Я не глухой, я лишь тебя больше не вижу

На следующее утро тишину больничной палаты нарушил легкий, размеренный стук в дверь. Хосок, уже уверенно ориентируясь в пространстве благодаря вчерашним тренировкам с эрготерапевтом, бесшумно поднялся с кровати. Рука, скользнувшая по стене, тут же нашла знакомую тактильную метку у тумбочки. — Войдите, — спокойно произнес омега, поворачиваясь к двери. В палату вошёл мужчина в белом халате с мягкой, доброжелательной улыбкой на губах. В руках он держал планшет с перфорированными страницами и небольшой пластиковый контейнер. — Доброе утро, Хосок, — произнес гость теплым, успокаивающим голосом. — Я доктор Тэмин, клинический диетолог этой клиники. Слышал от Сынмина и Минхёка, что ты активно осваиваешь новые навыки и заставляешь свое тело работать на полную мощность. Но чтобы мышцы крепли, а мозг справлялся с нагрузками Брайля, тебе нужно правильное «топливо». Хосок слегка расслабил плечи, присаживаясь на край кровати. После визитов других специалистов он уже не ждал подвоха от больничного персонала. — Честно говоря, больничная еда последнее время казалась мне совершенно безвкусной, — признался омега, чуть склонив голову под черной повязкой. — Я почти ничего не чувствую, кроме усталости. Доктор Тэмин подошел ближе и присел на стул рядом. — Понимаю. Когда организм переживает сильнейший стресс, а зрение отключено, вкусовые рецепторы и обоняние тоже притупляются, пытаясь защитить нервную систему, — объяснил диетолог, открывая кейс. — Но мы исправим то, что получится. Я изучил твою карту, учёл все рекомендации реабилитологов и составил индивидуальное меню. Никакой пресной больничной баланды. Только то, что поможет восстановить силы, укрепить кости после долгого лежачего режима и подарить энергию. Тэмин аккуратно взял руку Хосока и вложил в его ладони небольшой контейнер с легким, ароматным творожным десертом, обогащённым орехами и ягодами, а рядом положил тактильную ложечку. — Попробуй. Здесь сбалансировано всё: белки для мышц, полезные жиры для работы мозга и антиоксиданты, — мягко подсказал диетолог. Хосок поднёс ложечку к лицу, уловив тонкий, манящий аромат лесных ягод и ванили, а затем попробовал угощение. Насыщенный, яркий вкус мгновенно пробудил рецепторы, заставив омегу удивленно приоткрыть рот. Это было действительно вкусно и совсем не похоже на унылую больничную еду. — Это… очень вкусно, — искренне улыбнулся Хосок. — Вот и отлично, — одобрительно кивнул мужчина, записывая что-то на своем планшете. — Теперь каждый день в это же время я буду приносить тебе рацион, адаптированный под твои тренировки. Ты возвращаешь контроль над своей жизнью, Хосок, а я позабочусь о том, чтобы у твоего тела были для этого силы. Отдыхай и приятного аппетита. Диетолог тепло попрощался и бесшумно вышел из палаты. Хосок остался сидеть на кровати, аккуратно ложка за ложкой съедая завтрак, отчетливо осознавая: каждый такой визит превращал мрачные стены больницы в место, где он не выживал, а постепенно возвращал себе себя. После того как сытный и неожиданно изысканный завтрак был закончен, Хосок аккуратно закрыл пластиковый контейнер и отставил его на прикроватную тумбочку, безошибочно нащупав пальцами знакомую силиконовую метку. Вскоре за дверью послышались уже привычные, размеренные шаги Сонхуна. Тифлопедагог пунктуально вернулся ко второму занятию, принеся с собой не только новые учебные материалы, но и нечто гораздо более важное — атмосферу абсолютного принятия и интеллектуальной свободы. — Доброе утро, Хосок. Готов продолжить путешествие по миру шести точек? — раздался спокойный, низкий голос Сонхуна, едва дверь мягко затворилась за его спиной. — Доброе, Сонхун. Да, я ждал, — ответил омега, чуть увереннее, чем вчера, разворачиваясь корпусом к звуку голоса. Сняв черную повязку с глаз для отдыха на пару минут не имело