Герметичность

Дверь эту Райдо видел впервые. Это не смущало. Новые двери время от времени вырастали здесь, в полутёмном коридоре, раздвигая базальтовую кладку и заставляя штукатурку расходиться трещинами. Сегодня трещины были совсем свежими. Значит, и комната тоже. — Как по-твоему, — сказала Турисаз, — что в ней? — Думаешь, мне расскажут раньше тебя? Скоро все вместе и узнаем. Часы показывали без пяти двенадцать. Полдень едва пробивался сквозь решётки на узких стрельчатых окнах, увитых диким виноградом. Хотя снаружи было куда светлее, чем внутри, листья были развёрнуты к окну, а не наоборот. Жадно льнули к стеклу, почти не оставляя просветов. Бороться с сорняками в Доме Огней считалось бесполезным. В этом сумраке символы на дверной табличке были едва различимы. Райдо показалось, символов меньше, чем обычно… но тогда он не задумался, почему. Может, приглядись он как следует — всё вышло бы иначе. Или нет. Вместо этого Райдо хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Четыре пары глаз обратились к нему. — Пять минут! Все помнят правила? Заходим осторожно, сперва только смотрим глазами, Пламя держим при себе. Если стало плохо — говорим мне. Желательно сразу, а не когда вас уже скрутило. И упаси вас Бог, мировой разум, или во что вы там верите, хоть что-то схватить руками! — Да понятно, — пробурчал Кси. — Не первый раз. Пожалуй, из тех, с кем предстояло идти сегодня, беспокойство вызывал только Тау. Нет, бездарным он не был. Отнюдь. Правила Дома Огней запрещали Мастерам оценивать учеников, сравнивая их друг с другом — но ведь видно, с кого сколько спрашивают, верно? С Тау спрашивали, не жалея. Однако... Сейчас Тау сидел поодаль ото всех, прямо на голом каменном полу, и черкал что-то в блокноте. Отросшая чёлка закрывала его глаза. Райдо он будто не слышал. Хотя никто и никогда не упрекал Райдо в том, что он тихо говорит. Вот и чем ты таким важным занят? Молитвы пишешь? В комнате — не помогут! Ладно, подумал Райдо, борясь с досадой. Наверное, с такими, как Тау, и проверяется, настоящий ты лидер — или просто щёки надул и бумажную корону нацепил. Легко руководить покладистыми и открытыми. А ты справься с теми, кто замечает тебя лишь тогда, когда ты им лампу в библиотеке загораживаешь… Светильник рядом с дверью вспыхнул. До этого, как все светильники вдоль стены, он напоминал тёмный бутон, проросший из глубины базальта. Теперь бутон расцвёл. По лицам заплясали жаркие отсветы. И Райдо привычно ощутил, как тревога переплавляется в искристое, трескучее нетерпение. — Пора, — сказал он. — Открыто! Но перед тем, как распахнуть дверь, он вытянул из-за ворота камешек с руной и снял со шнурка. Баловство, конечно, но помогает. Если видишь, что руна выпала прямая — шагнуть за порог как-то проще. — Гадания не сбываются, — сказал Тау. За утро Райдо впервые услышал его голос. — Их придумали люди без Пламени. Бессмысленное суеверие. — Ага, спасибо, что просветил. Подкинув камешек в воздухе, Райдо поймал его. Медленно разжал пальцы. Руна — глубоко прорезанная в золотистом-зелёном минерале ᚱ — глядела ножками вверх. Были ножки, стали рожки… — Перевёрнутая, — цокнул языком Кси у него над плечом. — Лучше б ты вообще не гадал. Наставительным тоном Райдо сказал: — Это не значит, что всё пройдёт плохо. Только то, что возможны... неожиданные повороты. Гляди в оба, не делай глупостей — и выйдешь на своих двоих, как всегда. — На двоих руках? — хихикнула Бет. — Головах? Райдо закатил глаза. На пороге кто-нибудь обязательно начинает дурачиться. Неписаный закон. — Какой бы вид вы принять ни изволили, я вас выкачу пинками, не бойтесь. Всё! Заходим! Он толкнул дверь. Петли скрипнули. Стал тихо: никто больше не смеялся, никто даже не дышал. Прохладный ветер коснулся