Divine

Шарк! Шарк! Шарк! Шур-шур-шур… Урок проклятий и смертельных ловушек начался ещё минуты три назад, двери в кабинеты были крепко закрыты, однако сидевшие в заледеневшем классе никогдашники могли слышать приглушённый звук топота шагов и шелеста балахонов. С каждой секундой они становились всё отчётливей, всё ближе… Дверь резко распахнулась, и в кабинет влетело двое взъерошенных, запыхавшихся никогдашников. — Извините!.. За опоздание… — Голос девчонки в чёрной, разорванной у полов накидке моментально слетел с привычного крика на подавленное, невнятное бормотание. Вбежавший вслед за ней мальчишка интуитивно резко сгорбился, вжал голову в плечи и тоже что-то пробубнил под нос в своё оправдание. Почти половина класса медленно обернулась к несчастным. В ледяном кабинете царила гробовая тишина — только время от времени был слышен негромкий стук зубов ещё не привыкших к мрачному, холодному кабинету учеников. Глаза человек восемнадцати синхронно уставились на одноклассников: чьи-то были наполнены интересом, чьи-то ехидным злорадством, у немногих, хоть и с трудом, но можно было различить что-то похожее на сочувствие. Девчонка попыталась придать себе безразличный, надменный вид, но в её положении получилось скверно; мальчишка же даже не пытался — так и продолжил, ссутулившись, таращиться встревоженным взглядом то на класс, то на подругу по несчастью, то на учительский стол. Пару мгновений ничто не прерывало этой гнетущей тишины. Каждый присутствующий чувствовал — это лишь маленькое затишье перед бурей, предотвратить которую едва ли в их силах. Что ещё оставалось делать наиболее пунктуальным никогдашникам, кроме как беспомощно, с некоторым удовольствием и интересом (пусть и не без определённой жалости) рассматривать посеревшие лица одноклассников? Первым звуком стал аккуратный скрип пера. Стоявший у учительского стола человек едва ли обернулся в сторону двух опоздавших. Рядом с ним в воздухе висели список и тонкое, слегка растрепавшееся от времени перо: никто точно не видел, что конкретно оно записывало, но были все основания предполагать, что именно туда вносились ученики, по какой-то причине впавшие в немилость. Шелест пера на пару секунд прервался. Директор не отрывал глаз от висевшего в воздухе пергамента, снова ненадолго всё в классе замолчало. — Смотрю у Айвана, — негромко проговорил Директор, растягивая слова с каким-то особым, изощрённым удовольствием, — опоздание уже пятое. Недопустимое пренебрежение дисциплиной, даже для никогдашника. — Он повернулся в сторону сморщенного мальчишки, и его яркие, но холодные, почти стеклянные, фиолетовые глаза тускло вспыхнули. — Надеюсь, все помнят, что должно за этим последовать? Он сдержанно улыбнулся, и вдруг в коридоре распахнулась яркая металлическая дверь, ведущая вниз, во мрак. В подвалы. В Комнату Страха. — Не надо. — Тут же отозвался мальчишка высоким и жалобным голосом. — Не надо, пожалуйста, я только в последний раз, обещаю! Я!.. Но последние фразы расслышать никто не смог, как ни старался: неведомая сила потянула его вниз, на окутанные тьмой лестницы. Ещё пару секунд они слышали, как эхо вслед за ним выкрикивало: «обещаю-ю-ю!» и «я-я-я!», но вскоре и эти звуки рассеялись. Дверь захлопнулась. Спустя пару секунд никогдашники вздрогнули от донёсшегося из-под их парт крика боли. Стоявшая у дверного косяка девочка ссутулилась ещё сильней, но напрасно. — У Эллы… — с задержкой послышался холодный голос, — …опоздание, пока что, только второе. Продолжай в том же духе, разделишь судьбу своего дружка. В кабинете раздались нахальные, но всё-таки не очень громкие смешки. Тело Эллы расслабилось от облегчения: она нахмурилась, приняла своё привычное гордое выражение, повела плечами, и, ещё раз пробубнив извинения, забежала за свою парту. Директор свернул список взмахом руки и устало вздохнул, а затем окинул класс долгим, равнодушным взглядом, неприязненно поморщившись. Все, кто сидел за партами, чувствовали себя не по годам умелыми, способными, по-настоящему достойными, жестокими никогдашниками, но тем не менее они осознавали, кем были сейчас в его глазах — толпой изнеженных, неловких детишек, не знающих даже самых базовых правил и неспособных на самое простое. — Одно из главных качеств, которому должен здесь научиться никогдашник — отличать главное от ерунды, свою цель от второстепенных развлечений. Вы будущие злодеи, а не банда мародёров, пиратов или, ещё лучше, бесполезных разгильдяев. Он выпрямился и медленно прошёлся между рядами учеников. Никто не поднимал головы, все — и старательные отличники, и пока находящиеся в самых низах рейтинга ребята — вдруг заинтересовались узорами на ледяных партах и тетрадями со своими кривыми записями. Холодный воздух стал сильнее кусать кожу, забираться глубже в складки одежды. — Дисциплина — ключ к удачному концу, к вашему