Не по адресу

      Во вторник Чонгук пришёл не на час раньше — на полтора. Юнги уже был в зале, разумеется: разминался у зеркала, и по одному его взгляду на часы Чонгук понял, что полтора часа засчитаны как «рвение», а не как «наглость». Граница между этими понятиями у Юнги была тоньше лезвия, и Чонгук учился ходить по ней, как канатоходец.       — Разминайся. Десять минут. Потом к мешку.       Зал был пустой, гулкий, утренне-прохладный. Только они двое, скрип канатов и ровный голос Юнги, который в тренерском режиме оказался совсем другим: без колючек, точный, терпеливый. Он объяснял так, что было понятно с первого раза, и хвалил так редко, что каждое «уже лучше» хотелось положить в рамку.       — Стоп. Вот оно. — Юнги остановил его после очередной двойки. — Видишь? Локоть уходит, бок голый. Ещё раз. Медленно.       Чонгук повторил. Локоть снова уплыл.       — Не чувствуешь. — Юнги секунду подумал. — Ладно. Стой, как стоишь.       И подошёл вплотную.       Дальнейшее заняло секунд двадцать, и все двадцать Чонгук провёл в состоянии, которое учёные пока не описали. Юнги встал сбоку, положил одну ладонь ему на локоть, вторую — на рёбра, под сердце, и повёл его руку по траектории — медленно, от плеча:       — Отсюда. Чувствуешь? Локоть — вниз, к печени, он не летает, он висит. Бок закрыт всегда, что бы ни делали руки. Ещё раз. Сам.       Ладонь на рёбрах была тёплой даже через футболку. От Юнги пахло чистым спокойным альфьим запахом — дым и что-то холодное, металлическое, — и с расстояния в десять сантиметров этот запах не давил, как тогда в раздевалке, а просто был, и от него хотелось стоять смирно и дышать реже.       — Чонгук. Сам, я сказал.       — Да. Сам. Сейчас. — Он ударил. Локоть остался внизу. Бок — закрыт.       — Вот. — Юнги отступил, забрав тепло. — Запомни телом. Голова в бою опаздывает, тело — нет.       — Запомнил, — честно сказал Чонгук. Телом он запомнил, кажется, вообще всё, включая размер ладони на своих рёбрах, и собирался помнить это до глубокой старости.       Так прошёл час. Лучший час — Чонгук прикинул — примерно за всю жизнь. Они работали, и это было легко; Юнги дважды почти улыбнулся, один раз сказал «уже лучше», а под конец, когда Чонгук на скорости отработал серию чисто, кивнул сам себе — коротким довольным кивком мастера, у которого получилась работа.       — Всё. Вода, растяжка. В четверг проверю, не развалилось ли.       — В четверг будет ещё индивидуальная? — Чонгук постарался спросить нейтрально. Не получилось. Юнги глянул искоса.       — Посмотрим на поведение.       — Я буду образцом.       — Вот это и подозрительно.       Чонгук засмеялся, потянулся за бутылкой — и в этот момент хлопнула входная дверь.       — Ого. А говорили — дыра дырой, — произнёс от входа незнакомый голос, гладкий, хорошо поставленный. — Ничего так. Аутентично.       Чонгук обернулся первым и увидел: у дверей стояли трое. Двое — явно сопровождение, с планшетами. А впереди — альфа лет тридцати, высокий, холёный, в костюме и с той специальной улыбкой, которая ничего не выражает, кроме стоимости стоматолога. Красивое лицо с жёсткой складкой у рта и едва заметным, старым, добела зажившим шрамом вдоль челюсти.       — Мы ищем владельца. Наша компания выкупает этот квартал под застройку, и… — альфа скользнул взглядом по залу, по рингу, по Чонгуку — и остановился.       За плечом Чонгука стоял Юнги.       Чонгук не видел его лица. Он видел другое: как незнакомый альфа изменился — на долю секунды улыбка съехала, глаза расширились, а потом всё вернулось на место, но уже другим, с новым, липким интересом.       — Мин Юнги, — сказал альфа медленно, со вкусом, как пробуют старое вино. — Вот это встреча. Сколько лет.       Тишина в зале стала звенящей.       — Восемь, — ровно ответил Юнги.       