Путаные петли

***

Сложно было бы вспомнить другое такое эталонно английское лето, каким выдалось наступившее после первого года обучения Ливая в Хогвартсе. Низкое небо то и дело напарывалось на лондонские крыши и старым ватным одеялом роняло шмотки дождевой взвеси на грустные головы обитателей столицы. Сойдя тогда на Кингс-кросс, Аккерман ещё крепился. Ему казалось, что у него есть план. Первым делом предстояло попасть в Косой переулок. Проход он вроде бы помнил. Перед отъездом в Хогвартс их с другими магглами водила туда на ознакомительную экскурсию бодрая ведьма социальной службы департамента образования. Ему и ещё паре ребят без сопровождения взрослых соцработник оплатила необходимое из школьного списка — за счёт каких-то благотворительных фондов по адаптации магглов и смешанных семей в волшебном мире. И, как позже выяснилось, было в тех покупках много лишнего: спустя год учёбы остались перья, чернила и пергамент (этого добра хватало в гостиной запасливых пуффендуйцев), несколько так и не раскрытых дополнительных учебников (ему для головной боли хватало и основных) и оставшийся новёхоньким котелок (зельевар на первом же занятии с презрением заменил дешёвую посудину на старую, но проверенную из своих закромов)… И Ливай рассчитывал перепродать всё это где-нибудь в закоулках волшебной торговой улицы. Он заставил Зоэ научить его уменьшающим заклинаниям — должна же была быть от этой прилипалы хоть какая-то польза! — и все школьные вещи, которые не понадобились бы до сентября, уместились в рюкзаке. Вот только по мере того, как дорога по промозглым городским улицам затягивалась, Ливай всё больше жалел, что не оставил форменных свитера и перчаток. Руки, обхватившие неудобный баул с барахлом на продажу, сначала покраснели, а потом и побледнели от холода. Тот влажностью по рукавам худи заползал в изгибы локтей, лип к бокам, по позвоночнику забирался на плечи, передёргивая их иногда в коротких спазмах озноба. Торги в Косом переулке тоже не согрели. Выручить получилось сущие копейки, да и те здорово обмусолило обменным курсом. С ними Ливаю хватило на билет до Бирмингема и кебаб на автовокзале. Болтаясь на заднем сидении междугороднего автобуса в обнимку со своим мокрым рюкзаком, он пытался уснуть. Уснуть, чтобы не думать проникшее с холодом под кожу опасение — о том, какими будут грядущие два с половиной месяца до начала нового учебного года… И наступит ли для него этот новый год вообще. Реальность подыгрывать не намеревалась. Она всей своей мрачностью навалилась на Ливая в тот момент, когда ключ от подвала одного из домов Бёрчфилда, служившего им с Кенни постоянным местом жительства, не пожелал пролезть в скважину. Замок был сменён. Уставший, так до конца и не высохший, без единого пенни в кармане — Ливай на несколько минут оцепенел. В голове была каша: ещё утром он проснулся в уютном дормитории Пуффендуя, завтракал в Большом Зале, а теперь, замёрзший и неприкаянный, стоял перед единственной дверью, которая могла бы его принять, но хладнокровно стояла закрытой. Ехидно и больно вонзалась в спину и сознание запрятанная за пояс палочка. Бесполезные, она и ключ в стылой руке будто передразнивали его собственную ненужность. Живот крутило как после крепкого удара по яйцам. Хотелось осесть, свернуться на неприветливом пороге и, если не заныть, то наконец-то провалиться в глубокий сон, где всё это перестало бы иметь значение… Но за откинутый капюшон колюче упала капля с козырька, и Ливай встрепенулся. Недовольно пнул предательскую дверь и, как перед прыжком в холодную воду набрав полные лёгкие воздуха, взбежал по пожарной лестнице на самый верх. Иллюзий не было — от плана не осталось и следа. Можно было лишь надеяться, что Люсинда не померла… Когда-то Кенни оставлял со старухой малолетнего Ливая, подбрасывая ей за присмотр «конские бабки». Ими он потом часто попрекал племянника, наловчившегося сбегать от своей «воспитательницы». Ведь весь присмотр Люсинды исчерпывался нахождением (чаще всего в