Герметичность

Полтора года назад он прошёл под воротами из чёрного камня, на которых висел щит с ящерицей о пяти лапках. Саламандра. Ещё одно слово из языка, который ему пришлось учить в спешке, по ночам. Дома таких ящериц не водилось, и сказок о них не знали. — Теперь ты один из нас, — сказала женщина в кабинете из морёного дуба. Его затошнило. Он смолчал. Одним из них он не был; однако Дом оставался лучше, чем дом. Стоило смириться, хотя бы для виду. Его новое имя было начерчено на камешке, который ему дали вместе с Катехизисом Саламандры. Он не возражал — не всё ли равно, как зваться? По имени, данному матерью, он не тосковал. Впрочем, новое оказалось даже слегка созвучно. "Тау". Легко запомнить, и легко писать: одна черта вдоль, другая поперёк. — Прочти Катехизис, — велела женщина. Стол был так гладко отполирован, что казалось, на Тау глядят четыре вишнёво-чёрных глаза с двух одинаково красивых и равнодушных лиц. Женщину звали Самех. Её кожа была тёмной до синевы — о подобном он раньше только слышал, но не видел. Серебристые следы, оставленные Пламенем, на ней почти светились. — Это как присяга? — спросил он. Самех слегка удивилась: — Не совсем. Здесь основы правил Дома. Вопросы и ответы о месте, где ты будешь жить. Тебе не знакомо слово "катехизис"? — Нет. — Ах да, разумеется. В Стальной Хоре религии под запретом, а оно изначально церковное. Тебе негде было его услышать. Читай, и не стесняйся спрашивать, если что-то не поймёшь. Он впился глазами в строчки. “Кого впускает Дом Огней? — Всех, кто несёт в себе Пламя и готов следовать порядкам Дома.” “Каково Пламя? — Пламя надмирно, ведь законы миров подчиняются ему, а не оно — законам. Пламя не милосердно и не жестоко, ведь старше и милосердия, и жестокости. Однако мы — люди, и должны поступать так, как должно людям. “Кому принадлежит Пламя? — Тому, в ком живёт, ведь нельзя силой отнять Пламя у человека, не убив человека. Однако всё, что сотворено Пламенем в Доме, принадлежит Дому…” — Прошу прощения. Не могли бы вы пояснить? Он прочёл вслух последнюю строчку. Самех кивнула. — Это правило старое, как сам Дом. Когда выучишься, сможешь владеть всем, что создаёшь. Но пока — нет. — Почему? Самех улыбнулась. Пепельные отметины вокруг её глаз пересеклись морщинками. Если Тау научится высвобождать Пламя, оно оставит следы и на нём, но на светлой коже не будут так заметны. Он мимолётно пожалел о собственной бледности. — Думаю, лучше показать, чем объяснять. Взгляни-ка сюда. Она достала из стола стеклянный шар размером с кулак. Внутри лежала горстка пепла. Самех встряхнула шар, и пепел закружился тлеющими хлопьями. Из них соткался бык. Глаза его были алыми, как капельки крови, меньше булавочных головок — но Тау ощутил на себе его взгляд. Испытующий, недобрый. Бык, наклонив голову, вдарил рогами по стеклянной стенке, и шарик едва не скатился с ладони Самех. Тау невольно вздрогнул. — Это сделала Подмастерье Феху, — сказала Самех. — На третьем году вы вплотную начинаете учиться самозащите. Для этого на вас нужно нападать — разумеется, не всерьёз, и разумеется, внутри особой комнаты, которая на это рассчитана. Но Феху в какой-то момент испугалась по-настоящему... и сотворила это. Самех прокатила шар между ладонями — раз, другой. Бык заметался, спотыкаясь, и вновь рассыпался пеплом. Тау заметил, что шар не идеально прозрачный: по нему меридианами тянулись линии из втравленных в стекло чёрточек. — Бык попытался вырваться из комнаты. Едва не поджёг Дом — у Феху, видишь ли, есть особенность: её Пламя близко к обычному земному огню... Когда-нибудь Феху усмирит этого быка. Но пока он здесь, на моём попечении. Готовность создать не равна готовности владеть. — Почему запрет для всех? Не все таковы, как та