И Чонгук услышал этот голос — и не узнал его. Он слышал Юнги злым, усталым, насмешливым, ледяным. Такого — не слышал никогда: абсолютно пустого, стёртого, без единой ноты. Голос человека, который закрыл все двери и погасил весь свет.       — Восемь, точно. — Альфа шагнул ближе, оглядывая Юнги с головы до ног — медленно, по-хозяйски, как оглядывают вещь, которая когда-то принадлежала. — А ты не изменился. Всё такой же… — пауза была рассчитанная, ювелирная, — компактный. Значит, слухи не врали: профессиональный ринг, титулы. Кто бы мог подумать. А ведь как всё начиналось, м?       — Что тебе нужно, Сынхо.       Имя упало — и у Чонгука в голове с тихим щелчком сошлось всё: «не спрашивай про универ», «не говори при нём это имя», восемь лет без смеха, «я не встречаюсь с альфами — это не тест, это навсегда».       Он смотрел на холёного человека в костюме, и внутри у него поднималось что-то очень тяжёлое и очень спокойное — как вода за плотиной.       — Мне? Ничего. Работа. — Кан Сынхо развёл руками, сверкнув часами. — Наша компания застраивает этот квартал. Зал, кстати, тоже в плане под снос — но ты не переживай, компенсации будут… рыночные. — Улыбка. — Хотя, знаешь, увидел тебя — и прямо ностальгия. Может, кофе? Поговорим о старых временах. Ты же любил, когда я приносил кофе. Американо, без сахара — видишь, я помню. Я всё помню, Юнги-я.       «Юнги-я» — мягкое, интимное, — он произнёс нарочно громко, на весь зал.       И тогда Чонгук сделал шаг вперёд и встал ровно между ними.       — Кофейни через дорогу, — сказал он дружелюбно. — Две. В обеих неплохой американо. А это частный зал, и посторонним здесь нельзя без записи. Вы записаны?       Сынхо перевёл на него взгляд — оценил рост, плечи, лицо. Что-то щёлкнуло в его глазах: узнавание.       — Погодите-ка. Чон Чонгук? «Чон групп»? — Улыбка стала шире. — Так-так. А наследник Чонов что делает в подвальном зале на окраине?.. — взгляд метнулся с Чонгука на Юнги, обратно, и Сынхо тихо, с удовольствием рассмеялся. — А-а-а. Понятно. Понятно. Юнги-я, ты в своём репертуаре. Всё так же коллекционируешь…       Договорить он не успел.       Не потому, что Чонгук его ударил, — хотя плотину внутри уже перелило, и рука пошла.       А потому, что тонкие пальцы легли Чонгуку на запястье. Спокойно. Твёрдо. Держа.       — Не надо, — сказал Юнги очень тихо. Голос вернулся — не пустой уже, живой, только очень, очень холодный. — Он этого не стоит. Я проверял. Дорого обошлось.       Он отодвинул Чонгука — мягко, ладонью, — и встал напротив Сынхо сам. Невысокий, тонкий, в старой футболке — напротив костюма, часов и двух ассистентов. И каким-то образом в зале сразу стало ясно, кто здесь хозяин, а кто — посторонний без записи.       — Документы по кварталу принесёшь владельцу, в рабочие часы, через юриста, — сказал Юнги ровно. — Всё остальное, что ты хотел сказать, ты сказал мне восемь лет назад. За шкафчиками. Я всё слышал, добавить тебе нечего. Выход за спиной.       Секунду Сынхо держал улыбку. Потом наклонился чуть ближе и уронил — тихо, только для них двоих:       — А характер всё тот же. Знаешь, а я ведь тогда почти не соврал. Красивее всех дерёшься. Жаль только, что бракован…       Дальше случились одновременно три вещи.       Чонгук снова шагнул вперёд. Хосок — оказывается, уже минуту стоявший в дверях с ключами от зала — уронил ключи и тоже шагнул. А Юнги…       Юнги улыбнулся.       Медленно, незнакомо, одними углами губ — и от этой улыбки Кан Сынхо сделал шаг назад раньше, чем понял, что делает его тело. Тело помнило. У тела была сломана челюсть в двух местах, и тело, в отличие от хозяина, выводы сделало ещё восемь лет назад.       — До свидания, Сынхо, — сказал Юнги почти ласково. — Береги лицо. Оно у тебя рабочий инструмент.