лица. В воздухе заплясал снег. В молчании Райдо переступил порог первым. За ним — остальные. За порогом расстилалась улица — тесная, извилистая улица несуществующего городка. Снег заполнял собой всё. Земля и воздух были одного цвета. Домишки жались друг к другу, как укрытые снегом боровики. Райдо ждал скрипа под подошвами, и заранее поморщился, представив, как нагребёт снега в кроссовки... но услышал лишь сухой шорох. К бусине на его косичке прицепилась снежинка. Райдо снял её. Пальцы не ощутили холода. Снежинка оказалась бумажным цветком. — Это не снег, — сказал он, почему-то вполголоса. Звуки таяли в молочной белизне. Райдо обернулся. Остальные, все четверо, брели след в след. Залитый янтарным светом прямоугольник двери понемногу отдалялся. — И на том спасибо. Замёрзли бы, как собаки, — пробормотала Турисаз. Она шла сразу за ним. Бумажные цветы уже полностью облепили её летние, сшитые из джинсовой тряпочки, кеды. — Даже не пахнет снегом, чуете? Воздух сухой. — Угу. Пылью пахнет. — Бет чихнула в рукав, и фальшивые снежинки закружились вокруг её головы. Улица вела вниз, в ложбину. Во всяком случае, так казалось. Дальние дома, стоявшие на всхолмье, не приближались, поэтому в геометрии комнаты Райдо пока уверен не был. Окна глядели слепыми заиндевевшими стёклами. Чудилось, что иней — тоже бумажная труха, однако колупать его, проверяя догадку, было бы верхом глупости. — Тау! Да чтоб тебя! Стоило отвернуться, как Тау отбился от стаи. Он стоял посреди улицы — один! один, мать твою! — и, задрав голову, таращился на небо. Оклика он будто не услышал. Бумажный снег струился по его щекам. — Ты там боженьку высматриваешь? — рявкнул Райдо. — Не отставай! Тау встряхнулся. От выражения его лица Райдо стало не по себе. Долю мига он выглядел так, будто ему очень больно... но всё тут же ушло. Остался обычный Тау, с его обычной скукой во взгляде. — Иду. Кричать не обязательно. — Его высочеству особое приглашение нужно, — пробормотал Кси себе под нос. — А ты даже красную дорожку с собой не взял. Твой косяк, Райдо. Райдо промолчал. Присоединяться к остракизму, — пусть даже Тау давал все поводы, — он не собирался. На одном из фонарных столбов зашипела воронка громкоговорителя. До того, как она издала звук, Райдо и не видел её под снежной шапкой. Голос, прорвавшийся сквозь бульканья и сипы, был искажён так, что неясно было, мужчина говорит или женщина: — С прибытием, ученики Дома Огней. Вы находитесь в центре комнаты. Значит, вот оно. Началось. Живот свело нетерпением. Райдо переступил на месте, ловя каждое слово, двоящееся эхом: — После того, как прозвучит сирена, пространство комнаты начнёт саморазрушаться и свёртываться в точку. Ваша задача — не дать ему окончательно свернуться вместе с вами. Будто первобытное племя вокруг тотема, они обступили столб кругом — бледные, сосредоточенные. Райдо казалось, что снежинки очень громко стучат по брезенту ветровки Тау. — Выбор методов остаётся за вами. Разрешено всё, что не запрещено. Запрещено: во-первых, пытаться покинуть комнату до отбоя. Во-вторых, пытаться воздействовать на время — не льстите себе, вам такое рано. В-третьих, причинять невосполнимый вред себе или другим. Отбой будет объявлен повторной сиреной. Действуйте! Механический вой поплыл над улицей. И сразу показалось: дома стиснули её плотнее. Нависли пыльными, душными декорациями. Как театр, только ни режиссёра, ни зрителей — лишь остов мертворожденного города, где никто и никогда не жил… Тесно, как же здесь тесно! Успокойся, велел себе Райдо. Для серьёзных изменений мало времени прошло, это говорит клаустрофобия. До того, как ты услышал «свернуться в точку», тебе так душно не было. — Отлично, — посеревшими губами сказал Кси. — Зря о лишних головах