Подмастерье. — Может, и не все, — легко согласилась Самех, убирая шар в стол. — Есть и безобидные творения, и Подмастерья, готовые нести за них ответственность... Но перед правилами вы должны быть равны. — Зачем? Она усмехнулась. — Ты спрашиваешь меня, зачем нужно равенство? Что ж, это большой философский вопрос. Им начали задаваться ещё в античности. — Я не спрашиваю "зачем оно нужно". Я говорю о лицемерии подхода. Люди не рождаются одинаковыми: одни способны на что-то, другие нет. Какой смысл равнять всех под... под... Не найдя нужное слово, Тау умолк. Он слышал, как его язык начинает от волнения калечить слова, слепляя их вместе, смазывая звуки. Зачем он об этом заговорил? Решил же выглядеть смирным, притворяться, что со всем согласен. Ты снова навлечёшь на себя неприятности. Остановись. — "Стричь под одну гребёнку", — подсказала Самех. — Что ж, такое мнение тоже существует. Но Дом вырос на принципах равенства, и не мне и не тебе их отменять. Ты хочешь спросить что-то ещё? Он не хотел. Дом оказался велик — чересчур велик для трёх сотен учеников. Простор ощущался расточительством. Роскошью, почти беззаконной. Взять хотя бы то, что каждому полагалась крошечная, но отдельная спальня! Гулкие лестницы и переходы часто оказывались пустыми. Дом рос прямо из скалы, и вглубь её уходили залы и коридоры, которые ни разу за столетия не видели солнца… но так глубоко Подмастерьев не пускали. Из хорошего: здесь никто не следил за тем, где и когда он ест. Поняв это, Тау перестал появляться в обеденном зале. Разложив свёрток на подоконнике, он ел руками мясо, хлеб и поплывший в тепле сыр с кухни. Одиночество делало всё слаще. Не будь в Доме людей вовсе, Тау мог бы его и полюбить. Впрочем, это было бы слишком прекрасно для правды. Правда, с которой пришлось смириться: самым ценным — и самый людным — местом в Доме оказалась библиотека. И книги, которые по-настоящему заслуживали внимания, из неё выносить запрещалось. "Без обид, — пояснил библиотекарь, — но этому дневнику двести лет. Если каждый возьмёт его в кровать и накрошит в него печенья..." Можно подумать, Тау поступил бы так с книгой. Ради книг он терпел толпу. Первое время его прошибало до мурашек, когда он видел напечатанным слово "Пламя" — чёрным по белому. Будто оно ничем не отличалось от других слов! Дома такого представить было нельзя; дома не знали слова "Саламандра" — зато знали "умалишённый", "подверженный суевериям", "распространяющий вредоносную ложь"... Похожее чувство он испытал, когда в сборнике фольклора увидел миф о Руте — любовнике Солнца, который после смерти стал огненным цветком. Тау знал этот миф. Точнее, думал, что знает. Мультфильм по нему он засмотрел в детстве до дыр на кассете. Но там Рута был младшим братом Солнца, не — не — это правда напечатано? В книге, которую ему запросто выдали в учебной библиотеке? Тау захлопнул её, ощущая, как плывёт реальность: сквозь шум крови в ушах пробивалась чужая болтовня, и никому не было дела до того, что он только что прочёл. Впрочем, отвлекаться не стоило. По-настоящему важно было лишь Пламя. Вечера в библиотеке давали больше, чем утра с Мастерами: пока Мастера заставляли топтаться в песочнице, книги говорили о настоящем Делании. Он искал, сопоставлял, выписывал — и чем дальше, тем сильнее становились мурашки. Притчи о людях, которые становились звёздами — и о звёздах, которые становились людьми. Эссе о связи Пламени с кровотоком в человеческом теле. Сказки, которые никогда не предназначались для детей. Когда-то над Тау смеялись за то, что слишком серьёзно относится к сказкам; теперь он знал, что по наитию чуял нехоженую тропу, которая вела глубже. Понимал ли он, куда именно идёт? Вряд ли. Всё сложилось воедино почти случайно — в ночь, когда Тау создал мир.