Дверь за визитёрами закрылась. Зал выдохнул.       — Хён… — начал Хосок.       — Тренировка в шесть, как обычно, — ровно сказал Юнги, повернулся и ушёл в раздевалку. Спина — прямая. Шаг — ровный.       Чонгук постоял три секунды. Посмотрел на Хосока. Хосок посмотрел на него и — впервые за всё знакомство — молча кивнул в сторону раздевалки: иди.       Юнги сидел на скамейке у шкафчиков, опираясь локтями на колени, и смотрел в пол. Не плакал, не дрожал — просто сидел неподвижно, как выключенный. Чонгук сел рядом. Не вплотную — на дистанции. Он теперь хорошо понимал про дистанцию. Молчали долго.       — Ты слышал, — не спросил, а констатировал Юнги.       — Достаточно.       — И что думаешь?       Чонгук подумал. Честно, как теперь привык.       — Думаю, что у него дорогие часы и дешёвая душа. Думаю, что «зал под снос» мы ещё посмотрим — у «Чон групп» в этом квартале, внезапно, тоже могут появиться интересы, я утром позвоню юристам. — Он помолчал. — И думаю, что человек, который восемь лет назад потерял тебя, — самый большой банкрот из всех, кого я встречал в бизнесе. А я встречал многих.       Тишина. Потом — очень тихий, короткий звук. Смешок. Один. Хриплый.       — «Береги лицо», — повторил Чонгук. — Это было страшно, кстати. Я чуть его не пожалел. Чуть.       Ещё смешок. Плечи Юнги едва заметно опустились — на сантиметр, на выдох.       — Чонгук.       — М?       — В четверг. Индивидуальная. — Пауза. — Не опаздывай.       — Я приду на два часа раньше.       — Вот поэтому «посмотрим на поведение», — сказал Юнги, но угол его рта — Чонгук видел, он теперь видел всё — дрогнул вверх.

***

      В среду утром Чонгук вошёл в собственный офис походкой, от которой секретариат встал по стойке смирно, а начальник юридического отдела допил кофе одним глотком, как перед боем.       — Доброе утро. Мне нужно всё по компании «Кан констракшн»: сделки за пять лет, структура, долги, суды, разрешения на застройку восточного квартала. Особенно разрешения. К обеду.       — К обеду?! Господин Чон, это неделя работы…       — К обеду, — повторил Чонгук с улыбкой, и юрист вдруг вспомнил, что у наследника, оказывается, отцовская хватка, просто раньше её никто не видел. — И соедините меня с отделом городских проектов. У «Чон групп» появился интерес к восточному кварталу. Социальный. Спортивный. Очень искренний.       К обеду на его столе лежала папка, и папка была прекрасна. «Кан констракшн» строила империю сына так же, как Сынхо строил отношения: красивый фасад, гнилые сваи. Разрешение на снос квартала висело на согласовании, кредиты — на честном слове, а половина «выкупленных» участков была оформлена с нарушениями, за которые городская комиссия по головке не гладила.       — Значит так, — сказал Чонгук юристам, и в переговорной запахло войной. — Мы не мешаем им. Мы просто очень законопослушно интересуемся тем же кварталом. Подаём встречную заявку: спортивный кластер, реконструкция зала единоборств как городского объекта, детские секции. Пресс-релиз про «сохранение спортивного наследия района». И запрос в комиссию — пусть проверит их документы. Мы же за честную конкуренцию?       — Мы за честную конкуренцию, — хором сказали юристы с выражением глубокого удовольствия на лицах.       Вечером позвонил отец.       — Чонгук-а. Мне доложили, ты воюешь с Канами за какой-то подвал на окраине. — Пауза. — Это как-то связано с тем, что ты три месяца трезвый, похудевший и по вторникам недоступен для совещаний?       — Да, отец.       — Омега?       — Альфа.       Долгая пауза. Слышно было, как отец на том конце что-то переставил на столе.       — …Тот боксёр, о котором говорил Ким Дэсон? С турнира?       — Ты знаешь?! Откуда…       — Чонгук-а. Я двадцать шесть лет жду, когда тебя хоть что-то заинтересует дольше квартала. Разумеется, я знаю. — Вздох. — Ладно. Каны мне никогда не нравились, старший Кан жульничает в гольф. Забирай квартал. И, Чонгук-а…       — Да?       — Приведи его на ужин. Когда-нибудь. Мать хочет посмотреть на человека, из-за которого ты нарисовал лобстера в квартальном отчёте.       — ЭТО БЫЛ БЛОКНОТ…       — Это был отчёт, — сказал отец и повесил трубку с редким для него звуком: смешком.

* * *

      А в четверг после индивидуальной тренировки — чистой, лёгкой, будто вторничного визита и не было, — Юнги вдруг сказал:       — Не переодевайся. Пойдём. Покажу кое-что.       Они шли через вечерний район: мимо лапшичной, мимо рынка, вверх по узкой улице, где фонари стояли через один. Юнги молчал, и Чонгук молчал тоже — он уже знал, что молчание Юнги бывает разное, и это было не закрытое, а собирающееся с силами.       Пришли к реке. Старая набережная, бетонный парапет, вода внизу катилась чёрная и спокойная. Юнги сел на парапет, кивнул рядом. Достал из кармана две банки кофе из автомата, одну протянул.       — Американо. Без сахара, — сказал Чонгук, глядя на банку.       — Терпеть его не могу, — спокойно ответил Юнги. — Восемь лет не пил. А сегодня купил две. Назло. — Он открыл банку, сделал глоток и поморщился. — Всё такой же мерзкий. Хорошо.       И начал говорить.       Он рассказал всё сам — ровно, без надрыва, глядя на воду: университет, стипендию, сборную. Старшекурсника, который сказал «красивее всех». Полгода. Раздевалку. Спор. «Приручи». «Бракованный». Дверь с петли, три челюсти, вылет, закрытые двери всех вузов, ринг.       Чонгук слушал молча. Один раз — на слове «спор» — его пальцы смяли банку так, что кофе выступил через край, и Юнги, не прерываясь, просто забрал у него банку и поставил на парапет подальше.       — …Вот, собственно, и всё, — закончил Юнги. — Дальше ты знаешь. Ринг, титулы, зал. — Он помолчал. — Я не рассказываю это, чтобы ты меня жалел. Жалеть там нечего, я в порядке, я это прожил. Я рассказываю, чтобы ты понял, почему «нет». Дело было не в тебе. Никогда не в тебе. Просто я один раз поверил альфе, который красиво говорил, — и заплатил за это всей жизнью, которую строил. У меня нет второй жизни на такую же ставку. Понимаешь?       Река катилась внизу. Чонгук долго смотрел на воду, потом сказал:       — Понимаю. Можно теперь я?       