волновались. Ничего у нас лишнего не будет. Станем… компактные. Райдо просунул палец под ворот рубашки. — Кто будет панику разводить, того я в сугроб закопаю. Давайте думать. — Что тут вообще с пространством, сказать можешь? — Турисаз, озираясь, дёргала себя за кончик длинного светлого хвоста. — Маленькое. Вон тех домов, — Райдо кивнул на всхолмье, — на самом деле нет. Нарисованы. Я сейчас гляну, можно ли что-то сделать... Теперь, когда они знали задание, можно было и Пламя в ход пустить. Райдо выдохнул, прикрыв глаза. Невидимые искры покалывали кожу изнутри. Выходите, не бойтесь. Разлетайтесь во все стороны, нащупайте стены этого мёртвого мирка. А потом мы их раздвинем. Конечно, Райдо не рассчитывал всерьёз перекроить очертания комнаты. Над ними работали люди старше и опытнее. Но разве Мастера не повторяют, что наглость — лучшая черта творца? Так что будем наглыми. Скажем, не стесняясь: я не желаю, чтобы этот городишко был таким картонным. На самом деле он стоит... в горах. Почему бы не в горах? Там, где я в детстве впервые по-настоящему увидел небо. За этой белой пеленой — дорога к перевалу. Седые от лишайника валуны отмечают путь ледника, который тысячу лет назад принёс их с вершины. В оврагах чернеют следы бизонов, такие глубокие, будто их прорезали в насте. Стучит дятел... Нет здесь никаких стен, потому что я не желаю их. Желаю дорогу. — Получается, — прошептала Бет. — Райдо, получается! Райдо моргнул. Гляди-ка, и правда! Дышать стало легче: в сухом безвкусном воздухе прорезался свежий холодок. Горы темнели за дальними домами, и, хотя разглядеть их толком не давал снег, Райдо не удержался от лихой, торжествующей ухмылки: — Я вам сделал горизонт. Можете благодарить! — Ничего не выйдет. Голос Тау звучал так, будто он комментировал события в нудной книжке, которую ему, хочешь не хочешь, придётся читать до конца. И снова он стоял поодаль от остальных. Рушил их первобытный круг, превращая в неправильную, вытянутую фигуру. — Комнате запрещено расти. Полагаю, тут ограничительные ставы вдоль стен. Как в сказке про младенца в восьми железных рубашках. Никакой такой сказки Райдо не знал. Но, стоило Тау это произнести, комната вздрогнула, и стена снега надвинулась ближе. Свет померк, растворяя тени. Горы не исчезли — но стали плоскими. Подмалёвок на холсте, задний план декораций… Да чтоб вас всех! — Спасибо, Тау, за ценное замечание, — скривился Кси. — Без тебя б не заметили. С лёгким холодком в животе Райдо понял: вечно недовольное лицо Кси тоже стало… площе. Площе стало всё. Тени потеряли глубину. Поторопиться бы, пока сами не оказались подмалёвком на холсте... — Кси, не цепляемся друг к другу не по делу! Этот путь не подходит — думаем дальше! — А может, — сказала Бет, — плясать не от границ, а с сердцевины? Вытянув шею, она разглядывала глухое, словно выкрашенное изнутри чёрной краской, окно. Снежинки сидели в её ягнячьих кудряшках так уютно, будто там и росли. — Тут всё мёртвое, пустое... Как зуб, из которого удалили нерв. Такие разрушаются проще. — Да? — Райдо о кариесе знал только понаслышке. — Верь мне, я дочь стоматолога. Именно поэтому стараются сохранить живую пульпу, если только возможно… К чему я: надо, чтобы это был живой город. Тогда он сможет стоять. — Для начала, — сказала Турисаз, — тут темно, как в заднице. С вашего позволения, я фонари зажгу. Прежде, чем Райдо успел что-то сказать, она выхватила из кармана перочинный ножик и с размахом резанула себя по пальцам. Алое закапало в снег. Турисаз стряхнула пару капель на фонарный столб, и за тот миг, что капли летели, Райдо ощутил дыхание её Пламени — беспокойного и жгучего. Оно было как бирюзовые вспышки перед глазами, когда жмуришься слишком крепко. — Шип. Ну твою же мать, Шип. Ты