***

Он мало запомнил о той ночи. В основном то, как каменный пол холодил ноги сквозь две пары носков. Кончался февраль, и, хотя зима в Доме мало походила на настоящую, — в саду цвели гранаты и апельсины, — тёмный зал был зябок. Обуваться он тогда не стал: хотел выбраться из спальни бесшумно. У кое-кого из соседей был чуткий сон. И слух. (Причём чуткий именно на шаги Тау: этот кое-кто засекал его ночью трижды. Единственное, что Тау мог сказать хорошего о Райдо — Райдо не стучал коменданту.) С собой он взял банку, наполненную искрами дикого Пламени, — здесь их ловили, как светлячков, — и, когда он вынул её из-под пижамы, неяркий свет лёг на каменные плиты, как золотая пыль. Тау не пришёл создавать великое. Просто собирался поработать в тишине. Без надзора Мастеров, без любопытных взглядов Подмастерий. Днём он терпел людей; здесь и сейчас мог быть самим собой. Только он, Пламя — и найденные в книгах подсказки. Ему не терпелось их опробовать. Следующее, что он помнил — резкий запах. Кто-то прижимал к его носу ватку с нашатырём. Он замычал и мотнул головой. — Пришёл в себя, — сказала Сестра Шин. — Брыкается. Над ним белел потолок больничного крыла, покрытый вязью из символов врачевания. Тау лежал на кушетке. Что случилось? Что он сделал? На краю сознания, — словно пятнышко, которое плавает перед глазами, но на которое никак не взглянуть прямо, — маячило странное чувство. Он повстречал что-то ценное. Что-то хрупкое и переливающееся, как мыльный пузырь. Что-то... его, только его. Но где оно? — Голова не кружится? — Нет, — соврал он. — Сколько пальцев видишь? — Один, — ответил Тау с отвращением: руки Сестры Шин пахли нашатырём. — Что случилось? — Это я и собираюсь выяснить у тебя, — сказала Самех. Она сидела напротив, скрестив руки на груди — собранная, будто её не подняли среди ночи. Тау запомнил, как поблескивало в жёстком свете ламп кольцо-печатка с чёрной саламандрой. То ли Самех попросту спала в регалиях Старшего Мастера, то ли не забыла надеть их даже сейчас. — Я не помню. — Здесь врать почти не пришлось. — Неудивительно. Тебе ничего не угрожает, но я должна знать, кто ещё был с тобой. — Никого. — Твои пробелы в памяти не так велики, Тау, ты должен помнить, с кем пришёл в зал. — Это не пробел. Я точно знаю, что был один. — Тау, — мягко, но настойчиво сказала Самех, — тебе незачем их выгораживать, их не казнят и в тюрьму не посадят. Хотя, разумеется, у меня вопросы. Прежде всего — к тому, что они сбежали и бросили тебя в таком состоянии. Я в любом случае узнаю... но будет проще, если ты скажешь. — Я был один. — Это невозможно. — Значит, я вру. Ищите среди моих друзей. Я душа компании, как вам известно. — Терпение Тау иссякало, у него болела голова, и под ложечкой сосало от странного... беспокойства? Разлуки? Повисла тишина. В ветвях гранатового дерева за окном свистнул дрозд — знак, что близко рассвет. — Тау, давай говорить честно. То, что появилось на свет в результате ваших экзерсисов, в одиночку не делается. Это всегда плод работы многих. То, что вы смогли, будучи Подмастерьями, само по себе... — Что это? — перебил Тау. — И где оно? Мыльный пузырь, раздувающийся на глазах. Зыбкие стенки, переливы цвета. Всё больше и больше, шире и шире, но колечка нет, колечко — сам Тау... У Самех сделалось странное лицо. И Тау как-то сразу всё понял. Сердце ухнуло вниз. Нет, он не встретился с этим; он это породил. — Где? — повторил он. — Под надзором. — Что это значит? — Что оно не повредит Дому и не повредится само. Ты сильно рисковал, Тау — не только собой, но и всеми нами. — Иными словами, — сказал он медленно, — вы спрятали его в стеклянный шар и убрали к себе в стол? — Это тебе знать ни к чему. — Оно моё. Вы его не создавали, вас там даже близко не было. Вы не смеете... — Тау. Он больно укусил себя за губу. Молчи. Молчи, или тебе же будет хуже. — Ты взвинчен и вымотан, — сказала Самех. — Эмоции объяснимы, но "объяснимы" не значит "уместны". Нам всем надо отдохнуть. — Я хочу его увидеть. Едва слова слетели с языка, ему стало противно. Будто он мать, просящая о встрече с дитятей! — Мне жаль, но этого не случится. — Значит, пока я не закончу учёбу, это будете решать вы? — Тау, — нет, ему определённо не нравилось, как его имя звучит в устах Самех, — здесь особый случай. Владеть такими вещами единолично не может никто. Ни во время учёбы, ни после. — Вы хотите сказать... — Ты понял меня. У миров хозяина быть не может. Он закрыл глаза. Лицемерие равенства, вот оно. Когда Дому надо, правила Едины Для Всех. Когда надо — в дело вступают Особые Случаи. Сестра Шин неловко всунула ему в руки чашку с горьким травяным чаем. Тау с трудом заставил себя взять её, а не выронить на пол. Что оставалось делать? Бунтовать? Он был не в том положении. Самех могла указать ему на дверь, и тогда... Нет. Обратно он не вернётся. Вместо бунта он вновь засел в библиотеке. Раньше им двигали любопытство и голод; теперь к ним добавился тихий, как горелка под котлом, гнев. Решение ещё не было принято… но оно зрело. Кое-в-чём Самех не солгала: миры и правда не создавались в одиночку. В Доме имена тех, кто работал над комнатами, писались на дверных табличках — и там редко было меньше дюжины знаков. Когда Тау узнал, что ему предстоит практика в комнате «τ ᚷ ᛁ», это показалось пощёчиной. Вот как она распорядилась тем, что попало ей в руки. Будто издеваясь, Самех вписала его имя первым — мол, смотри, я соблюдаю порядок даже здесь. Дальше шли Гебо, которая перекроила мир на свой вкус, и Иса, который его заморозил. Три символа. Всего три. Никто из Подмастерий не задумался, почему табличка так коротка. Здесь это не было в почёте — задумываться. Решение зрело. Он начал прогуливать занятия. Сидел часами в библиотеке — порой даже не читая, просто отгородившись ото всех книгой и наблюдая, как крадётся по стене лоза. Однажды к его столу шумно придвинули стул, и Тау вздрогнул с непривычки. — Привет. Ты как вообще? Тау опустил книгу — тяжёлый, обтянутый телячьей кожей том, который выбрал из-за размера. Ну конечно. Райдо. Тот, кому до всех есть дело. Если убрать одного его, в Доме сразу стало бы легче дышать. Тау всё время хотелось отодвинуть его, выключить звук, приглушить яркость. Даже бусины в его косах, — салатовый, бирюзовый, алый, — обжигали глаза. Такие волосы дома не простили бы и девушке. — Читаю. — Что читаешь? — На обложке должно быть написано. Не видно? Райдо вдруг усмехнулся. — Мне-то видно, а вот ты, не глядя на обложку, скажешь? Самые невыносимые из людей — те, кто отказывается понимать, что им не рады. Тау представил, как с Райдо большими железными ножницами срезают эти косы, как смоляные пряди тускнеют и рассыпаются в пыль вместе с цветными побрякушками... Должно было стать легче. Не стало. — Ты что-то хотел? — Да вот узнать, что с тобой, — Райдо пожал плечами. — Больным ты не числишься... Мастера недовольны. Не хочу лезть не в своё дело, но если проблемы — ты можешь мне о них сказать. Нет, подумал Тау. Не могу и не хочу. Вслух он не сказал ничего. Даже самым бесцеремонным людям становится неловко, когда в ответ просто молчат. Побарабанив пальцами по столу, Райдо встал. — Как знаешь. Но сбегать — так себе выход. Всё равно от проблем не сбежишь, только больше накопишь. Он ушёл, и Тау смог перевести дух. «Не сбежишь»? Точно? Котёл, доведённый до кипения, наконец задребезжал крышкой. Решение было. Спустя две недели, войдя в свой искалеченный, омертвевший мир, Тау добрался до стенки. Сквозь черноту в доме, нарисованном на картоне гуашью, просвечивали руны «иса» — тот самый частокол из чёрточек. Они были втравлены в ткань мира крепко, но Тау оставался его настоящим хозяином. Руна поддалась. Исправить её оказалось легко — всего одной чертой поперёк. Этой бреши хватило. Он собирался больше никогда не увидеть ни Дом, ни Самех, ни Райдо.

