Divine

Первые дни были самыми мучительными. У бессмертных существ нет чувства времени — даже если бессмертное существо совсем недавно было вполне себе человеком. Он мог неделями, без перерыва стоять на коленях и кричать от боли, которая, казалось, плавила изнутри его органы и грозилась разорвать кожу. Он не мог сделать ни вдоха, ни выдоха — воздух обжигал лёгкие и только увеличивал боль. Он не мог сдвинуться с места — любое движение ломало кости, разрывало мышцы. С одной стороны, всё было не так плохо, как могло бы быть: с недавнего времени Арик был достаточно бессмертен, чтобы тоже не воспринимать недели пыток как недели. С другой — его бессмертие позволяло Яфету не осторожничать и применять максимум своего божественного воображения, чтобы дать возможность почувствовать все самые экзотические и неизвестные проявления боли. Арик едва ли знал, сколько времени они провели в состоянии «пытки—маленькая передышка—пытки», пока вдруг Яфету не надоело. Однажды круг разорвался: всё прекратилось, боль стала медленно униматься, Арик безвольно упал на каменный пол и уже начал морально готовиться к продолжению, как вдруг услышал спокойное: — Пора восстанавливать Школу. Эту фразу он смог осознать не сразу, а когда это случилось, не смог с первого раза поднять голову, чтобы удивиться. — Она снова… Школа будет работать? — Это был глупый вопрос. И чтобы его шокировано прохрипеть, Арику потребовалось слишком много сил — оно явно того не стоило. Он болезненно-вымотано смотрел снизу вверх на Яфета наверняка почерневшими от усталости глазами, тот снисходительно-равнодушно, даже ласково смотрел на него в ответ, будто не было этих мучительных недель (или… месяцев?), будто не было ни дома Арбед, ни предательства. Будто всегда было так: он — Перо, Арик — его вечный слуга. Божество и глава его культа. — Школа была построена не просто так… Тебе ли это не знать? — Его мелодичный, едва едкий голос был абсолютно спокоен, но Арик не мог не уловить в словах нескрываемую насмешку. — У Школы есть свои обязанности. У Пера. У Директора Школы. Последняя фраза прошлась ножом по слуху, но он всё ещё был слишком вымотан, чтобы как-то на это отреагировать. И слишком уверен в том, что за любым неправильным движением неминуемо последует наказание. Поэтому он не двинулся с места: так и лежал, опираясь одной щекой на холодные, колючие камни, смотря пустым взглядом на возвышающуюся над собственным телом божественную фигуру. Арик едва ли понимал, что значит «восстанавливать Школу». Сказать, что замок находился в первозданном состоянии, было бы чудовищным преувеличением, однако критичные разрушения всё же отсутствовали. Что он должен был делать? Чинить башни? Избавляться от вреда, который был им нанесён до прихода нового Сториана? Возвращать этому месту пригодный для жизни вид? Искать учителей? Он не хотел задавать вопросы, чтобы не нарваться на неприятности — у него не было правил, не было чётких границ, которые нельзя переступать, и это пугало. Он шёл с завязанными глазами по канату над пропастью: один случайный, неосторожный шаг — разобьёшься. Арик не знал, что заставило Яфета сменить гнев на милость, и, получив относительную свободу, получив возможность спокойно дышать, он не мог рисковать снова всё это потерять. Это было такое дикое чувство: одна мысль о том, что любое неосторожное слово может снова забрать у него всё, вызывала нечеловеческую, подсознательную панику. Арик ещё мог держать свои мысли в порядке, но тело ему не подчинялось — конечности слабели и обмякали, дышать становилось тяжело и болезненно, лёгкие сжимались, плечи дрожали. Он уже которые сутки бездумно блуждал по мёртвым коридорам замка, который когда-то был величественной Школой Добра. Поверил бы кто ещё год назад, что теперь единственными живыми существами здесь будут пауки, белки и птицы? От потрескавшихся и раскрошившихся стен отражался только свист ветра и глухой звук шагов. Носок его обуви то и дело упирался то в осколки стекла, то в куски кирпичей, кое-где проходы были перекрыты обрушившимися колоннами и картинами. И всюду краем глаз он замечал чёрные-чёрные лебединые перья, словно пыль покрывающие всё, до чего их мог донести ветер. Герб Школы — Добра или Зла — никогда не стереть. Можно