когда-нибудь научишься это цивилизованно делать, без крови? — Я нецивилизованная. Мне так удобно. На кончик её задранного носа лёг мазок света. Фонарь замигал, то угасая, то вновь вспыхивая. Соседние фонари, как по цепочке, стали загораться тоже — пока вся улица не осветилась неземным зеленовато-голубым светом. — Бет, лучше? — спросила Турисаз. — Ага. — Что ещё надо зажечь, окна? — Нет, погоди, окна я сама. Это не фонари, тут по-другому надо. За окнами же люди жить должны... Утопая в бумажном снегу по щиколотку, Бет подобралась к окну. Ткнула в черноту пальцем: — Если здесь, например, живёт одинокая старушка, то у неё мало денег и она бережёт свечи. Значит, окно будет светиться совсем чуть-чуть… — Не трогай стекло! — тихонько взвыл Райдо. — Я не трогаю, я помню. Просто показываю. Из черноты проступил дрожащий огонёк. Оказалось, за стеклом и правда есть комната. Отсветы заплясали на очертаниях предметов — гирьки часов... посуда в серванте... рама картины.. Зажжённое бескровно, Пламя Бет уходило в оттенки тёплого золота. Его хотелось взять в ладони, как живое существо. — Тоскливо как-то, — сказала Турисаз. — Бедная бабка, одна как сыч. — Нет, она не совсем одна. Мягким, почти грациозным движением — как ей это удаётся, с её сложением белого медведя? — Бет поманила кого-то из полумрака. И, зеркаля движение пальца, на подоконник запрыгнул кот. Его глаза блеснули двумя жёлтыми лунами, а ниже качнулась третья. Бубенчик на самодельном ошейнике. — Хоть на открытках печатай, — вполголоса заметил Тау. — Умиление за три гроша. Следующим надо младенца в штопаных пелёнках, продающего спички. Уши Бет зарозовели. А вот свечение в окне, наоборот, померкло — и кот правда показался нарисованным на дешёвой открытке. У него даже глаза свелись к носу и как-то поглупели, как при браке печати. — Так, — сказал Райдо. — Кто не работает, тот и не критикует. Бет, отлично у тебя получается, продолжай! — Д-думаешь? — Отвечаю. По-моему, ты была права насчёт пульпы. Комната будто прочнее стала. Ободрённая, Бет перевалилась по снегу к следующему окну: — А здесь… здесь, я думаю, живёт знаменитый алхимик. Он надышался ртутью и сошёл с ума, пока искал философский камень. Видите печь? Она уже десять лет не гаснет ни на минуту. Потому что Великое Делание нельзя прерывать. Лишь бы не треснул тигель... Завитки пара над тиглем светились впечатляюще — и всё же про себя Райдо подумал: кот был лучше. Может, потому, что с котом Бет впечатлять не пыталась. Она не беспокоилась, выглядит ли её творение небанальным — просто делала. Тау, вот что с тобой не так? Впрочем, задумка Бет всё ещё работала. Мирок ссыхался по краям, Райдо ощущал это, однако сердцевина оставалась незатронутой. Улица обрела хребет из зажжённых фонарей. Они упрямо отделяли землю от неба, не давая слипнуться в единый ком. А здесь, внизу, под защитой фонарей, росла хрупкая живая пульпа: — Тут… Тут живёт богатая невеста. К ней сватается весь город. Она никому не говорит ни «да», ни «нет». На этой неделе из-за неё повесился трубочист, а на прошлой — сапожник. Её пальцы все унизаны золотыми звёздами, а серьги такие длинные, что лежат у неё на плечах. Ей нужно много, много света, чтобы разглядывать в зеркале свою красоту… Окно, куда показывала Бет, наполнилось сиянием, как бокал — шампанским. В глубине скользнул силуэт в пенных искристых оборках. Райдо невольно рассмеялся, качая головой. В бок ему ткнулся локоть Турисаз: — Что, тоже влюбился? Смотри, а то мы тебя потеряем. — Ну тебя, — отмахнулся он, всё ещё улыбаясь. Не скажешь же вслух: я чуточку влюбляюсь в вас всех, когда вижу ваше Пламя, вижу, какие вы есть и на что способны... Бет обернулась. Рядом с окном её кудряшки светились золотым нимбом. — Пылью больше не