смысла, но самовосприятие Хосока изменилось: теперь темнота не давила на него свинцовым грузом, а служила чистым холстом. Сонхун уселся на стул рядом и извлёк из кейса плотный лист специальной бумаги вместе с грифелем и грифельной рамкой-трафаретом. Сегодня методика перешла от пассивного осязания к активному созиданию. — Вчера мы изучали основы, а сегодня попробуем написать твое первое слово, — объяснял тифлопедагог, бережно направляя пальцы Хосока в ячейки прибора. — Система Брайля зеркальна при письме: поскольку мы выдавливаем точки с обратной стороны листа справа налево, чтобы потом читать их пальцами слева направо, твой мозг должен перестроить логику. Давай начнем с твоего имени. Следующие полтора часа пролетели на одном дыхании. Пальцы Хосока то и дело натыкались на острый металл грифеля, оставляя на плотной бумаге выпуклые точки. Сначала движения были неуверенными, буквы получались смазанными, а линии ломались под неправильным нажимом. Несколько раз омега с досадой вздыхал, чувствуя, как уставшие мышцы кисти начинают ныть. Но Сонхун терпеливо поправлял его запястье, объясняя механику движений и напоминая, что мастерство приходит через сопротивление материала. К концу занятия под пальцами Хосока отчетливо проступила комбинация рельефных точек, складывающаяся в его собственное имя. Это была маленькая, но оглушительная победа над беспомощностью. — На сегодня достаточно, Хосок, — тепло улыбнулся тифлопедагог, аккуратно забирая инструменты. — Ты сделал огромный скачок. Твой мозг уже формирует новые нейронные связи, обходящие поврежденные зрительные зоны. Отдыхай, скоро придет время для телесной разгрузки. С этими словами педагог попрощался и бесшумно покинул палату, оставляя омегу наедине с плотным листом бумаги, где впервые за долгое время было написано его имя, созданное его же собственными руками. Едва утихли шаги тифлопедагога, как в тишине коридора раздался другой звук — легкий, пружинистый и до боли знакомый. Ровно по графику в палату заглянул массажист Сынмин. В его руках не было громоздких кейсов, лишь чистое полотенце и флакон с теплым аромамаслом на основе лаванды и миндаля. — Разрешишь войти, боец? — с легкой улыбкой спросил мужчина, приоткрывая дверь и оценивая обстановку по изменившемуся дыханию Хосока. — Да, Сынмин, заходи, — кивнул омега, чувствуя, как от одного только предвкушения сеанса напряженные за день мышцы начинают расслабляться. Массажист подошёл к кровати, молча поставил свои вещи и мягко коснулся плеча Хосока, помогая ему удобно расположиться лежа на животе, подложив под грудь и колени мягкие валики, чтобы снять нагрузку с позвоночника. За последние дни Сынмин стал для него кем-то вроде проводника в физический мир — человека, который возвращал телу утраченную гибкость и чувствительность без лишних слов, жалости и давления. — Слышал от диетолога и тифлопедагога, что ты сегодня настоящий рекордсмен, — тихо произнёс Сынмин, растирая в ладонях капли теплого масла и начиная плавные, разогревающие движения вдоль шейных позвонков и плечевого пояса омеги. — Мозг работает на износ, значит, телу нужно помочь сбросить накопившееся напряжение. Мужские пальцы — сильные, чуткие и безупречно профессиональные — начали глубокую проработку зажатых мышц. Сначала Хосок слегка поморщился от резкой боли в забитых трапециях, но уже через минуту спазм начал отступать под воздействием уверенных нажатий. Сынмин массировал каждый сантиметр уставшего тела, прорабатывая спину, поясницу и руки, которые сегодня столько часов подряд удерживали металлический грифель и исследовали пространство. Это был сеанс глубокого телесного диалога. Через прикосновения массажиста Хосок заново учился чувствовать границы собственного тела — не как источник боли и уязвимости, а как надежный, сильный инструмент. Запах лаванды успокаивала нервную систему, а уверенные