***

“Что ты тут делаешь?” Безликие статуи повернулись к Райдо все, как одна. Глаз у них не было, но он кожей ощущал: смотрят. Так смотрят зрители из тёмного амфитеатра — молча, не отводя взгляда. — Тау, это ты? “Я же вас вытряхнул”. В голосе Тау звенело раздражение. Значит, правда. Райдо осел на холодный мох. Мох мигом вскипел ледяной водой, как неотжатая губка, но мысль о промокших штанах была далёкой, маловажной. Тау. Тау их вытряхнул. Турисаз была права с самого начала, просто Райдо не хотел верить. “Кто ещё здесь?” — Только я. Остальные ушли. “Ты почему не ушёл?” — А что, надо было тебя бросить? — огрызнулся Райдо в тон ему. Таким злым он Тау ещё не слышал. “Значит, ты даже глупее остальных.” Вода в пруду всколыхнулась, облизав прибрежные камни. Словно кто-то качнул полную до краёв серебряную чашку. Что-то менялось в глубине, прямо сейчас, пока они говорили. Райдо вгляделся — и недоверчиво цокнул языком. Дверь. Она лежала на дне, будто всегда там и была. Отсветы плясали на массивной бронзовой ручке в форме подсолнуха. Ничего необычного, дверь и дверь. Только под водой. Со стороны можно было решить, что её выбросили после ремонта в доме, унаследованном от прабабки. Но Пламя чуяло иное. Вот оно, тонкое место. Минуту назад не было — а теперь есть. “Уходи, — сказал Тау. — Сейчас.” — Откуда ты это делаешь? “Даже не знаю, как тебе и сказать." — Тау, мне не до шуток. Где ты? "Совсем никаких идей? По-моему, это не высшая математика." Да чтоб тебя. Райдо задрал голову. Огнистые водовороты закручивались в небе, исходя мерцающей пеной. “Вижу источник Пламени”, сказал он Самех — но не додумал мысль до конца, не решился… — Охренеть. Быть не может. О-хре-неть… “Удивлён?” Это слово было слишком маленьким, слишком блеклым. Райдо отыскал глазами маяк. Вершина его казалась отсюда ослепительно яркой точкой. Источник! То, откуда всё взялось! Вены огненных рек питают этот мир — и сходятся в сердце... Неужели в человеке умещается столько Пламени? — Тау, — выдохнул он, — ты же так долго не сможешь. Выгоришь к чертям… “Тебе пора.” Под озябшей задницей толкнулся камень. Не ожидав этого, Райдо невольно соскользнул по сырому мху вниз и почти коснулся воды носками кроссовок. Дверь ждала на дне. Не так уж глубоко. Нырни поглубже, дотянись до ручки в форме подсолнуха — и глаза омоет янтарным сиянием Дома... — Тау, ты себя здесь угробишь. Спускайся со своего маяка, идём вместе! “Ты непонятлив. Я сказал: вон.” Захрустела кора. Тихий, почти бумажный треск — словно вокруг пировали тысячи древоточцев. Люди-деревья пришли в движение. Надрывая собственную серовато-пергаментную кожу, они потянули к Райдо руки, и он похолодел... ...а потом вгляделся и рассмеялся. — Серьёзно? Как же медленно они шевелились! Пригнувшись, он легко проскочил под ветвями какого-то древесного атланта. Тот попытался ухватить его, но задел лишь подол завязанной на поясе куртки. Чем бы они ни были, они явно не задумывались Тау как охрана. Да и от кого тут что охранять? Тау-то думал, что остался один. — Или уйдём вдвоём, — сказал Райдо, — или никак! "Безмозглый, — выдохнула звенящая от напряжения пустота. — Придурок. Баран!" Вода помутнела, словно в неё подлили молока. Дверь начала расплываться. Ну конечно, её же трудно держать. Одна из самых тонких работ, какие бывают с пространством — точнее, с двумя пространствами, которые вдруг стали сообщающимися сосудами... Задача для Мастеров. Какой бы прорвой Пламени Тау ни владел, он оставался недоучкой. — Для демиурга на вершине мира ты как-то неизящно выражаешься, — поддразнил Райдо, уворачиваясь от людей-деревьев. Те шевелились всё медленнее, пока не застыли совсем. Дверь в озере исчезла, оставив лишь каменистое дно. Тау её не удержал. “Я тебя так или иначе вышвырну. По-хорошему... или по-плохому.” — Ну-ну, — легко отозвался Райдо. — Посмотрим. Мысль о том, не был ли это последний шанс спастись, он отогнал.

