Maps

      — Я зафиксировал у вас повышенный уровень кортизола, — сообщает Найнс, когда Гэвин возвращается к их общему рабочему месту.       — А то я не знаю, — бросает он, протискиваясь мимо андроида. — Где мой грёбаный кофе?       На самом краю поля зрения бесшумно вплывает бумажный стаканчик, зажатый в огромной ладони Найнса. Синтетическая кожа на руке деактивирована до самого запястья. Гэвин вопросительно косится на напарника и забирает кофе. К его удивлению, кофе ничуть не остыл: стаканчик по-прежнему обжигает пальцы.       — Я знаю, что вы предпочитаете кофе значительно горячее, чем считается безопасным, — с сухой иронией замечает Найнс. — Как выяснилось, моим внутренним терморегуляторам можно найти не одно применение.       Гэвин отпивает кофе и закрывает глаза. Ровно на одну секунду он позволяет всему, что накопилось внутри, захлестнуть его с головой, а затем резко прочищает горло.       — Спасибо.       — Разумеется.       Гэвин снова поворачивается к Андерсону и Коннору. Те почти не сдвинулись с места, но теперь хотя бы делают вид, что работают.       — В какой он комнате? — резко спрашивает Гэвин.       Коннор сразу поднимает взгляд от терминала.       — В третьей.       Гэвин уже направляется туда, когда Коннор добавляет:       — Я должен вас предупредить, детектив. Мистера Камски осмотрели ещё на месте происшествия. Угрозы жизни нет, однако у него ушиб рёбер, перелом носа и обширная ссадина на коже головы. Ему дали таблетку напроксена и применили местный анестетик.       — Напроксен? Ему нельзя эту дрянь. Они там что, совсем ебанулись?..       — Спокойно, — вполголоса произносит Найнс.       Крепкая ладонь обхватывает Гэвина за локоть. Как ни странно, это помогает собраться.       — Я вас провожу.       — Да плевать, — цедит Гэвин, наконец высвобождая локоть, и широким шагом направляется к допросной.       До самой двери он держится. А у порога ноги вдруг разом тяжелеют, будто к каждому ботинку привязали по бетонному блоку.       — Блядь, — бормочет Гэвин, до боли царапая ногтями затылок.       И что вообще говорят отчуждённому единокровному брату-миллиардеру? Создателю андроида, невозмутимо стоящего у тебя под боком. Человеку, которого ненавидишь сильнее всех на свете?       «Привет, чувак. Помнишь, я говорил, что надеюсь однажды твои андроиды перережут тебе глотку во сне? Извини, погорячился. Не лучшая моя выходка».       — Рид… — начинает Найнс.       Гэвин торопливо впечатывает ладонь в сканер отпечатков, лишь бы оборвать его, лишь бы не слышать в голосе напарника этого мягкого, всепонимающего терпения.       Дверь отъезжает в сторону и через мгновение Гэвин остаётся один на один со сгорбившейся за столом фигурой. Впервые за четыре года Гэвин смотрит брату в глаза.       Его едва не выворачивает.       Вокруг глаз Камски такие синяки, каких Гэвин в жизни не видел: словно кто-то обмакнул в чернила два серебряных доллара и вдавил их в глазницы. Кровоподтёки расползаются во все стороны. Нос почти такой же тёмный, как кожа вокруг глаз, а у линии роста волос и в уголке рта проступает более светлые синеватые пятна.       Шея тоже вся в кровоподтёках. На бледной коже отпечатались пальцы — неестественно чёткие, будто нарисованные. И ещё рассечение поперёк переносицы. Господи, блядь, только не это.       Если у них останутся одинаковые шрамы, если, блядь, одинаковые...       Дверь за спиной бесшумно закрывается. Гэвин даже не замечает, как делает несколько шагов к брату. Теперь он стоит почти у самого стола — только руку протяни.       Найнс за ним не вошёл. Наверняка сейчас наблюдает за ними из комнаты наблюдения через одностороннее стекло и фиксирует каждое их микровыражение.       — Пр… — начинает Камски, но тут же заходится резким, хриплым кашлем. Рука машинально взлетает к воротнику, пальцы беспокойно мечутся у горла. Рядом стоит стакан воды. Морщась от боли, Камски дрожащей рукой подносит его ко рту и допивает последние глотки.       — Привет, братец, — наконец выговаривает он сорванным голосом.       Гэвин молча опускается на единственный свободный стул.       — Лайдж.       По лицу Камски пробегает судорога. Он резко выдыхает и отводит взгляд.       — Заявился спустя четыре часа — и даже не принёс ничего покрепче, — тихо произносит он, выдавливая из голоса подобие насмешки.       Губы Гэвина кривятся. Найнс — единственный, кто умеет доводить его не хуже Камски. Только с Найнсом они каким-то чудом перегрызлись и всё-таки притёрлись. А они с Камски потеряли друг друга где-то между одной ссорой и следующей.       — Я думал… — Гэвин осекается, ненавидя ничем не прикрытую тревогу в собственном голосе. — Я думал, ты завязал с этим дерьмом.       — Да брось. Не настолько же я безнадёжен. Я пошутил.       — Ага. Просто обхохочешься.       Камски снова смотрит ему в глаза.       — Разве нет? — шепчет он.       От прежней шутливости не остаётся и следа.       Гэвина бросает в жар.       — И что это, блядь, значит?       Вот так всё и начинается. Каждый грёбаный раз. Вот почему они блядь, разучились разговаривать друг с другом. Это всё равно что пытаться ощутить прикосновение пера сквозь толщу рубцовой ткани.       Но тут Камски ломает привычный сценарий.       — Я не хочу с тобой воевать, — говорит он, откидываясь на спинку стула. — Я устал.       И Гэвин принимает перемирие.       — Ладно. Расскажи, что случилось.       

