Maps

             (3:37) — Пропущенный вызов.       Мудак столетия.       (3:38) — Пропущенный вызов.       Мудак столетия.       Гэвин хмуро таращится в экран, щурясь от бьющего в глаза света. Без четверти семь — значит, весь отпущенный ему запас «ещё пяти минуточек» официально исчерпан. Если через пять минут он не вытащит задницу из постели, придётся собираться впопыхах, чтобы успеть в участок раньше лейтенанта Мудозвона и его смазливой жестянки. Давно миновали благословенные времена, когда Гэвин мог подъёбывать Андерсона за привычку заваливаться в участок к полудню, но теперь он скорее удавится, чем позволит этим двоим его обскакать.       И всё-таки два пропущенных звонка не дают покоя.       Один звонок ещё можно списать на перебор с виски и непослушные пальцы. Но два…       Свалив тревожное предчувствие на остатки сна, всё ещё цепляющиеся за сознание, Гэвин нажимает на повторный вызов и подносит телефон к уху. Гудки тянутся один за другим. Он уже собирается сбросить вызов, когда длинные гудки обрываются щелчком — и сердце на мгновение сбивается с ритма.       А затем раздаётся: «Привет. Это личный номер Элайджи Камски. Скорее всего, я сейчас в мастерской, поэтому оставьте сообщение — я перезвоню, как только смогу.»       Гэвин закатывает глаза, сглатывая непонятно откуда взявшийся ком в горле, и сбрасывает вызов, не дожидаясь сигнала автоответчика.       — Говнюк, — бормочет он и наконец заставляет себя выбраться из постели.       В восемь ноль пять Гэвин прикладывает пропуск на входе в общий зал, обеими руками вцепившись в стакан кофе, словно в спасательный круг. Найнс уже на месте. Сегодня на нём старая куртка «Киберлайф» — та самая, с белыми рукавами и высоким воротником, — и Гэвина на миг охватывает ностальгия по первым дням их совместной работы.       С революции Маркуса прошло почти два года, и за это время всё более-менее устаканилось. Поначалу всё упиралось в законодательство: право андроидов голосовать, владеть имуществом, вступать в брак — и дальше по списку. На какое-то время резко подскочила преступность. Нападения на почве ненависти, погромы, всякая мерзость.       Несколько месяцев после финального марша, когда Коннор освободил андроидов «Киберлайф», Гэвин старался не отсвечивать и не ввязываться в новые стычки с этим мелким засранцем и его невинными щенячьими глазами. С появлением Коннора Андерсон, напротив, будто стряхнул с себя многолетнюю спячку и снова взял отдел в руки. Фаулер, наверное, впервые за бог знает сколько времени наконец выспался.       А потом Фаулер — при любезном содействии «Киберлайф» — взял и поимел Гэвина по полной.       Ни тебе: «Рид, предупреждаем заранее», ни: «Мы знаем, что у тебя с андроидами непростая история». Просто: «Вот твой новый напарник. Дальше разбирайся сам».       Так Гэвин и познакомился с Найнсом.       — Доброе утро, детектив, — приветствует его тот самый андроид с едва заметной улыбкой.       Поначалу они, конечно, не ладили — мягко сказано. Но с тех пор как их поставили в пару, Гэвин не раз ловил себя на мысли: как он вообще раньше тянул эту адскую работу в одиночку?       Оставив сумку у стола, он внимательнее смотрит на RK900 и сразу замечает, что плечи у того напряжены сильнее обычного. Этого хватает, чтобы Гэвин насторожился.       — Утро доброе, — недоверчиво отзывается он. — Ты чего такой?       — Капитан хочет видеть вас у себя, — отвечает Найнс. — И предельно ясно дал понять, что меня не приглашали.       Так. Вот это уже нехорошо.       — Какого хрена?       Гэвин судорожно перебирает в памяти последние дни, пытаясь понять, за что мог бы схлопотать выговор, и лишь через секунду замечает стоящих неподалёку Коннора и Андерсона. Оба даже не пытаются делать вид, что не прислушиваются к их разговору.       — Вы что-нибудь об этом знаете? — рявкает он.       — Сдаётся мне, дело как-то связано со звёздным гостем нашего участка, — говорит Хэнк, и в его голосе на этот раз куда меньше привычного мудачества.       Впрочем, уж кто бы говорил.       — Какого хрена ты несёшь, старик?       Коннор — ниже, мягче чертами и куда менее угловатый, чем Найнс, — с любопытством склоняет голову набок.       — Полагаю, Хэнк говорит о том, что произошло сегодня утром в резиденции Элайджи Камски. Разве вы не знали?       В ушах поднимается гул, заглушая всё, что Найнс говорит дальше.       Резиденция Элайджи Камски.       Два пропущенных звонка.       Два.       Не проходит и пяти секунд, как Гэвин разворачивается и бросается вверх по лестнице к кабинету Фаулера. Капитан сидит за столом и, когда Гэвин влетает внутрь, не выказывает ни малейшего удивления. Несколько долгих мгновений он молчит, лишь смотрит на него так, что по спине пробегает ледяная дрожь.       — Капитан, — наконец выдавливает Гэвин и на автомате опускается в ближайшее свободное кресло. — Что происходит?       — Сначала ответь мне на один вопрос, — вместо ответа произносит Фаулер, подаётся вперёд и складывает перед собой пальцы домиком. — Ты ведь меня уважаешь, Рид?       Гэвин моргает, застигнутый врасплох. Он ждёт, когда Фаулер наконец перейдёт к сути, но сегодня у него с самого утра только и делают, что выбивают почву из-под ног.       — Да, сэр, — только и выдавливает он.       Фаулер продолжает:       — И раз уж ты меня уважаешь, то, конечно, держишь меня в курсе всего, что я должен знать, чтобы руководить этим участком. Верно?       Гэвин по-прежнему ни черта не понимает. С тех пор как Андерсон открыл свой поганый рот, он так и не может нормально вдохнуть, а Фаулер своими вопросами только сильнее ебёт ему мозги.       — Да, сэр.       Фаулер хмурится.       — Тогда объясни мне, детектив Рид, почему, когда избитый до полусмерти миллиардер заливает кровью мою допросную и заявляет, что не скажет ни слова, пока не приедет его брат, а я даже понятия не имею, кому звонить?       Смысл сказанного наконец пробивается сквозь гул в голове, он резко выдыхает и лишь тогда понимает, что всё это время не дышал.       Он жив.       Не лежит лицом вниз в своём сраном багровом бассейне. Не задыхается в багажнике какого-нибудь ублюдка только потому, что Гэвин не взял трубку.       — Он здесь?       Твою мать. Вот же придурок.       — До этого мы еще доберемся, — говорит Фаулер. — А сначала мне нужно решить, что делать с детективом, который намеренно утаил важные сведения при оформлении личного дела.       Адреналин, державший Гэвина в напряжении последние пять минут, словно разом испаряется. Теперь его бесит только то, что стаканчик кофе остался на рабочем столе.       — Не понимаю, с какого хрена брат по матери вообще должен фигурировать в моём личном деле, капитан.       Уж тем более — живой.       — Ещё как должен, если он один из самых богатых людей на планете! И если он, на минуточку, спроектировал двух лучших сотрудников моего участка!       Гэвин фыркает.       — Да бросьте. Он к ним едва руку приложил. После того как он предложил «Киберлайф» засунуть их маркетинговые планы сами знают куда, его вообще ни к чему не подпускают.       Этот мудак променял карьеру, сделавшую его богаче самого господа бога, на жизнь в стеклянной клетке на берегу озера Сент-Клэр с целой оравой андроидов. За последние несколько лет взгляды Гэвина перевернулись с ног на голову, но даже он понимает: нормальным такое не назовёшь.       Твою мать. Он не хочет об этом говорить. Не хочет, чтобы две половины его жизни, которые он столько лет держал порознь, вдруг столкнулись лбами.       Всё слишком, блядь, запутано.       — Если честно, капитан, — Гэвин растирает лицо ладонью, — когда вы меня вызвали, я был почти уверен, что вы сообщите о его смерти. Но раз уж он жив, я, пожалуй, вернусь к работе.       Он отодвигает стул и поднимается.       — Не так быстро, Рид. Я не стану делать вид, будто понимаю ваши отношения с… с Камски.       Сама мысль, похоже, до сих пор не укладывается у Фаулера в голове. Ну, добро пожаловать в клуб.       — Но он требует именно тебя. Уже почти четыре часа сидит в допросной и ни с кем другим разговаривать не хочет.       — Твою ж мать. Да он просто спектакль устроил, ясно? — выплёвывает Гэвин. — Он всегда так. Сначала будет ныть и выёбываться, потому что ему в жизни никто не говорил слова «нет». А когда это не сработает, начнёт швыряться деньгами, пока не добьётся своего. Оставьте его там. Пусть посидит. Ему будет полезно.       