бессознательном состоянии пьяного сна) с мальчиком в одном помещении — протекающем мезонине, пропахшем куревом и бренди, — без путной еды и тем более занятий. И старая карга эта не только не померла, но и осталась такой же противной. — Етить!.. — закашлялась она и зачастила руками, тщетно пытаясь спасти падающую изо рта сигарету. — Ты что такое? Полтергейст?.. — Полтергейсты не приходят на порог дома. Дома их и порождают. Себе под стать… Так что из нас двоих это ты тут полтергейст, старая кошёлка, — Ливай испытал горькое злорадство, ссылаясь на учебник волшебной школы, стоя на пороге своего ни разу не волшебного «детского сада». — Что с нашей комнатой? Почему замок сменили? — «Почему»? Дык, там новые жильцы… — Люсинда подняла безнадёжно вымокшую сигарету, и, неразборчиво что-то пробубнив, сунула её в карман жилета. Надувая щёки, она окинула Ливая недоверчивым взглядом ещё раз, покачала головой и, икнув, пошаркала внутрь своей норы. Он понял своеобразное приглашение, зашёл следом и закрыл за собой дверь. — Сказали, Кенни от тебя избавился… то ли в детскую дурку сдал, то ли канальным рыбам на съедение… А ему самому хата зачем? Он жеж в ней и не появлялся почти. С прошлой осени Ронни… а, это новый жилец, ага?.. с девкой своей и заселился… Толку от окна в скошенном потолке не было — тёмная квартирка напоминала банку с лаком, в высохших разводах которого налип полуистлевший хлам. Ливай наблюдал, как в слабом мерцании приглушённого телека Люсинда пыталась отрыть из копны одеял на своём проперженном кресле пачку сигарет. Картина эта по всем меркам была отвратительной, но противоречиво вызывала в нём ностальгию. Настоянный запах старушечьего жилья, как назло, был тёплым, и организм заискивающе нашёптывал мозгу: эй, ну, слушай, зато не улица, почему бы нет? Ну хоть на денёк, а потом что-нибудь придумаем… Даже вид заваленной тряпьём тахты, служившей ему иногда раньше кроватью, мерещился не таким уж мерзким. Люсинда погрузилась в кресло, раскурила новую сигарету и из облачка желтоватого дыма разглядывала своего неожиданного гостя. — Выходит, не съели тебя рыбы. Ливай вздохнул, ногой раздвинул стеклянно звякнувшие мешки и опустил рюкзак у стены. Стянул худи и искал, куда бы его повесить: — Мне надо перекантоваться. Я потом оплачу. — Ну естественно оплатишь, — Люсинда смахнула пепел прямо на пол и зашуршала пультом от телека, спрятанным в засаленный, уже едва ли прозрачный полиэтиленовый пакет. — И кухню мне отмоешь заодно. — Я тут всё к херам отмою, — бормотал Ливай под увеличивающуюся громкость какого-то ток-шоу. Он повесил наконец кофту на крючок, который вызывал меньше всего опасений, и скрепя сердце шагнул в кухню. Представшее ему заплесневевшее место землетрясения — не иначе, — неожиданно внушило облегчение. Наверное, потому, что масштаб работы пролил свет хотя бы на ближайшее будущее. Он выглянул обратно в комнату и попытался перекричать телек: — Ты не знаешь, что с Кенни? Уже полусонная, старуха замямлила: — Он ко мне на отчёт не ходит. В участке поди. Или на побегушках у Рейсса, или сам в обезьяннике, кхы-хы-хы… Хриплый смех Люсинды перешёл в храп. Ливай ходил в те дни к участку на Холфорд-драйв, но там от него отмахнулись. Мол, никакого Кенни Аккермана у них не работает и даже не сидит, и вообще знать такого не знают. Было это, конечно, форменной чушью: может, и не работает, и не сидит, но не было в Бирмингеме легавого, который бы не знал Кенни Аккермана… Перед отъездом в Хогвартс дядя и племянник толком не прощались. Когда в один из летних вечеров в узкое окно под потолком их квартирки протиснулся сыч, Кенни абсолютно бесстрастно забрал у птицы письмо и протянул офигевшему Ливаю. Тот читал о «зачислении в школу магии и волшебства» и сначала недоумевал от бездарности такой издёвки со стороны дядюшки, а потом и от нарастающего понимания, что тот не шутит. Кенни лишь прокомментировал, что магия существует, что Ливай ей владеет, что в Хогвартсе его научат её применять — и ушёл в какой-то