никогда больше. Отвлечётесь на мелочь, забудете о том, что для вас на самом деле важно… И победа выскользнет из рук. Ученики не смотрели в его сторону. «Главное, о чём ни в коем случае не должен забывать злодей — своя цель» — об этом они слышали постоянно, достаточно часто, чтобы идея отложилась у них в голове и заняла почётное место, наравне с пятью главными правилами поведения добра и зла. «Когда-то этому так не учили, — рассказывали им родители перед сном или поздно вечером за столом. — В эпоху Старшего Сториана никогдашники думали, что зло дарует вседозволенность. Мы забывали о главном, потакали мелким капризам и желаниям, а потому не могли победить Добро. Мы были жалкими и умирали ни за что». Хотя бы раз в жизни им рассказывали сказку. В качестве урока истории, предостережения, страшилки перед сном — кто пожелал бы такой судьбы своему ребёнку? Её не писал Сториан, но все её знали, она собралась, как народное творчество, передавалась по Лесам от человека к человеку. Сказка об одном из лучших злодеев своего времени. О никогдашнике, который смог уничтожить сильнейшего мага своего времени, который зашёл в своей истории так далеко, что получил невообразимые силу и власть. Который потерял голову от обретённой магии и, развлечения ради, погубил сотни людей и сжёг тысячи городов. Бессмысленная жестокость обрекла его на печальный конец: чем большую силу ты обретаешь, тем страшнее тебя наказывает Сказка. Волшебство стало цепью, что приковала его к тюремной камере, где ему предстояло провести вечность. Столько, сколько посчитает нужным Сториан. Они не поднимали глаз на Директора, по многим причинам. Все и так знали, что написано на его лице: оно всё так же бледно, его глаза всё так же безразлично оглядывают кабинет, не цепляясь ни за кого конкретного. На нём написана холодная жестокость, хотя, должно быть, если вглядеться внимательней, можно заметить, как она слегка искажается, и сквозь неё проступает что-то похожее на тоску и усталость. О нём ходили разные слухи, одно предположение безумнее и трагичнее другого. Никогдашники думали все об одном и не шевелились, чтобы, не дай Сториан, не дать повода догадаться о содержании этих мыслей. Школа Зла делала многое для воспитания дисциплины в своих учениках: жестокие наказания за прогулы и опоздания, за любое отклонения от правил, которых здесь было немало. Списки провинившихся, штрафы — всё, как предостережение, всё, чтобы заставить сфокусироваться на главной задаче. Директора это так волновало не просто так: та история была ему близка, как никому другому. Он был её главным героем.

***

Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась за ним. Как и вчера. Как и неделю назад. Как и в каждый чёртов день, который он провёл здесь, как долго он уже тут находится? А за ним каждый раз следовала тишина, прерываемая лишь негромкой, незамысловатой мелодией где-то в другой части комнаты: дальше, выше. Волшебный звук, тихий, божественный, Арик мог бы поклясться, что, если бы его можно было увидеть, он был бы чем-то светло-синим, почти белым, мерцающим. Он стоял, не шевелясь, ещё пару секунд, прежде чем наконец сделать шаг вперёд, в глубь комнаты. — Здравствуй, Директор. Арик замер на месте. Медленно, очень медленно обернулся на голос. В центре комнаты, высоко над столом висел он. Перо. Сториан. Он не смотрел на него: его глаза были прикрыты, он нежно улыбался, и каждый изгиб его тела, каждая черта излучала какое-то неведомое величие, превосходство надо всем в этой комнате, во всех Лесах. Тонкие-тонкие серебристо-синие лучики света окружали его когда-то смертную оболочку, как облако, как внешний слой его тела, как свадебная фата или полупрозрачная накидка на тело… Арик смотрел на него своими мёртвыми глазами, мечтая то ли прикоснуться к нему, то ли умереть. — Как прошёл твой день? Этот вопрос его парализовал, хотя и совершенно не удивил. Яфет Перо и без того знает обо всём, о каждой мелкой детали, о том, что было, что есть и даже иногда что будет, в его вопросах почти нет практического смысла. Почти. Не стоит медлить с ответом. — Неплохо, — хрипло ответил Арик, но так и не придумал, что ещё можно сказать. Повисла тревожная тишина, только потустороннее, нежное пение чего-то безликого, бестелесного отражалось эхом от каменных стен башни… Арик попытался уцепиться взглядом за что-нибудь в комнате, что могло бы дать ему подсказку, нужную мысль, но как назло — ничего. Резные деревянные и позолоченные полки со старыми книжными переплётами, листы бумаги: где-то новые белые, где-то — уже пожелтевшие и измявшиеся, лежащие на полу, в углах, небрежные капли чернил. За круглым, низким (и абсолютно бесполезным) столом — длинный диван багрово-красного цвета, заказанный когда-то в Жан-Жоли. И чёрные, чёрные лебединые перья. Он так до сих пор и не знал, чью погибшую душу оплакивали