рвать на себе одежду, стирать кожу, закрывать его руками — он найдёт способ вылезть на самое видное место, определить собой человека. Даже после смерти печать Школы никуда не девается: лишь начинает медленно, сантиметр за сантиметром поглощать холодное тело, пока оно не рассыпется на тысячи лебединых перьев. Где-то процесс занимает десятки лет, где-то — всего пару лет; магия ускоряет процесс гниения, поэтому кладбища в королевствах строят глубоко в лесах, подальше от людей и волшебства. Руины Школы переполняла магия, она сочилась из каждой стены, а трупы убитых — учеников, учителей — Арик как следует не захоронял. Наверное, поэтому они рассыпались даже быстрей, чем обычно в лесах: на гниение ушло всего несколько месяцев. Он до сих пор помнил первые смерти: тогда ещё никто и не предполагал конца, к которому мир пришёл теперь. Головы бледной принцессы и её маленького принца, похожего на золото, на нагретый солнцем песок — одного лёгкого удара оказалось достаточно, чтобы они безвольно повалились в мокрую траву. Арик до сих пор помнил это событие досконально, будто это случилось не больше дня назад. Время словно замерло, и он смотрел, как медленномедленно истекающая кровью голова Агаты летит в воздухе, а её глаза — почерневшие, безжизненные глаза — пусто и устало смотрят куда-то вдаль. Потом он слышит женский вопль, лязг железа, а затем крик. Директор. Арик поднимает взгляд на него, затем оборачивается — по щеке королевы Зла стекает слеза. Она смотрит на свою убитую подругу широко распахнутыми глазами, полными боли, отчаяния и вины. А её горло перерублено Экскалибуром. Кровь вытекает быстро, очень скоро она потеряет сознание и вслед за Агатой рухнет на землю. Арик помнил, как держал на руках тело Директора. Он прижимал его к груди, обхватив чужую грудную клетку так сильно, будто хотел сломать рёбра. Он неверяще смотрел на его труп, не до конца осознавая, что всё-таки смог это сделать, почти задыхаясь от восторга. Тело, липкое от крови, прямо на его глазах расползалось на чёрный, гнилой лебединый пух, цепляясь за его ладони, покрывая собой пол башни Директора, как ковром. Его башни. Теперь его. Ученики прятались в кабинетах Школы Нового зла, планировали атаки, сбивались в группы, чтобы организовывать свои нападения, но какие у них были шансы? Что может кучка недоучек противопоставить человеку, в руках которого теперь находилась власть над Школой и магия, источником которой был Сториан? Он помнил, как их изуродованные, почерневшие трупы лежали месяцы назад во мрачных коридорах Школы. Теперь об их существовании напоминали только покрытые пылью комья перьев. Арик повернул голову к одному из разбитых окон — свет почти не проникал, зато из него лезли длинные, колючие стебли диких роз. За прошедшие месяцы они на удивление буйно разрослись, оплели обе Школы, будто змеи, придавая этому место ещё больше атмосферы запустения. Интересно, они как-то связаны с лебедиными перьями? Арику бы начать избавляться от них, но он только медленно оглядел их, пытаясь найти место, где стебли заканчиваются, и пошёл дальше, вверх по ступенькам… Куда? Он не знал. Дальше, в глубь замка, где можно навсегда исчезнуть, похоронить себя под кирпичами и колоннами, сгнить, рассыпаться самому на бесчисленные клочья из лебединого пуха… За первой же дверью нового этажа оказался огромный круглый зал — когда-то всегдашники здесь проводили Снежные Балы. Теперь он, как и всё в Школе, стал пустым, ненужным, обветшалым и заброшенным. Высокие панорамные окна в тонких золотых рамах побиты, через неровные, угловатые куски стекла проникали закатные лучи солнца, окрашивая зал в яркий оранжевый цвет. А стены всё так же обвивали толстые стебли диких роз, и кое-где виднелись их тёмно-красные, кровавые бутоны. Арик подошёл к окнам и опустился на пол, прижав одну ногу к груди, а другую свесив через раму. Он смотрел пустым взглядом в небо, практически не думая ни о чём. Возможно, так на него повлияли долгие и болезненные приступы пыток, возможно — хреновое положение, в котором он оказался теперь, но в последние дни, которые он провёл, бесцельно блуждая по замку, он не мог сосредоточиться на конкретных мыслях. Если честно, даже не пытался — не хотел. Он казался себе выброшенным из