Он уже почти доходит до двери, когда Фаулер негромко произносит ему вслед:       — Его избили, Гэвин. Лицо превратили в месиво. Волосы выдрали клочьями.       Когда Гэвин оборачивается, злости на лице Фаулера почти не осталось. Взгляд капитана стал каким-то рассеянным. Несколькими быстрыми касаниями Фаулер выводит сенсорную панель из спящего режима, открывает одну папку за другой — и по поверхности стола веером разворачиваются фотографии.       Гэвин на секунду медлит, прежде чем протянуть руку и провести пальцем по экрану.       На первом — дом Камски, снятый снаружи. Всё та же неприступная крепость одиночества, какой он её помнит. Элайджа умел очаровать публику — короткими набегами, не дольше. А потом ему неизменно требовалось исчезнуть, спрятаться в тишине и прийти в себя.       И память тут же бьёт под дых: приоткрытая дверь, они оба на несколько десятилетий моложе, Элайджа склонился над какой-то очередной конструкцией, с чем-то сосредоточенно возится, а наушники с шумоподавлением наглухо отрезают его от всего мира.       Гэвин перелистывает дальше.       Теперь на экране холл — тот самый, который он всегда, блядь, ненавидел. Статуи, деревья, огромный портрет самого Камски — одна сплошная претенциозность. Хотя гостиная, пожалуй, умудряется быть ещё хуже.       Теперь одна из статуй, обычно стоявшая в углу, лежит на тёмной плитке, расколотая вдребезги. Портрет Камски изуродован: прямо поверх холста — не голографическая метка, а грубо намалёванное красной краской анатомическое сердце. У двери навзничь лежит андроид модели «Хлоя», будто её просто опрокинули назад.       Во лбу чернеет пулевое отверстие.       — Господи, — бормочет Гэвин и листает дальше.       Комната с бассейном выглядит почти сюрреалистично. В воде лицом вниз лежит ещё одна Хлоя, пугающе похожая на призрачного Камски из недавнего кошмара Гэвина. Синий тириум сочится из многочисленных пулевых ран и расплывается в багровой воде, отчего вся картина кажется ещё более неестественной.       Всё остальное почти не тронуто.       Словно убийца просто позвонил в дверь, застрелил открывшую ему Хлою, а потом неспешно прошёлся по дому, убивая всех кто попадался ему на пути.       На последнем снимке — спальня брата. Красного и белого здесь столько же, сколько во всём остальном доме. Гэвин не совсем понимает, когда именно Камски успел сменить футболки с принтами и киноафиши на нынешнюю эстетику злодея из бондианы. Наверное, с первым миллионом.       В беспощадном свете вспышки всё выглядит болезненно-неестественным, словно декорации к какому-то низкосортному фильму. У кровати лежит третья — и последняя — Хлоя. Ей досталось куда сильнее, чем остальным. Синее платье разорвано и заляпано тириумом, кисти и плечи испачканы человеческой кровью. Лицо почти чистое — если не считать синеватой жидкости, вытекшей из пулевого отверстия там, где раньше был левый глаз. В нескольких шагах лежит ещё одно тело, изувеченное до неузнаваемости с торчащим из груди огромным кухонным ножом.       Всё вокруг забрызгано кровью и тириумом.       — Вот там они до него и добрались, — тихо говорит Фаулер. — Думаем, эта Хлоя пыталась его защитить. Судя по следам, нападавших было несколько, но после того, как она всадила нож в одного из них, остальные, скорее всего, сбежали. Сейчас проверяем его ДНК по базе.       — Я с ним уже четыре года толком не разговаривал.       Слова слетают с языка сами.       Последний раз они говорили на тридцать четвёртом дне рождения Камски — безумной оргии расточительства, которая закончилась тем, что Элайджа отпустил какую-то язвительную, намеренно бьющую по больному реплику о заурядной жизни Гэвина, а тот в ответ швырнул в стену бокал для мартини, и с немалым удовольствием послушал, как заверещали собравшиеся сливки общества.       Они говорили друг другу вещи и похуже. Но почему-то именно тот разговор оказался последним.       — Что ж, самое время это исправить, — говорит Фаулер.       Гэвин медленно вдыхает.       — Ага.