они: его или Яфе… — Что такое? — Арик вздрогнул и намертво замер: он и не заметил, как Сториан оказался буквально в паре сантиметров от него. Он по-прежнему висел в воздухе, его лицо было чуть выше головы Арика. Теперь он открыл глаза и глядел прямо на него с насмешливой заботой, глубоко ядовитой нежностью — и не заметишь, если не знаешь наверняка. — Неужели боишься? Слова звучали как-то не так: будто прорывались через реальность, выходили из другого мира с помехами и треском озона. А его глаза совсем и не изменились за все эти годы — всё такие же ледяные, голубые, такие же спокойно-холодные, как и многие-многие годы назад, всё, что осталось от прежнего Яфета, всё, что осталось от того времени, когда жизнь Арика ещё была подвластна ему, когда он ещё был свободен, когда череда сомнительных действий, сомнительных событий, сомнительных выборов ещё не привела в эту точку. Он смотрел в его глаза, и впервые за столько времени снова так ясно почувствовал вспышку мерзкой боли. Она мгновенно начала расползаться по телу, как плесень: казалось, он физически ощущал, где проходит граница между ещё здоровым телом и уже заражённым, и как эта граница смещается всё дальше и дальше, захватывая больше. Помнишь? Помнишь? Помнишь? Помнишь? Он свыкся с такой реальностью давно, но память реагировала на каждый триггер, на любое напоминание о прошлом, с завидной регулярностью снова и снова напоминала, что когда-то, вообще-то, всё было иначе. И могло быть иначе. Помнишь? Арик подавил желание скривиться от беспомощности и отчаянного желания (скорее… мечты?) вернуть всё назад. Когда они оба были глупыми мальчишками в Фоксвудской школе, когда ещё не случилось даже треклятой «Сказке о Софи и Агате»… Он скосил глаза, а затем совсем отвернулся. Он не мог продолжать этот зрительный контакт. — Не можешь смотреть мне в глаза?.. Это был уже даже не вопрос — насмешка, ему нравилось мучить его. Холодная ладонь вдруг мягко коснулась щеки Арика, а затем бескомпромиссно повернула на себя. Он рефлекторно поморщился, но, как только почувствовал это, мгновенно заново принял спокойный вид. И всё-таки посмотрел на него. Голубые глаза будто ударили его током: органы под кожей будто сморщились и сжались, и на пару секунд (ему показалось, они длились ненормально долго) он перестал дышать. Буквально на мгновение его глаза сощурились, но он продолжил смотреть на него. Это не может продолжаться вечно. Ему придётся его отпустить, нужно просто переждать неудобство. Так случалось из раза в раз: дискомфорт—принуждение—послушание. — Как мило. Он ещё какое-то время держал его лицо в своих руках, Арик чувствовал с каким искренним наслаждением, как завороженно он рассматривает его — забавно, подобные трюки он проворачивал сотни раз, и всё же они никак не могли ему надоесть. В шестнадцать лет Арик бы презрительно назвал его слабаком, в любой относительно хороший день сейчас это, может быть, слегка бы его успокоило. Но теперь он уже съехал на рельсы тревоги, теперь его снова охватила тупая паника, с каждой секундой становилось трудней сдерживать тяжёлое дыхание: что будет дальше, чего он хочет, нельзя ничего сделать, нельзя ничего сделать, нель Чужая ладонь ослабила хватку, и Сториан отстранился. Он переместился на своё прежнее место у самого потолка, так плавно и медленно, будто его относило туда потоком слабого ветра. — Не надо нервничать… Я бы не задержал тебя надолго, ты же знаешь, — усмехнулся он. Будто ты не держишь меня здесь уже… сколько лет? Но тот уже потерял интерес. Возможно. Возможно, это продолжение игры. Он снова прикрыл глаза, и на пару секунд снова стал абсолютно неподвижным. Но вот его ладони вдруг забродили по воздуху, будто он перебирал невидимые ниточки, и вдруг окутывавший его свет начал стекаться к кончикам его пальцев, сплетаться в причудливые узоры, образуя всё новые слои, наматываясь на самого себя, как на веретено… Пока наконец не превратился в тонкое перо и полупрозрачный лист бумаги. Арик, внимательно следивший за каждым его движением, не смог сдержать восторженного вздоха. Начало чьей-то сказки. Он нечасто видел процесс создания первых страниц, и всё никак не мог к нему привыкнуть. Бледная рука подхватила перо и тут же начала размеренно выписывать первые слова — чарующее, волшебное зрелище… Арик бы, может быть, и затаился где-нибудь в углу, чтобы посмотреть. Но в другой день. Не сегодня. Не сейчас. Он поспешно ринулся по старинным железным ступенькам, выше, в комнату, к спасительному одиночеству. Он шёл бесшумно, но так стремительно, будто боялся, что тот передумает и задержит его здесь снова, что ему опять придётся бессмысленно смотреть ему в глаза и чувствовать, как мучительная тревога разрывает его органы изнутри. Этого не случилось. Как только он оказался в тесной, старой спальной комнате, дверь спасительно захлопнулась за ним.