Юнги кивнул.       — Мне было девять, когда я понял, что могу получить всё. Не в переносном смысле — буквально: слёзы, улыбка, фамилия — и всё моё. Игрушки, люди, оценки. К шестнадцати это стало скучно, к двадцати — невыносимо. Всё, что достаётся по щелчку, ничего не весит. Люди улыбались моей фамилии, омеги смотрели на часы и машину, партнёры — на подпись отца за моей спиной. Я менял людей как перчатки не потому, что жестокий. А потому что ни в одной перчатке не было руки. Понимаешь? Ни разу. Никого настоящего.       Он повернулся к Юнги.       — А потом я вошёл в ресторан, а там сидел человек, который ел мой ужин и которому я был не нужен. Вообще. Ни фамилия, ни машина, ни лицо. Ты — первый человек в моей жизни, которому от меня ничего не надо. Знаешь, как это выглядит с моей стороны? Как первый настоящий предмет в комнате, полной картонных декораций. Я не «сбойнул», Юнги. Я просто впервые увидел что-то настоящее — и всё, картон больше не работает. — Он усмехнулся. — Так что мы, выходит, зеркальные. Тебя научили, что верить нельзя. Меня — что верить не во что. Отличная пара, да? Психотерапевт бы озолотился.       Тихий звук сбоку. Юнги смеялся — коротко, в банку с мерзким американо.       — «У психотерапевта», — вспомнил он. — Первое, что я тебе сказал.       — Второе. Первое было «кажется, вы опоздали». Я помню всё дословно. Могу с таймкодами.       Они сидели ещё долго. Кофе кончился, разговор перешёл на пустяки — бокс, Хосока, тренерский трот, — и это было легче лёгкого, и река катилась, и плечо Юнги — Чонгук не двигался, честно, это Юнги за разговором сместился на те самые четверть сантиметра — почти касалось его плеча.       — Кстати, — сказал Чонгук уже на середине набережной, по дороге назад. — Про зал. Завтра в городской комиссии рассматривают документы «Кан констракшн» по кварталу. У них там, по слухам, большие проблемы с бумагами. А у «Чон групп», по тем же слухам, красивая встречная заявка. Спортивный кластер. Реконструкция одного конкретного зала. Юнги остановился под фонарём.       — Ты объявил ему войну.       — Я объявил тендер, — поправил Чонгук невинно. — Войну объявляют из чувств. А у меня чистый бизнес: перспективный район, социальная нагрузка, плюс в этом зале тренируется один спортсмен, в которого я планирую инвестировать долгосрочно. Лет шестьдесят. Может, семьдесят, если будет беречь здоровье.       — Чонгук.       — Да?       Юнги смотрел на него снизу вверх, и в глазах у него под фонарём было что-то новое — что-то, от чего у Чонгука привычно перестало работать дыхание.       — Спор закрыт, — тихо сказал Юнги. — Ты не он. Я понял. Это ещё не «да». Но это больше не «нет». Дальше — посмотрим на поведение.       И пошёл вперёд, привычно не оборачиваясь.       А Чонгук стоял под фонарём, смотрел ему вслед и думал, что «посмотрим на поведение» — это самые прекрасные четыре слова в корейском языке, и что завтра он разнесёт комиссию, послезавтра — Канов, а потом будет вести себя образцово шестьдесят лет.       Может, семьдесят.