движения рук Сынмина выгоняли из мышц остатки хронического стресса и страха. — Вот так… отпускай, — шепотом приговаривал мужчина, аккуратно разминая пальцы рук омеги, которые сегодня совершили столько сложной работы над шрифтом Брайля. — Твое тело помнит всё, Хосок. Ему просто нужно было дать правильный вектор. Когда через сорок минут общий сеанс подошёл к концу, Хосок чувствовал себя одновременно невероятно расслабленным и наполненным чистой, витальной энергией. Боль в мышцах сменилась приятным теплом и легкостью, словно с плеч сняли многотонный груз. — Спасибо, Сынмин, — глухо проговорил омега, утыкаясь лицом в подушку и чувствуя, как веки наливаются спасительной тяжестью. — Без тебя и остальных я бы здесь просто сошел с ума. — Ты не сошел бы, Хосок, потому что у тебя железный стержень внутри, просто он долго прятался под завалами страха, — мягко ответил массажист, собирая свои принадлежности. — Отдыхай. Заслужил. Дверь закрылась, оставляя палату в уютной, тихой полудреме. Хосок лежал на спине, подложив руку под щеку, и мысленно водил пальцами по невидимым точкам только что выученного слова на бумаге, чувствуя, как с каждым днем стены этой больницы перестают быть клеткой, превращаясь в полигон для его нового, сильного рождения. Прошло едва ли полчаса с того момента, как за Сынмином закрылась дверь, оставив Хосока в тишине и состоянии глубокого, блаженного расслабления после сеанса массажа. Плотный лист бумаги с выдавленным рельефными точками его собственным именем лежал на прикроватной тумбочке, рядом с тактильной меткой. Тело еще хранило приятное тепло лавандового масла, а мышцы, избавившиеся от хронического спазма, казались легкими и податливыми. В коридоре раздался знакомый, тяжелый и бесцеремонный стук шагов. Дверь палаты распахнулась даже резче, чем обычно, впуская в комнату привычную, давящую и густую ауру трех доминантных альф. Чонгук, Тэхён и Юнги вернулись из административного крыла клиники, и по их лицам было с первого же взгляда понятно: очередной раунд переговоров окончился ничем, оставив после себя лишь выжженную землю взаимных ультиматумов и запертые двери. Они были взвинчены до предела. Дорогие костюмы альф выглядели так, будто в них провели сутки в окопе: воротники рубашек расстегнуты, галстуки сорваны и заброшены неизвестно куда-то, а рукава закатаны до локтей, обнажая напряженные, покрытые испариной вены. На лицах застыла маска ледяной, яростной усталости, смешанной с диким внутренним адреналином. — Чёртовы бюрократы, — с порога прорычал Тэхён, с силой ударив кулаком по косяку двери так, что гулкое эхо пронеслось по всей палате. Он переступил порог первым, тяжело дыша, словно бежал кросс. — Главврач сегодня перешёл все границы. Требует подписать отказ от претензий к клинике задним числом, прежде чем вообще заикаться о каких-либо независимых комиссиях! Они заметают следы. Чонгук прошел вслед за ним, засунув руки в карманы брюк и сжимая их в такие кулаки, что костяшки побелели. Его темные глаза метались по палате, лихорадочно сканируя пространство в поисках малейшей угрозы для омеги. В его груди клокотал первобытный гнойный гнев зверя, у которого пытались отнять самое ценное. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным перед лицом больничной бумажной машины, и эта беспомощность питала его злость с удвоенной силой. — Мы подключили министерских тяжеловесов, но процедура займет минимум сорок восемь часов, — хрипло бросил Чонгук, опускаясь на колени перед кроватью Хосока так резко, что его колени глухо стукнулись о больничный линолеум. Он привычным движением попытался схватить омегу за руку, но на секунду замер, перехватив на лету собственный импульс, помня вчерашний урок и не желая пугать. Вместо этого он лишь невесомо, кончиками пальцев, коснулся тыльной стороны ладони Хосока. — Ты как здесь, солнце? К