реальности, будто человечество вымерло и Бескрайние леса, и всё время этого мира теперь принадлежали только ему. Все события, происходившие с ним за последний год, как-то выскользнули из памяти и не напоминали о себе, а он и не стремился как-то себе их напомнить — просто продолжал по инерции жить, интуитивно заниматься каким-то делом… — Удивительно красивое место. Арик вздрогнул и резко обернулся. Всё снова встало на свои места. В центре зала, сложив руки за спиной, стоял Яфет. Обрамлённый серебристо-серым металлическим сиянием. Равнодушный. Божественный. Арик почувствовал, что его плечи сами собой напряглись. Он долго смотрел на него абсолютно молча, тревожно перебирая в уме, что ему может быть нужно, что может последовать за этим визитом и будет ли больно? опять задыхаться от пыток, от плавящегося в лёгких воздуха, опять… — Почему ты пришёл? — хрипло спросил он. Слова прозвучали взволнованней, чем хотелось бы, но сейчас, в сравнении с остальными вещами, это едва ли его беспокоило. Яфет ответил не сразу. Его выражение лица сменилось с равнодушного на насмешливое. Он склонил голову набок, усмехнулся и отвёл взгляд, а затем в два прыжка оказался буквально в сантиметрах от Арика. Пару мучительных, бесконечно длинных секунд он молча смотрел ему в глаза, будто что-то обдумывая, подбирая слова. — Давай потанцуем, директор. Арик почувствовал, будто воздух снова начал плавиться у него в горле — без всякой магии. Плечи рефлекторно дёрнулись, дыхание неприятно участилось. Он ошарашенно посмотрел на Яфета. Его усмешка стала шире. — Это бальный зал. Тут так положено. Слова уже не вызвали у Арика никакой новой реакции. Он продолжал смотреть на Яфета тяжёлым взглядом. В доме Арбед их учили танцевать: вальс, мазурка, менуэты — минимум того, что положено знать молодому всегдашнику, чтобы тот не опозорился в приличном обществе. За отсутствием девчонок в классе (да что уж там: во всей Фоксвудской школе), приходилось разбиваться на пары друг с другом и от урока к уроку меняться ролями. Тело Яфета было привычным: Арик знал, куда положил бы ладони, если бы встал с ним сейчас танцевать, знал, насколько ловкими и естественными выходили бы их движения — все они были выучены досконально, наизусть, уже на уровне рефлексов. Но он физически не мог заставить себя сдвинуться с места. Он смотрел на его руки — внешне они казались настолько же известными, насколько Арику были знакомы его собственные пальцы, однако теперь всё было критически подругому. Он чувствовал своей кожей все прошлые прикосновения, и не мог представить, что теперь человек божество, день и ночь пытавшее его месяцами, снова коснётся его так, будто ничего не случилось, будто всё, что произошло — абсолютно незначительно и нормально. А когда представить это всё-таки получилось, его начало тошнить от отвращения и паники. Это была какая-то глупая, аномальная тревога. Арик знал, что не мог отказаться, он и не отказался бы — страх боли был сильней, чем гнев, обиды и принципиальность. Но это странное чувство ненормальности, недопустимости происходящего удерживало его на месте и не позволяло ни кивнуть, ни подняться, хотя он и понимал, что это нелепо и безрассудно. Яфет ждал. Шли минуты, но он не обращал на это внимания — Арик был только рад. Мысленно он вёл войну, умоляя самого себя подняться уже наконец, и время было совершенно нелишним ресурсом. Подними руку, подними руку, подними, сделай хотя бы что-нибудь, давай, ну, НУ ЖЕ, ПОДНИМИСЬ Он смотрел на Яфета и не мог отвести взгляд. Тот продолжал криво улыбаться, в его глазах играли искры интереса и почти незаметной издёвки. Он так же неотрывно следил за каждым неровным движением Арика, за любой его малейшей реакцией. И догадаться, зачем ему это нужно, не составило труда. Это тоже часть пытки, его изящный способ вызывать ужас и дискомфорт. Он видит ужас на лице Арика, но прекрасно знает, что он не откажется. Не сможет. И Арик хотел бы поступить ему назло. Хотел бы отвернуться, отказаться — плевать на последствия, почувствовать себя на секунду свободным, увидеть на чужом лице непонимание и раздражение казалось верхом возможного триумфа и удовольствия… Он ещё секунду боролся с собой, со сковывающим страхом. А затем поднялся на ноги. — Разумеется.