***

      Заседание городской комиссии по застройке проходило в сером здании с колоннами, и обычно на такие заседания приходило человек десять скучающих чиновников.       В этот раз зал был полон. Пресса пронюхала главное блюдо сезона: «Чон групп» против «Кан констракшн», молодой наследник против молодого наследника, и всё это — из-за какого-то квартала на восточной окраине, куда журналисты до вчерашнего дня не смогли бы проехать без навигатора.       Чонгук сидел в первом ряду в том самом белом костюме — сегодня он был уместен, сегодня это была боевая раскраска. Рядом — три юриста с лицами сытых акул. Через проход — Сынхо со своей командой, и улыбка его стоматолога сегодня работала на износ.       — Начнём с заявки «Кан констракшн», — сказал председатель. — Снос существующей застройки, жилой комплекс премиум-класса…       Дальше сорок минут шло представление, которое юристы «Чон групп» потом пересматривали в записи на корпоративах. Каждый документ Канов встречал вежливый вопрос. Каждый вопрос открывал дыру. Каждая дыра вела к следующей: договор выкупа с поддельной датой; экологическая экспертиза, подписанная экспертом, вышедшим на пенсию за год до подписи; кредитная линия, заложенная дважды.       — …и в завершение, — юрист Чонгука поправил очки жестом дирижёра перед финалом, — комиссии, возможно, будет интересно, что три участка из плана застройки «Кан констракшн» им не принадлежат вовсе. Жильцы, чьи подписи стоят на договорах, — он сделал паузу, — присутствуют в этом зале и готовы сообщить, что ничего не подписывали.       Задний ряд встал. Там сидели трое: бабушка из дома напротив лапшичной, хозяин той самой лапшичной и — Чонгук специально обернулся посмотреть на лицо Сынхо — тренер зала «Чхольмё», суровый, седой, при полном параде, с медалями федерации на пиджаке.       — Я, — сказал тренер голосом, поставленным на троте, — сорок лет учу детей этого района держать удар. Подпись моя подделана. Заявление в прокуратуру подано утром.       Зал загудел. Защёлкали камеры. Председатель комиссии снял очки и посмотрел на делегацию Канов взглядом, которым смотрят на просроченный йогурт.       — Заявка «Кан констракшн» снимается с рассмотрения до завершения проверки. Переходим к встречной заявке «Чон групп». Спортивный кластер, реконструкция зала единоборств…       Чонгук выступал сам. Коротко, без бумажки: район, дети, секции, зал, который сорок лет держит квартал на плаву лучше любой полиции. Он говорил и видел, как чиновники — люди, приготовившиеся скучать, — начинают кивать.       А ещё он видел, как в заднем ряду, у самой двери, стоит человек в чёрной кепке, пришедший к середине заседания. Невысокий. Руки в карманах. Слушает.       Чонгук сбился ровно на полсекунды, закончил фразу и до конца выступления держал спину так, будто от осанки зависела судьба квартала.       Заявку «Чон групп» приняли к рассмотрению единогласно.

* * *

      Сынхо догнал его в коридоре, у колонн. Отослал взглядом ассистентов, подошёл близко — на дистанцию, которую нормальные люди оставляют для друзей, а Сынхо, видимо, для угроз.       — Красиво, — сказал он. Улыбки больше не было, и без неё лицо стало правильнее: хищное, узкое, злое. — Папины юристы, купленные бабушки. Браво. Только ты кое-что не учёл, наследник. Я ведь тоже умею собирать бумаги.       — Например?       — Например, дело восьмилетней давности. «Неспровоцированное нападение студента Мин Юнги на трёх учащихся». Медицинские заключения. Отчисление. — Сынхо наклонил голову. — Твой боксёр сейчас на подъёме, да? Титул, контракт с федерацией на носу, детишки в зале смотрят в рот. А теперь представь заголовки: «Кумир района — отчисленный за жестокое избиение». Пресса любит такое. Особенно если правильно подать. А подавать я умею.       