пахнет. Заметили? Райдо заметил. И ещё — как тяжело, как мощно теперь давили землю дома! На каменной кладке проступил сырой на вид мох. Оконная рама оказалась старой, не раз перекрашенной. На ней было выцарапано «М+М» и кривой цветочек. И Райдо мог поклясться: дотронься он сейчас до инея на окне — палец кольнёт холодом. — Я б сказал, что вы отлично работаете, но мне уже давали втык за то, что я всех перехваливаю. А кто такие М и М? Бет заморгала. Теперь у неё порозовело и лицо, и шея. — Это… неважно. Это оно уже своей жизнью живёт… Извините. А. Бывает. Кто думает, что Пламя подчиняется разуму и воле — тот удивится, какие странные вещи оно порой вытаскивает на свет. Ещё хорошо, если там просто любовная надпись… — Проехали. Давай дальше! Он глянул на часы. С минуты на минуту дадут отбой. Они справляются, они почти молодцы… Если точнее — молодцы девчонки. Чтобы отчёт получился красивым, не хватало подключить Кси и Тау. Плохо, если о работе половины группы нечего написать. Кси, — как обычно, с лицом, от которого молоко бы скисло, — пинал снег под фонарём. Ощутив взгляд Райдо, он спохватился и заставил фонарь вспыхнуть ярче. Толку от этого было мало, но чёрт уж с ним. Давить из Кси пользу коленом не хотелось. Последние полгода у него тяжело болела мама. А Тау… Где Тау? — Твою мать, — выдохнул Райдо. Почему нельзя просто постоять там, где поставили?! На бумажном снегу не оставалось следов, и он нашёл глазами Тау не сразу. А когда нашёл, остолбенел. Спина в потрёпанной ветровке маячила серым пятном в чёрном провале двери. Тау стоял на пороге нарисованного дома. Не помня себя, Райдо рванулся к нему. Ругань застряла в глотке. Снежинки взмётывались белой взвесью из-под ног. Он всем телом ощутил миг, когда покинул живое, согретое Пламенем пространство под фонарями. Дышать сразу стало тяжелее. Воздух был ненастоящий, плоский; всё равно что пытаться напиться из озера на контурной карте. Он схватил Тау за ветровку между лопаток. Рванул — не слишком вежливо, брезент затрещал, но сейчас было плевать. — Ты что творишь? — Отпусти. — Тау, — Райдо пытался говорить спокойно и членораздельно, — у тебя с головой всё в порядке? Куда ты полез? Нахрена трогал дверь? Тебе пять лет, что ли, раз ты руками хватаешь... — Я не хватал. Она уже была открыта. Тау развернулся. Лицо у него было скучное и такое же плоское, как и всё вокруг. Может, дело было в искажении ссыхающееся пространства… но Райдо опять стало неуютно. Тау глядел, не мигая, и его глаза, — такие странные, карие, но очень светлые, будто некрепко заваренный чай, — казались пустыми. Райдо не ощущал его Пламени. Совсем. Ни искры, ни дуновения — и это было жутко. Будто перед ним стояла большая кукла, зачем-то выполненная в виде тощего, давно не стриженого мальчишки. Это всегда так было? Нет, Райдо бы заметил. Светились в Доме Огней все. Кто ярче, кто слабее; кто-то, как Кси, потускнел прямо на глазах. Но чтоб совсем ничего? — Ты в порядке? Ты будто... — Будто что? — Не знаю, — с досадой сказал Райдо, — у тебя спрашиваю. Чувствуешь себя хорошо? — Да, — снова этот тон, из-за которого ощущаешь себя дураком, что спросил. В этом был весь Тау. Сколько Райдо ни пытался его разговорить, — неприятно смотреть, как общество выталкивает человека, будто гнилой зуб, — в ответ получал это. — Слушай, — сказал Райдо, — я не прошу многого. Тебе тяжело работать в группе, тебе не нравлюсь я, не нравимся мы все — случается, вопросов нет. Но не саботируй задание. Веди себя как человек. Это трудно? — Виноват. — В голосе Тау не было вины. — Но дверь правда была открыта. Решил, ничего не случится, если я просто загляну. Ничего и не случилось. Райдо скрипнул зубами и без единого слова развернулся — так резко, что косички по спине хлестнули.

