойный. Он поставил капельницу. Ввёл иглу быстро и бесшумно, Джухун даже не пошевелился, только слегка сжал пальцы во сне, когда игла вошла в вену. Мартин закрепил её пластырем, отрегулировал скорость и укрыл его одеялом, которое сбилось во сне. Он стоял у кровати, глядя на спящего Джухуна. На его беззащитное лицо, на тёмные ресницы. У этого парня не было того, кто придёт. Мама на работе. Никаких друзей, которые бы пришли. Он лежал в этой палате совсем один. Мартин подумал об этом ровно одну секунду. Потом снова поправил одеяло, которое сползло с плеча Джухуна, и накрыл его руку с капельницей, чтобы та не замёрзла. Его пальцы скользнули по тонкой ткани пижамы, ощущая тепло спящего тела. А потом развернулся и вышел. ___ Вечером, когда смена закончилась, Мартин вышел из больницы. Снег перестал идти, но ветер был ледяным. Он закурил у входа, глядя на тёмное небо. Он чувствовал усталость. Привычную, тягучую, которая была его постоянным спутником. Он хотел домой. В пустую комнату. Просто в тишину. Но в автобусе, глядя на заснеженные улицы, он вспомнил Джухуна. Парня из сто двенадцатой. Его молчание, слабые руки, которые не могли даже сжать нормально ложку. И его доверчивое дыхание во сне, когда Мартин перекладывал его на спину. Мартин нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение на самого себя. Зачем он об этом думает? Рабочий день закончен, теперь отдых. Мартин сам установил себе такое правило. Но почему-то сейчас оно не особо работало. ___ Дом встретил его тишиной. Он вошёл в прихожую, щёлкнул выключателем и тусклая лампа зажужжала, разгоняя мрак. Он снял куртку, повесил её на спинку стула. На кухне горел жёлтый свет, он оставил лампу включённой с утра. Это была единственная лампочка в квартире, которая работала исправно, не мигая. Открыл холодильник. Пусто. Несколько яиц, полупустая бутылка молока. Мартин достал необходимое, поставил сковороду на плиту. Яичница зашипела и по кухне разлился запах жареного. Он ел молча, глядя куда-то вперёд. Тарелка была старой, белой, с трещинкой на краю, которую он заметил ещё три года назад и всё никак не мог выбросить. На столе лежала книга, которую он начал читать прошлой осенью, но так и не дочитал. Квартира была пустой, никаких фотографий, никаких растений, только самое необходимое. Мартин доел, вымыл посуду и прошёл в комнату. Там было так же пусто. Кровать с серым бельём, старый шкаф, стол, на котором лежал ноутбук. Мартин сел на кровать, взял телефон и посмотрел на экран. Одиннадцать вечера. Он знал, что мать ещё не спит, она всегда ложилась поздно, возвращаясь с работы в десять, а потом долго пила чай, глядя в телефон. Он нашёл контакт "Мама" и нажал вызов. Гудки были долгими. Один. Два. Три. Он уже хотел сбросить, когда на том конце ответили. — Мартин? — голос матери звучал уставшим, как будто она только что пришла с работы. В трубке слышался шум улицы. Видимо, она ещё не успела войти в дом. — Всё хорошо? — Да, — ответил он коротко. — Как дела? — Устала, — она вздохнула. — Смена была долгая. А у тебя? — Нормально. Работа. Они замолчали на несколько секунд. В трубке слышалось только дыхание и далёкий шум машин. — Ты в порядке? — спросила она снова. Голос стал мягче, почти тревожным. — Ты не звонил две недели. — Я знаю, — сказал Мартин. — Просто был занят. — Понятно, — ответила она тихо. В её голосе промелькнула обида, короткая, почти незаметная, но Мартин уловил её. Она быстро подавила себя. — Ну, если что звони. Я всегда рядом. — Хорошо, — сказал он. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, сынок. Мартин отложил телефон и некоторое время сидел неподвижно. Он знал, что мать обиделась. Он слышал это по её голосу. Той короткой паузе, прежде чем она сказала «понятно». Но он не знал, что с этим делать. Он никогда не умел чинить то, что ломалось между ним и другими людьми. В тишине его комнаты прошлое всплывало само собой. Он вспомнил школьные годы, друзей, с которыми когда-то сидел на скамейках дотемна, обсуждая глупые вещи. Были те, кто понимал его без слов. С одним из них, тем самым, кто всегда молчал рядом с ним в парке, они перестали общаться после выпуска. Просто разошлись. Другой, весёлый и шумный, перевёлся в другой колледж, и первые месяцы они созванивались каждую неделю, а потом реже, пока звонки не сошли на нет. Мартин всегда винил себя. Он не умел удерживать людей, не потому что не хотел, а потому что не знал как. С годами он привык, что проще не привязываться. Но были и те, кто остался и знал его лучше, чем кто-либо. Двое парней с колледжа. С ними Мартин прошёл через всё — бессонные ночи перед экзаменами, пьяные разговоры, первые серьёзные разочарования. Они не давали ему уйти в себя, даже когда он пытался. Один из них, самый настойчивый, каждую пятницу тащил его на ужин, даже если Мартин говорил "я устал". Он просто приезжал с едой и сидел на кухне, рассказывая о своих делах, не требуя ответа. Второй был другим, тихим, почти как и сам Мартин. Он никогда не задавал лишних вопросов, но мог позвонить в три часа ночи просто чтобы спросить: «Ты как?» — и положить трубку, услышав «Нормально». Они знали, что Мартин не скажет правду, но всё равно спрашивали. Мартин не знал, почему они до сих пор рядом. Может, потому что видели его не только холодным, но и тем, кем он был до всего этого. Или просто потому что не боялись его тишины. Он открыл глаза. В груди стало чуть теплее, хотя он и не улыбнулся. Он лёг на спину, позволив этой лёгкой теплоте растечься по телу. Он не сразу уснул. Смотрел, как тени от уличного света играют на потолке. И перед тем, как провалиться в сон, в его сознании мелькнуло что-то, короткая вспышка, как отблеск света на снегу. Мартин не понял, что это. Да и не стал думать об этом.