—

      — Ваш виски, Элайджа, — произнесла Хлоя. придерживая изящной рукой хрустальный стакан со скотчем налитым ровно на два пальца.       Элайджа молча принял стакан и одним глотком опрокинул его в себя. Скотч обжёг горло и приятным теплом разлился в груди.       — Спасибо.       Хлоя забрала пустой стакан.       — Вам ещё что-нибудь нужно, прежде чем я перейду в режим стазиса?       Он сидел на краю кровати лицом к панорамному окну во всю стену, поставив босые ступни на выступавшем основании кровати. Было уже под час ночи, и от скотча по телу разлилась приятная сонная нега.       — Нет, — ответил он. — Спокойной ночи, Хлоя.       — Спокойной ночи, Элайджа.       За Хлоей почти бесшумно закрылась дверь спальни. Именно за это он так любил свой дом: редкостью здесь был звук, а не тишина.       Ещё несколько минут он наблюдал, как снежинки исчезают, едва коснувшись тёмной глади озера Сент-Клэр. Потом он откинулся на постель и забрался под тяжёлое одеяло. Стоило закрыть глаза — и почти сразу провалился в сон.       

—

      — И ты проснулся от первого выстрела? — спрашивает Гэвин.       Брат медленно качает головой. Его взгляд прикован к сжатым на столе кулакам.       — Глушители.

—

      Безмятежное небытие разорвала острая, раздирающая боль. Элайджа судорожно втянул воздух и машинально вскинул руки к голове, пытаясь оторвать то, что намертво вцепилось в волосы. Но он не успел ничего сделать: чужая рука рывком стащила его с постели. Ноги не нашли опоры.       Ещё один мощный рывок швырнул его на пол. Он почувствовал, как с корнем выдрали целый клок волос. От виска вниз по лицу растёкся огонь.       

—

      Гэвин не сводит с брата глаз. Камски отводит в сторону тёмную прядь, и свет наконец падает на то, что до сих пор скрывалось под волосами. На левом виске обнажается содранный до живого участок кожи шириной в два пальца, а ха ухом коркой запеклась кровь.

—

      Едва чужая рука выпустила его волосы, в рёбра тут же врезался ботинок. Элайджа глухо застонал от боли и страха. Удар оказался не таким болезненным, как он ожидал, зато разом вышиб воздух из лёгких. Вдохнуть снова ему не дали: обтянутая перчаткой ладонь намертво сомкнулась на его горле. Лёгкие опустели, и вдохнуть снова он уже не мог.       Вместе с удушьем подступила паника.       Он вцепился ногтями в перчатку, судорожно пытаясь оторвать чужую руку от горла.       — Не дёргайся! — рявкнул хриплый голос. Кулак тут же впечатался Элайдже прямо в нос.       Раздался отчётливый хруст. В глазах взорвался белый свет. Рука, которой он ещё мгновение назад пытался ослабить хватку нападавшего, обмякла и безвольно упала на пол. Следом на него обрушились новые удары.       Откуда-то издалека донёсся тонкий, надломленный от паники голос, звавший его по имени. Впервые с тех пор, как Элайджа оказался на полу, прижимавшая его тяжесть исчезла. Он жадно, с хрипом втянул воздух. Тот хлынул в лёгкие, но онемевшее тело по-прежнему не слушалось. Кровь жгла глаза и вязла во рту.       — Хло… — невнятно выговорил он.       Вместо ответа донеслись лишь глухие удары и звон разбиваемого стекла.       — Хлоя…       Собрав остатки сил, Элайджа перевернулся на бок. Нужно было сесть, но руки будто перестали ему принадлежать. Сквозь слёзы и кровь, застилавшие глаза, он едва различал на другом конце комнаты две сцепившиеся фигуры: Хлою и незнакомца. В руке Хлои что-то блеснуло, и прямо у него на глазах она со всей силы вонзила это мужчине в грудь.       А потом он выстрелил Хлое в голову.       Элайджа закричал.       