***

Больше всего на свете Райдо любил дорогу. Нет, были, конечно, и другие хорошие вещи в этой жизни. Пицца с сырным бортиком. Пятничные вечера, когда можно до ночи смотреть сериалы, и уютный полумрак комнаты окрашивается то алым, как выстрелы бластеров, то голубым, как пески Мятежных Лун. Запах рельсов в раскалённый полдень. Марсоходы. Да много чего. Но все эти вещи имели смысл лишь потому, что в них, явно или неявно, отражалась дорога. (Кроме пиццы, возможно. Пицца — вещь самоценная.) Райдо было восемь, когда он заблудился в национальном парке. Вышло само. Родители отвлеклись, разнимая сестёр, а Райдо — которого тогда ещё никто не звал Райдо — хотел поближе разглядеть белку. Белка была по-зимнему серая, но с ярко-рыжим весенним хвостом. Ни один человек восьми лет от роду не устоял бы. Хвост мелькал в зарослях черники, вспыхивал огнём на белесом ягеле, и Райдо рванул за ним, забыв обо всём. Так он рассказывал. О чём он промолчал — белка в какой-то момент взметнулась по стволу и скрылась в кроне, а он всё бежал. Куда? Зачем? Он не мог бы объяснить. Прозвучало бы так, словно он хотел потеряться... но он не хотел, даже мысли такой не было. Он хотел идти вперёд. Стоял апрель. Днём всё цвело, как в раю; ночью землю прихватывало инеем. Райдо провёл под небом две ночи. Потом ему объяснили, что третью он бы не пережил. Он был обезвожен, у него путалось сознание, температура тела упала до тридцати пяти. Но это потом. А тогда он брёл под огромным, невозможно белым небом, и горы обнимали его со всех сторон. Бело-розовыми колокольчиками цвела толокнянка. Жужжали шмели. Он тоже пытался совать в колокольчики язык, чтобы достать нектар, но нектара почему-то не было. Страха тоже не было. Совсем. В свои восемь он считал себя взрослым. Но среди этих диких, молчаливых вещей оказался мал — и впервые в жизни совсем никому не нужен. Эта нечеловеческая свобода что-то сделала с ним. Выдавила сперва страх, затем мысли, а потом и память. Он шёл, и шёл, и шёл, и, когда в белизне застрекотал вертолёт — даже не понял, что ищут его. В тот момент у него не было ни имени, ни дома. (Потом мама, плача, благословляла его ядовито-лаймовую куртку, которую папа считал «ярковатой для пацана». Именно её заметили сверху.) Его укутали в одеяло, напоили тёплым несолёным бульоном, а потом везли по небу в шумной кабине. Именно в вертолёте он начал приходить в себя и заревел. Весь остаток триместра в школе он пересказывал эту историю — одноклассникам, учителям, психологам — пока она не стала гладкой, как галька. Да, было страшно. Да, ночевал на сухом мху. Нет, медведя не видел. Он никому не рассказывал о дороге, толкавшей вперёд. О том, что ему снится то самое небо — котёл, полный света — и правда в том, что это не плохие сны. Райдо встретился с чем-то, что было больше его, но сродни ему. Оно едва его не убило. Он по нему тосковал. Кто ляпнет такое вслух? Для мамы те три дня стали самыми страшными в жизни. Она не упрекала его в том, что он заблудился, — ни разу, ни словом, — но порой ему мерещилась в маминых глазах тень непроизнесённого: "Какой дьявол понёс тебя туда?" Какой дьявол его вечно куда-то несёт? Нынешний Райдо знал этого дьявола в лицо. Самех была первой, кому он рассказал всё как есть. "Ты познакомился тогда со своим Пламенем, — сказала она буднично. — "Бороться с ним ты бы в любом случае не смог." Если кому и можно было верить, так это Самех. И теперь Райдо с чистой совестью делал то, ради чего родился на этом свете. Шёл.