***

— Справляются? — Вполне. Ещё минут пять, и буду их выпускать. Картонная коробка на столе Мастера Гебо была не больше обувной. Внутри, под фонарями высотой с мизинец, двигались и размахивали руками пятеро фигурок. О чём они говорят, слышно не было. Впрочем, и зачем? Провалят задачу — это станет видно сходу. После провалов коробки приходится чинить. Набрав очередную пригоршню бумажных цветов, Гебо высыпала её фигуркам на головы. По правде говоря, изначальная задумка предполагала снежинки, не цветы. Но Гебо проспала и слишком поздно выяснила, что взяла с собой не тот фигурный дырокол. — Это… та самая комната? — спросил Вуньо. Он стирал влажной тряпкой пыль с полок Хранилища — осторожно, дюйм за дюймом. Свет, пробиваясь сквозь виноградные листья на окне, пятнал его спину дрожащим золотом. — Ага. Всё-таки поставили на учёт. — Я, конечно, не Старший Мастер, но в упор не понимаю, зачем. Разве мало комнат? Здесь спорить не приходилось. Тряпка Вуньо посерела от пыли, а работы ещё хватало. Коробки, коробки, коробки — сколько же их! Человеку, случайно попавшему сюда, — если бы Дом Огней впускал в своё сердце случайных людей, — это место показалось бы складом диорам. Крошечные мирки, запертые в стенках плотного сероватого картона, были все, как один, размечены и пронумерованы. Пустынный вокзал, где на табло высвечивается один-единственный рейс — ровно в полночь. Лунный пейзаж, и в черноте неба голубеет планета, похожая на Землю, но без материков. Маленькая кофейня среди выцветших от солнца барханов. Обсерватория на вершине каменной пирамиды. Ночной лес. — И уж тем более, — продолжал Вуньо, — его-то зачем внутрь отправлять… Неправильно как-то. С человеческой точки зрения. — Меня не спрашивай, это не я решаю. — Гебо отчаянно зевнула. — У тебя кофе случайно нет? — Растворимый. — Угостишь? — Рядом с чайником лежит. — А завари мне в чашечке, будь так добр, я же из-за стола вставать не должна… — Может, ещё и в рот влить? — осведомился Вуньо. Однако всё-таки отошёл в соседнюю комнату и зазвенел посудой. Хороший человек Вуньо. Можно было бы, конечно, и самой — чуть-чуть осталось потерпеть до сирены. Но в Катехизисе сказано: Саламандры пекутся друг о друге. — Так-так-так, а ты у нас куда?.. Гебо нахмурилась. Одна из фигурок отделилась от других. Лицо её было с булавочную головку, но Гебо, даже не беря лупу, поняла, кто это. Стремительно, опустив голову и сунув руки в карманы, фигурка шла прямо к картонной стенке. К границе. — И что это ты делать собрался? Волноваться было, конечно, не о чем. Но на всякий случай Гебо осмотрела частокол из рун, что опоясывал коробку снаружи. Ровные, как под линейку, фломастерные штришки — ни единой прорехи. Подмастерье Иса постарался как следует. Щурясь, она смотрела, как фигурка открывает дверь нарисованного на стенке дома. Останавливается на пороге. Потом фигурка сняла серый капюшон, задрала голову… и — этого не могло случиться, но случилось — посмотрела Гебо прямо ей в глаза. А потом нырнула в густую, гуашевую черноту дверного проёма. — Да ну, — прошептала Гебо. — Серьёзно? Она ещё раз пересчитала взглядом руны "иса" снаружи. Целы, разумеется. Сбежать из комнаты нельзя, да и зачем бы ему это… Гебо не понимала, что происходит. Ей это не нравилось. К счастью, фигурка вынырнула обратно на порог. К ней уже спешила сквозь снег другая — как и Гебо, заметив неладное. Пожалуй, Старшему Мастеру стоит об этом узнать. И лучше выгнать их оттуда, пока этот чего-нибудь не сотворил… — Кофе. — Вуньо поставил дымящуюся чашку на стол — соседний, разумеется, не тот, что с коробкой. — Эй, ты чего? Случилось что? — Вроде нет, — пробормотала Гебо, хмуро вглядываясь внутрь. Того, что одна из рун «иса» едва заметно изменилась, она не увидела. Разница была крошечная. Треть, если не четверть штришка.