—

      Гэвин видит, каких усилий старшему брату стоит сохранить самообладание. На щеках Камски мелко подрагивают мышцы, глаза блестят от слёз, и только упрямство не даёт им пролиться. Видеть его таким почти противоестественно. Случаи, когда Камски срывался при Гэвине, разделены столькими годами, что теперь кажутся выдуманными. Гэвин знает: такое с братом бывает. Просто почти никогда не при нём.       Лишь один случай он помнит во всех подробностях. В тот день Гэвин приехал к Камски в Коулбридж, рассчитывая скоротать там несколько дней в безнадёжных попытках поспевать за его техническими разглагольствованиями. Но брат так и не встретил его на автобусной станции. Шестнадцатилетнему Гэвину пришлось самому пройти полмили до общежития, где он застал Камски в импровизированной лаборатории, в слезах, среди неудавшихся составов на основе тириума. Потом они почти не говорили об этом.       И теперь Гэвин снова понятия не имеет, что делать.       — Можем прерваться. Я… я вижу, что ты… расстроен.       Блеск. Сама деликатность.       Камски коротко кивает, по-прежнему глядя куда-то в сторону.       — Я рассказал тем, кто первым приехал, всё, что смог вспомнить о нападавших. Но было темно. Я почти ничего не видел.       — Один из них уже у нас в морге. Думаю, выяснить, с кем он был связан, труда не составит.       — Хорошо. Это хорошо.       — Ага. Э-э… Лайдж.       Камски наконец поднимает взгляд. Гэвин на мгновение задумывается, как сказать это помягче.       — Теперь твой дом — место преступления. Мы не можем тебя туда пустить, пока криминалисты не закончат работу.       Камски сглатывает и едва заметно морщится от боли.       — Что теперь будет с моими андроидами?       Раньше Гэвин ответил бы не задумываясь: всё пригодное разберут на запчасти, а остальное отправят прямиком на свалку. Теперь от этой мысли ему до жути не по себе. Взгляд невольно скользит к затемнённому смотровому стеклу. Он думает о Найнсе.       — Ну… Эти Хлои… у них были какие-нибудь последние пожелания... в случае смерти?       — Рэйчел и Беатрис.       — Чего?       — Хлоя была только одна. Двух других звали Рэйчел и Беатрис.       — А. Ну да… точно. Извини.       Он ведь не стал бы называть Найнса Коннором, хотя формально это и есть обозначение его модели.       — Тогда я постараюсь всё устроить.       Чтобы решиться на следующее, Гэвину приходится глубоко вдохнуть.       — А пока, думаю, тебе лучше поехать ко мне.       Судя по лицу Камски, такого он ожидал меньше всего.       — Забавно, — произносит он, и недавняя открытость мгновенно исчезает за непроницаемой маской.       Гэвин не позволяет усталому раздражению взять верх.       — Нет, я серьёзно. Куда ты ещё пойдёшь?       — Куда угодно. Куда захочу.       Гэвин коротко и зло смеётся, испытывая почти постыдное облегчение: они так быстро вернулись к привычной грызне.       — И ты вот так, с выдранным, блядь, клоком волос, завалишься в отель «MGM Grand», Илай?       Камски резко отводит взгляд.       — Иди ты нахрен.       — Ну да, конечно, пошёл я нахрен. Я предлагаю тебе душ, кровать и себя в придачу — мужика, который умеет обращаться со стволом. Кто-то хочет тебя прикончить. Ты правда считаешь, что одному в гостиничном номере будет безопаснее?       — Я умею обращаться с оружием, — возражает Элайджа, будто это что-то меняет.       Гэвин вспоминает один из рассказов Андерсона о том, как во время революции они с Коннором приехали к Камски. Тогда его брат поставил Хлою на колени и подбивал Коннора застрелить её в упор, словно на казни. Гэвин невольно думает, не эта ли Хлоя погибла, защищая Камски.       — Наслышан, — тихо отвечает Гэвин.       Брат снова смотрит ему в глаза, и оба всё понимают без слов. В их паузах скопилось слишком много невысказанного; каждая фраза тянет за собой миллион других. Стоит высказать хотя бы малую часть, и наружу вырвется всё остальное. Тогда их снова могут ждать четыре года молчания.       — Ладно, — наконец говорит Камски.       — Можешь подождать здесь или сходить умыться. Я пока оформлю твои показания и предупрежу капитана, что мы уезжаем.       Гэвин встаёт и смотрит, как брат мучительно медленно поднимается со стула. Ему приходит в голову помочь, но руку он так и не протягивает. Элайджа выходит за ним в коридор.       Найнс появляется не из комнаты наблюдения, как ожидал Гэвин, а спокойно выходит из-за угла со стороны общего зала. Сверхчувствительный слух наверняка подсказал ему, что разговор закончился. Подойдя ближе, андроид складывает руки за спиной.       — Мистер Камски. Полагаю, мы с вами ещё не встречались. Я напарник детектива Рида.       Камски всматривается в Найнса с явным изумлением, и Гэвин вновь вспоминает, сколько всего «Киберлайф» утаила даже от его брата. С первой версией Коннора Элайджа, возможно, и встречался, но этот прототип оставался засекреченным вплоть до Освобождения.       — RK900, — произносит Камски, прочитав маркировку на груди Найнса.       — Найнс, — вежливо уточняет андроид и протягивает руку.       Они обмениваются рукопожатием.       — Дай угадаю, — тянет Камски, тяжело привалившись к стене. — Крепче, лучше, быстрее, сильнее?       Отсылка проходит мимо Найнса.       — Можно сказать и так.       — Так, — говорит Гэвин, громко хлопая в ладони. — Я скоро вернусь. Только, пожалуйста, не собери тут Терминатора или ещё какую-нибудь хрень, пока меня не будет, Лайдж.       Камски примирительно поднимает руки и медленно ковыляет по коридору к мужскому туалету. Гэвин идёт в противоположную сторону, и Найнс тут же подстраивается под его шаг.       — Лайдж, — задумчиво повторяет Найнс. — Я полагал, вы с мистером Камски не состоите в отношениях, допускающих употребление уменьшительных имён.       — Просто скажи «прозвище», — беззлобно ворчит Гэвин. — И вообще, какая разница. «Элайджа» звучит по-мудацки. Я его так никогда не называл.       — Понятно.       По пути к кабинету Фаулера Гэвин демонстративно не замечает любопытных взглядов коллег. Найнс поднимается по лестнице следом.       — Капитан, — почти в один голос здороваются они.       — Рид, Найнс.       Фаулер даже не пытается скрыть довольную ухмылку.       — Надо сказать, Рид, я ожидал от тебя куда больше шума. Твой напарник был готов вмешаться в любую секунду.       — Мы… поговорили.       Фаулер кивает.       — Ну и хорошо. Что теперь от меня нужно?       — Вообще-то я хотел бы отпроситься до конца дня, сэр. Мне нужно разобраться, что делать с Камски. Как только я занесу в систему аудиозапись его показаний, других срочных дел у меня не останется.       — Вполне разумно. Думаю, твой напарник и сам сможет оформить показания, если хочешь уйти прямо сейчас.       Гэвин поворачивается к Найнсу, но спрашивать не приходится: тот уже кивает, принимая поручение.       — Безусловно, сэр.       — Точно? Я и сам быстро управлюсь.       — Мне потребуется ещё меньше времени. К тому же ваше дальнейшее присутствие лишь придаст нашим коллегам смелости, и вскоре они начнут, как, полагаю, принято выражаться, совать нос не в своё дело.       Всякий раз, когда Найнс впервые пускает в ход новую идиому, его губы складываются в странную, едва заметную полуулыбку, словно он прислушивается к её звучанию. Гэвин мог бы смотреть на это хоть весь день, но сейчас сам едва не засыпает стоя.       — С меня на сегодня хватит мелодрамы, — ворчит он, расправляя плечи. — Ладно. Спасибо, Найнс.       — Рад помочь. Однако советую вывести мистера Камски через один из выходов у лаборатории. Здесь полно полицейских, но сбиваться в толпу они умеют ничуть не хуже остальных.       — Я такое уже видел, — с добродушной усмешкой добавляет Фаулер. — Помнишь рождественскую вечеринку?       — Лучше бы не помнил. Хорошего дня, капитан.       — Отдыхай, Рид.