***

Он путешествовал по картине, которая на глазах дорисовывала сама себя. По левую руку всё отчётливее проступало море. Сперва оно казалось просто размытой полосой там, где небо касалось земли. Потом ветер стал доносить соль. Чистое, цианово-ледяное дыхание далёкой воды. — Мне не нравится, — не преминул сообщить Райдо в пустоту. Он не знал, слушает ли его Тау, но... это были проблемы Тау, верно? — Прямо освежитель “Океанский бриз” из магазина “Всё для дома”. Ты на море вообще бывал? Знаешь, как пахнут водоросли, когда их выбросит штормом на берег, и они тухнут на солнце весь день? Ответа не было. — Ещё кто-то обязательно жарит мясо, и на всё побережье тянет дымом. Камни, опять же, нагретые. Деревяшки в песке… Между камнями какой-нибудь крабик застрял и разлагается… Если б у тебя хватило смелости такое море сделать, вот тогда б я оценил. Замшелый камень вдруг вывернулся из-под его ноги. Райдо едва не споткнулся, но удержал равновесие. “Здесь ничто не нуждается в твоей оценке.” — А, так ты всё же слушаешь? “Ты, — сказал Тау, — по-видимому, ещё не понял. Это место — моё. Целиком, до последней песчинки. Будь я тобой, я бы вёл себя скромнее.” — Что поделать, мы разные. Может, объяснишь, какая муха укусила? “Тебе? Не вижу смысла.” — Я твой единственный слушатель, выбирать не приходится. Рассказывай. “Мне вообще не нужны слушатели.” Цокнув языком, Райдо вытер со лба испарину. Он поднимался на крутой, седой от лишайника холм. Вершина холма была срезана, будто ножом, и на ней восседало здоровенное мраморное изваяние. Пророк? Божество? Тому, что у божества не было головы, Райдо уже не удивился. Вместо неё на плечах покоился стеклянный шар, в котором плескалось Пламя — розовато-лиловое, как новорожденный цветок. — Тебе не станет скучно среди… них? Твоих безголовых статуй? “Скука — удел неразвитого сознания.” — Брось. Ты умеешь скучать, я видел. Хорошо, у тебя тут личная песочница, строй замки, пеки куличики... но не просидишь же в песочнице всю жизнь. Зачем тебе это? Настолько ребята достали? Кси, или кто-то ещё? “Ты всерьёз думаешь, мне есть дело до Кси? Он не зажжёт и спичку, если у него отнять коробок. Посредственность.” — А ты у нас гений, — хмыкнул Райдо. “Называй как хочешь.” — Знаешь, ты десять раз повторил, как тебе плевать на всех и вся — но так и не рассказал, что собрался здесь жрать, например. Добравшись до вершины, Райдо перевёл дух. Каменный идол высился над ним, суровый и строгий. Отсюда было видно: у идола слишком много рук. Две крест-накрест лежали на груди, как у древнего царя в саркофаге. Одна держала не то писчее перо, не то нож. А четвёртая указывала пальцем в небо — туда, где текли огненные реки. — Я серьёзно, — сказал Райдо. — Мы пропустили обед. Стекло шара, за котором невесомо металось Пламя, было тоньше скорлупы. Потрясающе. Не каждый день видишь чужой огонь настолько близко. Дотронуться хотелось так, что пальцы зудели — но Райдо позволил себе лишь осторожно протянуть ладонь к шару, не касаясь. От стекла тянуло холодом. — Могу я, — прошуршало из воронки, которую Райдо всё ещё держал под мышкой, — прервать вашу беседу? Самех. Райдо прикрыл глаза. — Как я понимаю, Райдо, мой прямой приказ был проигнорирован. Она говорила ровно, как всегда. Самех в жизни ни на кого не кричала. И всё же с тем, чтобы донести до провинившихся всю глубину своего недовольства, у неё проблем не было. — Мне пришлось! Тут… — Не трать время на оправдания. Тау, ты слышишь меня? “Надеялся больше не услышать.” Райдо беззвучно чертыхнулся и сел на каменную плиту у ног идола. Прохлада мрамора успокаивала. Воронку он положил перед собой, и из неё прерывисто, на грани слышимости, доносился крик Мастера Дагаза: "...