***

Солнце всё так же тепло освещало разрушенную залу. Снаружи доносилось завывание ветра и чириканье птиц, но стены заглушали живые звуки — Арик отчётливо ощущал эту грань между свободным и оживлённым внешним миром и заброшенным, гнетущим замком. Они стояли в самом центре огромного бального круга, руки Яфета заботливо скользили по телу на свои места, к талии и ладони. Арик безучастно смотрел в окно, склонив голову: паника уступила место апатии, и что бы теперь с ним не делали, он бы продолжил так же равнодушно смотреть на соседние башни Школы Добра, видневшиеся за стёклами. Негромко заиграла ненавязчивая, потусторонняя мелодия. Он не видел источника звука и не мог даже примерно распознать, откуда конкретно он доносился: казалось, звук просто резко и равномерно заполонил собой всё пространство вокруг. Арик никогда не слышал этой мелодии, но тело среагировало так, будто именно под неё он всю жизнь репетировал вальс. Он почти не задумывался над тем, куда ставить ноги — те сами следовали туда, где им нужно было находиться, выписывая круги по залу. Ла-ла-ла, ла-ла-ла… Арик закрыл глаза. Наверное, когда всё это закончится, он вскроется первым попавшемся осколком кирпича. Ла-ла-ла, ла-ла-ла… Как красиво они, должно быть, выглядели со стороны. Бледный юноша, обрамлённый едва заметным белоснежным сиянием. Мрачный юноша с синими-синими синяками под глазами, одетый лишь в чёрно-красное. Свет ко мраку. Вечно юное Перо и его вечно юный директор, кружащие среди кроваво-красных роз, колючих шипов и чёрных перьев в заброшенном замке. Арик услышал, как Яфет тихо, хрипло рассмеялся. Звонко, будто кто-то застучал по металлу. Он открыл глаза, но так и не смог посмотреть в его сторону. — Школа должна снова начать работу. Нужно за неделю избавиться от разрушений и привести замки в исходный вид. — Как угодно. Оставшееся время они провели молча. Музыка ещё долго тянулась, переливалась и меняла темп, но всё же наконец остановилась, так плавно и неуловимо, будто рассеялась в воздухе. Яфет исчез вслед за ней — Арик не заметил, как это произошло. Ещё какое-то время он продолжать рассеянно кружить по залу в одиночестве, пока, споткнувшись, не свалился на пол. Несколько секунд он неподвижно лежал на холодных раскрошившихся камнях. А затем на него снова нахлынуло чувство стыда, отвращения и ненависти. Оно переполнило тело до края, вызывая дрожь в руках и кашель в горле, желание провести ножом посреди тела, чтобы вся эта смесь из чистой злобы вытекла наружу вместе с кровью, оставив за собой спокойствие. Он бездумно ударил кулаком по полу, и кожа на пальцах заныла от раздражения и слабой боли. Это ощущение буто привело его в чувство, он замер, а затем, уже полностью отдавая себя отчёт в своих действиях, начал с новыми силами колотить по камням и осколкам стекла. Кирпичные крошки липли к коже, отчего каждый новый удар становился всё неприятней и неприятней. На пол медленно, капля по капле потекла кровь. Это было избитое, возможно даже чересчур драматичное поведение, но ему надо было как-то излить эти болезненные чувства, хоть попытаться избавить себя от них, выразить дискомфорт физически, для какого-то невидимого наблюдателя. Ведь это всё было так глупо, этого было так легко избежать, а теперь выпутаться из случившегося стало невозможно, и от этого становилось невероятно тоскливо, мерзко, страшно. От последнего удара всё его тело как-то вздрогнуло, Арик растянулся на полу и задрожал. К тому времени солнце уже давно село за горизонт. Небо помрачнело: ни одной звезды, всё заполонили собой густые, тяжёлые облака. Доносился разъярённый вой ветра. И когда только это успело случиться? Арик хотел бы подумать что-то ещё об этом, но не успел. От усталости и тревоги мысли спутывались, терялись, быстро и неконтролируемо сменялись в голове. Его сознание расплылось, и вскоре он провалился в глубокий, беспокойный, болезненный сон.