очередной свой ночной рейд. Неделю спустя пришла социальный работник из министерства. Она усадила Ливая за стол и ласково, как детсадовцу начала рассказывать. Тоже про магию, про школу. Для наглядности достала палочку и показала на их чайных чашках простую левитацию. А ещё вырезку из газеты со статьёй про Хогвартс, фотографии в которой завораживающе жили своей маленькой напечатанной жизнью. Она объяснила, что Кенни — сквиб, человек из волшебной семьи без способностей к магии «и, к сожалению, не сможет помочь Ливаю совладать с даром сам». Сидевший на диване со стаканом коньяка Кенни в этот момент презрительно фыркнул. Ведьма перед уходом разъяснила, когда и куда привести мальчика в Лондоне, чтобы после уже министерские могли сопроводить его в Косой переулок и до поезда. Но после того, как она удалилась, дядя, не смотря в сторону Ливая, глухо проговорил в неподвижный, удивительно остывший воздух комнаты: — Всё запомнил? Потеряешься — твои проблемы, — и залпом осушил стакан. В утро, когда Ливаю предстояло ехать в столицу, Кенни дома привычно не оказалось. На столе лишь ждали билет на автобус да полсотня фунтов. Поэтому, когда год спустя Ливай безрезультатно вышел из участка, он решил не продолжать поисков дяди. Ведь он всё равно не знал, чего бы от него хотел. Крова? Денег?.. Но избавление от их квартиры красноречиво говорило, что больше там его видеть не рассчитывалось, а та полсотня фунтов и так была самой большой суммой, которую Кенни когда-либо ему вручал... Нет. Нет, всё решительно сводилось к тому, что черта этой связи была подведена. — Больно надо, — мальчишка глубже натянул капюшон и пошёл прочь от участка в туманную сырость Бирмингема. …И сложно было бы вспомнить другое такое эталонно отчаянное лето, каким выдалось наступившее после первого года обучения Ливая в Хогвартсе. Он брался за всяческие халтуры, лишь бы оплатить действительно конский ценник за постой у Люсинды. Сначала устроился в ближайшей бакалее, но его смурное поведение с покупателями быстро расстроило тамошнего хозяина. Несколько недель таскал газеты по утрам. Вот только в ту премерзкую погоду много экземпляров вымокало в плохо сколоченных почтовых ящиках, подписчики жаловались, и за это из его и без того крохотной зарплаты постоянно удерживали штрафы. К тому же Ливай рассчитывал найти место, где ему разрешили бы обжить угол. Потому что несколько раз по возвращении он заставал Люсинду над своим рюкзаком с уменьшенными школьными вещами, и до момента, когда она его разворошит, было всё ближе… К концу июля подходящее место нашлось. В одной из забегаловок он подвязался переливать палёное бухло в брендовые бутылки и мыть посуду на кухне, а за это ему разрешали ютиться среди деревянных ящиков подсобки. Контактировать с посетителями не приходилось, но полностью избежать конфликтов не вышло и там. Другие халтурщики были такими же сомнительными типами, как и он сам, поэтому придирки к «слишком старающемуся подхалиму» ждать себя не заставили. А переходить от придирок к дракам на задних улицах в этом самим чёртом проклятом городе вроде как было традицией. Оппоненты, правда, всё чаще были старше, совсем не джентльмены — дорывались компанией и обычно исподтишка, — поэтому порой Ливай неплохо так огребал. Как и с какими мыслями после всего этого произошла дорога до Лондона с Кингс-кроссом, он не помнил. Но отчётливым было воспоминание: он долго не решается подойти к барьеру между опорами девять и десять, стыдно опасаясь, что по нему, действительно, плачет дурка, пока, наконец, порывисто не ступает в кирпичную кладку и — видит локомотив Хогвартс-экспресса. Тот выпускает клубы густого дыма, по-дружески приобнимая оживлённую суету платформы… От вида этого у Ливая задрожали ноги. Это было реальностью. Ему это не приснилось… Он забился тогда в первое попавшееся купе и укутанный — то ли жалостью к себе, то ли облегчением — уснул. Настолько глубоко, что открыл глаза, только когда поезд встал на станции Хогсмита. Напротив сидела недовольная