тебе кто-нибудь заходил? Мы слышали… точнее, у входа в корпус столкнулись с каким-то персоналом. Юнги замыкал тройку. Он вошел медленно, без лишнего шума, но его тяжелый, свинцовый взгляд выдавал бурю куда более опасную, чем открытая ярость Тэхёна или истеричный надрыв Чонгука. Юнги молча прошел к окну, уперся обеими ладонями в подоконник, глядя куда-то сквозь стекло, и с силой зажмурился, смаргивая напряжение. Он выглядел старше своих лет — изможденный, погруженный в глубокий внутренний анализ человека, который впервые в жизни осознал, что деньги и власть бессильны против стен, выстроенных системой и собственными ошибками. Тэхён тем временем подошел к кровати с другой стороны, тяжело опустившись на пустующий стул, оставленный недавно диетологом. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку, и он мгновенно заметил лежавший там лист плотной бумаги с рядами странных выпуклых точек, а рядом — пластиковый контейнер из-под десерта. — Что это? — подозрительно прищурившись, спросил Тэхён, кивнув на бумагу. В его голосе прозвучало ревнивое недоверие. — Кто-то опять приходил? Какой-то посторонний мужик? Пока нас не было, здесь снова кто-то крутился? Хосок, который до их прихода уже спокойно сидел на постели и мысленно повторял выученные буквы, слегка повернул голову под черной повязкой в сторону раздраженного голоса Тэхёна. Внутри него больше не было прежнего испуга или трепета перед их доминированием. За этот день его мир расширился далеко за пределы больничной койки, и присутствие трех альф, еще сутки назад казавшихся ему абсолютными тюремщиками, теперь воспринималось иначе — как утомительный, но неизбежный фон. — Да, — спокойно и ровно ответил омега, даже не пытаясь оправдываться. — Приходили. С тифлопедагогом Сонхун я учился писать по Брайлю, доктор Тэмин, принёс мне нормальную еду, а эрготерапевт учил меня ориентироваться в пространстве, используя специальные метки. От этих слов в палате повисла такая плотная, звенящая тишина, что, казалось, можно было услышать, как трескается воздух. Тэхён замер с открытым ртом, чувствуя, как внутри него закипает взрывоопасная смесь ревности, собственничества и унизительного осознания собственной бесполезности. Чонгук медленно поднял глаза с колен Хосока, его лицо окаменело, а зрачки опасно расширились — мысль о том, что какие-то чужие мужчины часами находились наедине с их омегой, учили его чему-то, прикасались, делили с ним время, пока они сами бегали по кабинетам продажных чиновников, резала по живому. Юнги от окна даже не обернулся. Он лишь тяжело, надломленно выдохнул, склонив голову к плечу. Альфа прекрасно понимал: пока они воевали с администрацией за право вывезти Хосоку тело, эти специалисты по крупицам собирали заново его душу. И самое страшное для альф заключалось в том, что Хосок в них больше не нуждался так отчаянно, как раньше. Он учился жить самостоятельно. Тэхён резко сорвался со стула с такой силой, что деревянная мебель с противным скрежетом отъехала назад, чуть не опрокинувшись. Вспышка слепой, удушливой ярости и дикой ревности ударила в голову с такой мощью, что перед глазами на секунду поплыло. Всё накопившееся за дни унижений в кабинетах администрации напряжение, вся бессильная злость на систему и, главное, жгучее, невыносимое осознание того, что чужие мужчины прикасались к их омеге, учили его жить, кормили его и знали о нем больше, чем они сами, взорвались внутри него раскаленной лавой. — Чужие мужики! — сорвался на хриплый, звенящий крик Тэхён, в два широких шага сокращая расстояние до кровати. Его грудь тяжело и судорожно вздымалась, а руки дрожали от переполнявшего адреналина. — Пока мы здесь кровь носом роем, выбивая для тебя каждый чертов документ и пытаясь вытащить тебя из этого ада, ты тут… ты тут с ними милуешься?! По Брайлю они учатся! Еду тебе носят! Он в ярости