Чонгук молчал. Сынхо принял молчание за попадание и добавил, мягко:       — Отзови заявку. Забери своих юристов и свою прокуратуру. И архив останется архивом. Мне нужен квартал, Чон. А тебе, — усмешка, — нужен он. Целеньким. Каждый останется при своём, это же бизнес.       Чонгук смотрел на него ещё секунду. Потом сказал:       — Знаешь, что интересно? Я месяц назад чуть тебя не ударил. В зале. А сейчас стою и не хочу. Вообще. — Он пожал плечами, почти удивлённо. — Наверное, потому что понял: тебе не морду надо бить. Тебе надо дать договорить. Ты, когда договариваешь, сам себя закапываешь лучше любого кулака.       — Это отказ?       — Это диагноз, — сказал Чонгук. — А отказ прозвучит не от меня.       — От кого же…       — От меня, — сказали от колонны.       Сынхо обернулся. Человек в чёрной кепке стоял в трёх шагах — руки по-прежнему в карманах, лицо спокойное. Кепку он снял.       — Публикуй, — сказал Юнги. Сынхо моргнул:       — Что?       — Публикуй. Всё. Дело, заключения, отчисление. — Юнги шагнул ближе, и голос у него был ровный, будничный, страшный именно будничностью. — Только учти: я дам интервью в тот же день. Расскажу всё, что было до раздевалки. Спор. «Приручи первака». Сумму — я помню сумму, Сынхо, вы её три раза вслух повторили, торговались. Имена твоих свидетелей — двое из них, кстати, до сих пор боятся со мной здороваться, думаешь, они за тебя соврут под камеры? — Он наклонил голову, копируя манеру Сынхо с точностью пародии. — Пресса любит такое. Особенно если правильно подать. «Наследник Канов в юности за деньги ломал жизни на спор». Как тебе заголовок? Я всю ночь думал, у меня есть ещё варианты.       Тишина у колонн стояла мраморная.       — Ты блефуешь, — сказал Сынхо. — Тебе есть что терять. Контракт. Репутация…       — Мне двадцать семь, и я восемь лет живу без репутации, которую ты сжёг, — спокойно сказал Юнги. — Я умею. Потренировался. А ты без своей не проживёшь и недели — у тебя, кроме неё, только кредиты и папин гольф-клуб. Так что давай. Проверим, кто из нас лучше держит удар. Это, — он впервые за разговор улыбнулся, той самой улыбкой, — вообще-то моя профессия.       Сынхо смотрел на него долго. Что-то в его лице пыталось найти опору — привычную, старую: страх, смущение, того девятнадцатилетнего мальчика, который верил в кофе без сахара.       Мальчика не было. Перед ним стоял взрослый человек с прямой спиной, а за плечом этого человека — наследник «Чон групп», и оба смотрели так спокойно, что становилось понятно: здесь никто ничего не боится, и торговать больше нечем.       — Вы друг друга стоите, — процедил Сынхо наконец, разворачиваясь.       — Спасибо, — искренне сказали оба хором.       Сынхо дёрнулся, как от удара, и ушёл по коридору быстрым шагом человека, который проиграл и знает это.

* * *

      Они вышли из серого здания на солнце. Юнги надел кепку, сунул руки обратно в карманы.       — Ты пришёл, — сказал Чонгук. — На заседание.              — Тренер шёл давать показания. Кто-то должен был убедиться, что он не запоёт трот в прокуратуре.       — Юнги.       — М?       — Ты слышал, что он сказал про архив, ещё до того, как вышел из-за колонны. Ты слышал, что он предлагал мне сделку. — Чонгук остановился.       Юнги остановился тоже. Посмотрел на него из-под козырька — долго, внимательно, как смотрел когда-то в ресторане, только теперь в этом взгляде не было расписания автобусов.       — Слышал, — сказал он. — Поэтому.       — Что — «поэтому»?       — Поэтому, — Юнги отвернулся и пошёл вниз по ступеням, и уши его под кепкой были подозрительного цвета, — в субботу после тренировки ты ведёшь меня ужинать. В «Ла Мезон». Закажешь лобстера. Досидишь до конца. Проверим, умеешь ли.       Чонгук стоял на ступенях городской комиссии, в белом костюме, с портфелем выигранных документов, и не двигался, потому что боялся проснуться.       — Это… — голос пришлось завести с третьей попытки. — Это свидание?       — Это констатация, — донеслось снизу. — Не опаздывай. Я начинаю есть без опоздавших, ты в курсе.