скажи этому сопляку... больше не староста..." Чтобы не расхохотаться, Райдо закусил собственный рукав. Вот о чём, по мнению Дагаза, стоило волноваться — оставят его старостой или нет! — Я получила твою записку, Тау. “Мне нечего к ней добавить. Со стороны Дома разумнее всего смириться с тем, что произошло, извлечь урок и не пытаться со мной связаться. Наши пути разошлись.” — Значит, ты думаешь, будто у тебя есть путь. Ты присвоил этот мир... “Вернул своё.” — …и каким же ты видишь ваше с ним будущее? “Расти. Меняться. Вы бы этого не допустили, так? Вы бы вечно держали его в коме, недоразвитым, вмёрзшим в стены Дома..." — Ты, — всё так же спокойно сказала Самех, — живая иллюстрация причины, почему ученикам нельзя владеть тем, что они создают. Горячее сердце и незрелый мозг — худшее из возможных сочетаний. Вы умрёте. И ты, и твоя возлюбленная собственность. Райдо барабанил пальцами по коленям, пока двое людей, одинаково от него далёких, обменивались холодными жестокими фразами через искорёженный кусок металла. Он понятия не имел, что Тау настолько зол на Дом — их Дом! Мог ли он заметить раньше? А если бы и заметил, сумел бы что-то изменить? — Раз уж ты выбрал выйти из-под опёки Дома Огней, — продолжала Самех, — я буду говорить с тобой, как со взрослым. Эмбрионы миров погружают в стазис не просто так. И не из ненависти к жизни и развитию, как ты, вероятно, решил. Знаешь, в чём причина? "Удивите же меня." — Для роста нужно топливо. У нас столько нет. Ни у кого нет. Растущий мир — самый жадный едок на свете. Ты ведь это уже заметил, верно? Райдо задрал голову. Четыре огненных струи по-прежнему били из маяка... но теперь от этого величественного зрелища в животе похолодело. — Нечеловеческие масштабы требуют нечеловеческих ресурсов. Потому что миру не скажешь "ешь медленнее". Ещё ни один младенец в утробе не задумался: а не объедает ли он мать, целы ли у неё зубы и кости... Твой мир высосет тебя досуха — а потом умрёт от голода. "Хотите меня напугать?" — Говорю без прикрас. "Зря стараетесь. Я изучил вопрос: стадия взрывного роста длится недолго." — Разумеется, ты его изучил. Мы подняли историю твоего читательского билета. Сейчас ты опираешься на трактат Наутиза Тамосского — забыв, видимо, что это целиком теоретическая работа. Игра ума. "Вам будет неловко, когда у меня получится." — Не получится. Ты человек, Тау, прости, что напоминаю. “Человек — лишь оболочка для Пламени. Пламя первородно. Если его сила достаточна, все прочие условия…” — …теряют важность.” Алеф Габийская, эссе “Об отсутствии сущностной разницы между людьми и звёздами”. Знаешь, когда она написала это? За полгода до того, как её признали умалишённой. Ещё спустя три года умерла в одиночной келье — напилась раскалённого масла из лампады. Ты бы знал это... если бы обсудил хоть с кем-то из Мастеров. Стало тихо. Райдо до звона в ушах вслушивался в молчание. Наконец Тау сказал: “На вашем месте я бы тоже блефовал.” — Не нужно верить мне. Верь собственным ощущениям. Ты ведь уже выдыхаешься, верно? А процесс только-только начал разгоняться. “Я чувствую себя прекрасно.” — Тау. Голос Самех зазвучал вдруг проникновенно, почти с сочувствием, и Райдо стало неуютно от мысли: сколько в этом правды, а сколько расчёта? — Тау, ты можешь остаться в живых. Оборви пуповину, перестань кормить это обречённое дитя и возвращайся. Скоро у тебя не останется на это сил. “У меня больше сил, чем вы можете себе представить”, — сказал Тау. Впервые в его голосе не было уверенности. — Возвращайся, — повторила Самех. — Ещё не поздно поступить как настоящий взрослый. Ты не убийца, я знаю. Каково будет умирать, зная, что утянул в собой и Райдо? — Эй! — Райдо схватил воронку. Мятая жесть жалобно скрежетнула под пальцами. — Я могу говорить за себя сам, не надо обо мне в третьем лице! “Я не звал сюда Райдо.” — Тем не менее, он умрёт. Ты готов к этому? Подумай хоро... Воронка умолкла. Райдо встряхнул её, но тут же понял: бесполезно. В руках остался кусок остывшего металла. Единственная ниточка связи с внешним миром оборвалась.