ударил кулаком по матрасу прямо возле бедра Хосока, заставляя омегу инстинктивно вздрогнуть. В этот момент Тэхён потерял над собой всякий контроль — доминантный инстинкт собственника, растоптанный чувством собственной ненужности, вырвался наружу в чистой, первобытной истерике. — Какое они имеют право прикасаться к тебе?! Какое право?! — задыхаясь от ревности, орал Тэхён, нависая над кроватью и тяжело выдыхая удушливые волны разъярённых, колючих феромонов. — Ты — наш омега! Наш! А сидишь тут и распинаешься перед какими-то посторонними врачишками, будто мы для тебя пустое место! Да я их всех… я эту клинику по кирпичику разнесу вместе с этими твоими «добрыми помощниками», если хоть один из них ещё раз посмеет к тебе приблизится! — Тэхён, заткнись! — с тихим, смертельным рыком оборвал его Юнги, резко оттолкнувшись от подоконника и делая шаг вперед, но Тэхён уже не слышал никого, ослепленный ревностью и отчаянием. Хосок вжался спиной в изголовье кровати, инстинктивно закрывая голову руками. Мелкая, нервная дрожь прошила все его тело от пережитого крика и удушливой волны чужой агрессии. Страх, который он, казалось, начал успешно преодолевать за последние дни, снова острыми когтями впился в нервную систему, возвращая ощущение полной незащищенности перед этой давящей силой альф. — Перестань, — прошептал омега, срываясь на хрип, а в его голосе отчетливо зазвучали слезы обиды и бессилия. — Они действительно ничего со мной плохого не сделали… в отличие от вас. Вы умеете только орать, ломать и требовать! Чонгук резко поднялся с колен, бледный как полотно, и попытался оттащить Тэхёна за плечо, но тот всё еще тяжело дышал, глядя на съежившегося на кровати Хосока с дикой смесью раскаяния и не утихающей ревности в глазах. А Юнги, преодолев расстояние в два шага, молча и жестко встал между омегой и Тэхёном, заслоняя Хосока своей широкой спиной и глухо бросил Тэхёну: — Ещё один звук, и я сам вышвырну тебя из этой палаты. Заткнись. Тэхён задохнулся от слов Хосока — фраза «в отличие от вас» ударила больнее любого физического удара. Ярость внутри него не утихла, она лишь трансформировалась во что-то раскаленное и разрушительное, выжигающее остатки рассудка. — Не сделали плохого?! — сорвался на ор альфа, резко стряхивая руку Чонгука со своего плеча. Он полностью проигнорировал угрозу Юнги, шагнув вбок и буквально нависая над ними. — Ты защищаешь их?! После всего, через что мы прошли?! Да мы ночей не спим, палимся перед всеми, рискуем всем ради тебя, а ты готов променять нас на каких-то больничных подлизов?! Его грудь ходила ходуном, а глаза лихорадочно блестели от застилающих слез бессильной обиды. Тэхён снова ударил ладонью по металлической спинке кровати, заставляя всю конструкцию содрогнуться. — Ты думаешь, они о тебе заботятся из альтруизма?! — брызжа слюной, продолжал кричать он, теряя над собой всякий контроль. — Им плевать на тебя, Хосок! Им платят за это деньги! А мы… мы с ума сходим, потому что ты для нас — воздух! Но тебе, видимо, плевать на то, что мы чувствуем! Тебе удобнее с ними, потому что они не требуют от тебя ничего настоящего! Чонгук с тихим, зловещим рыком резко бросился вперед, перехватил Тэхёна поперек груди мощным борцовским захватом и с силой оттащил назад, вглубь палаты, припечатав спиной к стене. — Я сказал, заткнись, блять! — прошипел Чонгук, в чьих глазах полыхнул такой же звериный огонь, но направленный уже на друга. — Ты видишь, что ты творишь?! Еще слово — и я сам тебе челюсть сломаю, Тэхён! — Настоящего, говоришь?! Они не раздевают меня до гола и не трахают меня без моего разрешения! — тоже выкрикнул омега, а затем с его глаз снова потекли, из-за чего по всему телу прошла вспышка панической атаки. Слова, сорванные с губ Хосока в отчаянном крике, повисли в палате звенящим, оглушающим лезвием. В ту же секунду яростный крик Тэхёна