Зоэ: не успела дочитать главу своей книги. — Ну ещё бы пять минут!.. — фыркнула она. — О, Ливай, ты проснулся. Давай-ка вещи твои расколдую, нужно мантии надеть. Аккерман мгновение не понимал происходящего, но под прямым взглядом Ханжи взял себя в руки. — Я сам. Учил же обратные заклинания… — Впервые за много недель взяв в руки палочку для колдовства, он невольно сглотнул от волнения. Но магия получилась. В руки прохладой легла его полноразмерная чёрная мантия с гербом Пуффендуя. Ливай почувствовал, как в горле предательски запершило, и суетно принялся одеваться, пряча лицо. Вот только когтевранка вдруг беззастенчиво шагнула ближе и подняла между ними свою палочку — пришлось вскинуться. — Что ты?.. Он не успел договорить, как перед глазами вспыхнуло коротким искристым светом. — Так-то лучше. Теперь можно и идти. Ханжи вышла первой, а Ливай застыл, удивлённо ощупывая лицо. Там, где до этого саднила скула, наливавшаяся воспоминанием о прощальной стычке в Бирмингеме, приятно теплело. От боли не осталось и следа. — Давай быстрее! — со знакомым азартом донеслось из коридора сквозь общую суету прибытия. — Мы в этом году на фестралах поедем! Надо, чтоб ты выбрал нам самых симпатичных. Аккерман отнял пальцы от кожи, подхватил рюкзак и пошёл следом, чувствуя необъяснимую свободу от возможности бурчать: — «Симпатичных»? Они все вонючие уроды…

***

Нынешним летом всё было совсем иначе. Начиная хотя бы с того, что жара южнее Шотландии стояла просто-таки карательная. Измотанный после Кубка Ливай даже раздумывал, не потратить ли несколько сиклей на портал до Бирмингема, чтобы не лезть в горячий камин, но по старой привычке всё же решил сэкономить. Тем более у него ещё оставалась горсть добротного пороха от «Зоэ импортс», мешочек которого ему пару лет назад подогнала Ханжи: изысканная китайская смесь совсем не пачкалась и даже не оставляла терпкого запаха золы на одежде. Самый удобный пограничный камин в Бирмингеме притаился за винтовой лестницей паба «Лост-н-фаунд». С лёгкой вспышкой Ливай выступил в тёмный тупичок, отделённый от основного зала бархатной портьерой, поискал глазами кассу — тут это оказалась вычурная напольная ваза, — добросовестно закинул в неё пять кнатов и, поправив лямку рюкзака на плече, вышел на звяканье столовых приборов. Свет больших окон на мгновение ослепил, но магглы придавались своим беспечным обедам и, если и обратили какое-то внимание на помедлившего парнишку, то точно не придали этому большого значения. Ливай не был как-то особо искушён в магических перемещениях, но за годы, что он обосновался в Хогвартсе, к каминной сети приноровился, и пользовался ей, если куда-то было не добраться метлой. На выездные матчи они тоже попадали либо каминами, либо с помощью специальных порталов. Этого ему казалось более чем достаточно, поэтому экзамен по трансгрессии в прошлом году он посчитал излишним — как минимум слишком дорогим!.. Хотя, размышлял он, толкая наружу дверь красного дерева в мелкой расстекловке, должно быть, удобно — иметь возможность свободно возникнуть почти где и когда угодно. И ещё удобнее — иметь возможность где и когда угодно исчезнуть… Надо было, наверное, всё-таки не жадничать и потратиться на курс. От двенадцати галеонов не обнищал бы — деньги у него теперь водились. Помимо того, что участникам сборной полагалась стипендия, Аккерман каждое лето хотя бы ненадолго ретировался на подработку в Хогсмит: ревизия в чайной лавке была куда привлекательнее удобрения теплиц со Стебель — размереннее, чище и точно пахла лучше. А так как траты его ограничивались разве что вылазкой за покупками в Косой переулок перед началом учебного года, то счёт в Гринготтсе скромно, но прирастал, давая ощущение некоторой уверенности. И теперь Ливай стоял на переходе, ожидая зелёного сигнала светофора через Холфорд-драйв, рассматривал здание полицейского участка впереди, и поджимал губы от воспоминания того последнего раза, когда он приходил сюда. Когда всё было совсем, совсем иначе.

***