оборвался на полуслове, словно ему выбили воздух из легких. Ярость, ревность и собственнический бред мгновенно испарились, сметенные ледяной волной ужаса от услышанного. Чонгук замер, ослабив хватку на плечах Тэхёна, а Юнги так и остался стоять неподвижно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Правда, обнаженная, уродливая и жестокая, ударила по альфам с сокрушительной силой, напоминая о том, что именно пережил Хосок в больнице, и какую часть этого кошмара они сами бессознательно продолжали воспроизводить своим давлением. Но хуже слов была реакция тела. Едва эмоции схлынули, накатил откат. Дыхание Хосока сорвалось, превратившись в частые, судорожные всхлипы. Мелкая, неконтролируемая дрожь, охватившая его секундами ранее, переросла в настоящий спазм. Грудь омеги судорожно вздымалась, кислорода катастрофически не хватало, а перед глазами — под плотной черной повязкой — вновь закрутился тот самый кошмарный калейдоскоп воспоминаний, затапливая сознание волной липкой, панической темноты. — Нет… нет, воздуха… — хрипло выдохнул омега, задыхаясь. Он попытался судорожно втянуть в себя воздух, но горло спазмировало, пальцы вцепились в простыню так, что побелели костяшки, а тело забилось в истерике надвигающегося приступа. — Хосок! — со страшным, животным отчаянием в голосе выдохнул Чонгук. Всю спесь, всю ярость и доминантность смыло в один миг. Чонгук сорвался с места, но, помня о страхе омеги перед прикосновениями, не посмел схватить его. Он рухнул на колени прямо перед кроватью, задыхаясь от собственных слез раскаяния, и заговорил тихим, дрожащим, умоляющим голосом: — Солнце, тише… тише, посмотри на меня… то есть, послушай! Прости нас, прости, блять, прости… Мы сволочи, конченые сволочи… Тэхён медленно осел по стене вниз, закрыв лицо дрожащими ладонями. Его плеча крупно тряслись — из груди вырвался надрывный, глухой всхлип. Осознание того, что именно они творили своими криками, доломало его окончательно. А Юнги, резко растеряв всю свою ледяную выдержку, сделал шаг к кровати. Он опустился на колени рядом с Чонгуком, протянул руку, но не коснулся Хосока, замирая в сантиметре, давая омеге пространство, и заговорил голосом, полным надлома и бесконечной, отчаянной нежности: — Хосок-а… дыхание. Пожалуйста. Сделай вдох со мной. Я рядом. Никто тебя не тронет. Клянусь, никто и пальцем больше не смеет тебя обидеть. Ни мы, никто на свете. Выдох… давай вместе, солнце… — Я… не… глухой… я… лишь… тебя… больше… не… вижу… точнее… больше… никогда…не… увижу, — шептал Хосок побледневшими губами, пытаясь найти опору для того, чтобы полностью не рухнуть на подушку. Эти слова обожгли альф сильнее любого удара. В них не было больше гнева или истерики — только абсолютное, звенящее отчаяние человека, который остался наедине с холодной, беспощадной пустотой. Юнги замер, чувствуя, как внутри него рушится последняя опора. Эта горькая правда, брошенная Хосоком тихим, срывающимся шепотом, обнажила всю чудовищность ситуации. Они спорили из-за пустяков, ревновали к врачам и кричали друг на друга, забывая о главном: омега каждый божий день жил с катастрофой, которую они были не в силах исправить. Для него весь мир сузился до черной повязки, звуков чужих голосов и вечной темноты, в которой он пытался нащупать хоть какую-то опору. Чонгук закрыл лицо ладонями, и глухие, сдавленные рыдания сорвались с его губ. Мужчина, привыкший решать любые проблемы силой и властью, впервые в жизни чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он не мог вернуть Хосоку свет. Не мог отменить то, что уже случилось. Тэхён, прижатый к стене, судорожно втянул воздух носом, задыхаясь от собственных слёз. Его плеча крупно и мелко дрожали. Он медленно поднялся на ватных ногах, не смея сделать и шагу к кровати, чтобы снова не напугать омегу своими резкими движениями. — Прости нас… прости нас, Хосок, — всхлипывая, прошептал Тэхён, опускаясь на колени у края кровати, на безопасном расстоянии. Его голос дрожал и ломался. — Мы такие уроды… Прости, что мы только делаем хуже, что давим на тебя, когда ты пытаешься выжить… Юнги сглотнул вязкую, горькую слюну. Он осторожно, невероятно медленно протянул руку, давая Хосоку полную возможность оттолкнуть его, если тот захочет, и кончиками пальцев мягко накрыл дрожащую ладонь омеги. — Мы здесь, солнце… — тихо, сквозь слёзы, произнес Юнги, вкладывая в это прикосновение всю боль своего раскаяния. — Мы никуда не уйдем. И если тебе нужно оплакивать эту темноту — плачь. Если нужно кричать — кричи на нас. Мы выдержим всё. Только… пожалуйста, не закрывайся от нас окончательно. Мы научимся жить так, как нужно тебе. Клянусь. — Тогда перестаньте ревновать меня к каждому столбу. Я действительно хочу хоть немного реабилитироваться, чтобы потом более менее нормально жить, — прохрипел омега после нескольких минут молчания. Он уткнулся мокрым носом в ладонь Юнги и тихо застонал от невыносимой боли. Эти слова, сказанные сквозь слезы, прозвучали как приговор их эгоизму и одновременно как хрупкая, протянутая из темноты рука помощи. Юнги замер, чувствуя, как мокрый от слез нос Хосока утыкается в его ладонь. В этот момент сердце доминантного альфы пропустило удар, а в груди разлилась острая, жгучая боль, смешанная с глубоким, всеобъемлющим облегчением. Хосок не оттолкнул его. Он разрешил коснуться себя. Он впервые за долгое время сам искал эту точку опоры, разрешая им остаться рядом, но на совершенно иных, честных условиях. — Мы… мы больше не будем, — сиплым, сорванным от слез голосом пообещал Юнги, осторожно, боясь спугнуть, сжимая пальцами дрожащую ладонь омеги. Его большой палец бережно и медленно провел по тыльной стороне кисти Хосока, стирая остатки влаги. — Клянусь, солнце. Никакой ревности. Никакого давления. Только помощь. Если ты хочешь реабилитироваться — мы сделаем всё, чтобы тебе помочь. Хочешь учиться Брайлю? Будем покупать тебе лучшие учебники. Хочешь заниматься с эрготерапевтом? Мы постелим в коридорах ковры и уберем все преграды. Только живи, Хосок… Пожалуйста. Чонгук, услышавший этот тихий стон боли и отчаянную просьбу омеги, судорожно сглотнул ком в горле. Он тихо пересел ближе, опускаясь рядом с Юнги на колени. Его лицо было мокрым от слез, но во взгляде, скрытом полумраком палаты, горело непоколебимое, выжженое дотла переосмысление. — Прости нас за этот цирк, Хосок, — глухо прошептал Чонгук, боясь даже дышать слишком громко в сторону омеги. Он не смел коснуться его тела, но протянул руку, оставляя ладонь раскрытой в нескольких сантиметрах от ног Хосока, давая понять, что они готовы ждать сколько угодно. — Мы просто… мы сошли с ума от страха потерять тебя. Но это не оправдание. Мы примем любые твои правила. Только не уходи в себя. Тэхён, всё еще сидя на полу у стены, обхватил руками колени и уткнулся в них лицом, беззвучно сотрясаясь от слез раскаяния. Он слышал каждое слово Хосока, и каждое из них оставляло на душе шрамы, но это были правильные, исцеляющие шрамы. Он понял, насколько же слепым и глупым был их собственнический инстинкт, который вместо защиты приносил омеге лишь новые страдания. — Мы поняли, Хосок… Всё поняли, — еле слышно выдавил из себя Тэхён, поднимая на мгновение покрасневшие, опухшие от слез глаза. — Больше ни единого слова против твоих врачей. Хочешь заниматься — занимайся. Мы будем просто за твоей спиной. Стеной. Если понадобится. В посещение снова воцарилась тишина, но на этот раз она не давила свинцовым грузом. Это была тишина очищения, тяжелого признания ошибок и хрупкого, выстраданного перемирия, в котором три сломленных альфы учились любить по-настоящему — не удерживая силой, а отпуская на свободу, даже когда эта свобода давалась ценой собственного сердца.