Зови меня своим папочкой

Трёхкомнатная квартира недалеко от центра когда-то была наполнена радостью и смехом. Чонгук помнил это. Помнил, как пахло утром — кофе, который варила мама, и одеколоном отца, который тот наносил перед работой. Помнил, как они сидели за столом, и отец рассказывал смешные истории о своих студентах, а мама смеялась — звонко, легко, как будто мир был создан только для их счастья. Это было семь лет назад. До того, как всё рухнуло. Он сидел на подоконнике, сжимая в руках дымящуюся сигарету, и смотрел, как город зажигает огни. Ветер трепал его волосы, и этот ветер пах свободой — той, которую он никогда не чувствовал. Он был заперт в этой квартире, в этом городе, в этой жизни, которую он не выбирал. В коридоре послышались шаги. Смех. Женский голос, который он знал с рождения, и мужской — низкий, хриплый, незнакомый. Ещё один. Мать снова привела домой кого-то. Чонгук затянулся глубже, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. — Ты куришь в доме? — голос матери был резким, как удар хлыста. — Сколько раз я тебе говорила... — А ты сколько раз приводишь сюда мужиков? — перебил он, не оборачиваясь. — Мы квиты. Она замолчала. Он знал, что она смотрит на него — с болью, с разочарованием, с тем же чувством, которое он испытывал к ней. Любовь и ненависть, сплетённые в один тугой узел. — Чонгук... — Не надо, мама, — сказал он, и голос его был ледяным. — Просто не надо. Он спрыгнул с подоконника и пошёл в свою комнату, закрывая дверь и оставляя её в коридоре — с её новым ухажёром, с её попытками найти счастье там, где его уже не было. За стенкой послышались звуки. Стон. Смех. Кровать скрипела, и Чонгук зажал уши подушкой, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Он ненавидел это. Ненавидел её. Ненавидел себя. Больше всего — себя.

***

Он появился через неделю. Чонгук после посиделки с друзьями вернулся домой поздно — с пивом, с дымом, который въелся в одежду, — и застал их на кухне. Мать сидела за столом, и рядом с ней был мужчина. Молодой. Красивый. С тёмными волосами и глазами, которые смотрели на Чонгука с лёгкой насмешкой. — Это Тэхён, — сказала мать, и её голос был мягче, чем обычно. — Он работает в моём агентстве. Модель. Чонгук хмыкнул. — Ещё один? — Чонгук! — мать встала, и её глаза сверкнули. — Не смей... — Что? Говорить правду? — он усмехнулся. — Ты приводишь их сюда, как собак. Я должен радоваться? Мать замахнулась, но Тэхён перехватил её руку. — Не надо, — сказал он, и его голос был спокойным. — Он просто устал. Чонгук смотрел на него, и внутри него закипала злость. Этот мальчишка — потому что он был мальчишкой, старше его всего на несколько лет — смотрел на него так, будто знал что-то, чего не знал Чонгук. — Не лезь не в своё дело, — сказал Чонгук. — Я не лезу, — ответил Тэхён, и в его голосе появилась странная мягкость. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я не такой, как другие. — Они все так говорят. — Я не они. Чонгук фыркнул и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью. Он слышал, как мать что-то шепчет Тэхёну, как тот отвечает ей — тихо, успокаивающе. И это раздражало его больше, чем крики. Он лёг на кровать и уставился в потолок. Ещё один. Всего лишь ещё один. Он уйдёт, как и все.

***

Тэхён не ушёл. Он остался. Сначала на ночь, потом на неделю, потом на месяц. Он жил в их квартире, спал с матерью в её комнате, завтракал с ними по утрам, как будто был частью семьи. Чонгук ненавидел его. Ненавидел его спокойствие, его улыбку, его запах, который витал по всей квартире. Ненавидел то, как мать смотрит на него — с надеждой, которой она не смотрела на сына. Ненавидел то, как Тэхён смотрит на него — с лёгкой усмешкой, как будто знает что-то, что Чонгук не хочет признавать. — Ты слишком много куришь, — сказал Тэхён однажды, когда Чонгук стоял на балконе. — Не твоё дело. — Твоя мама волнуется. — Моя мама? — Чонгук повернулся к нему, и в его глазах была такая злость, что Тэхён не отшатнулся. — Моя мама спит с тобой. Ей плевать на меня. — Это не так. — Откуда ты знаешь? Ты знаешь её неделю. Тэхён шагнул ближе, и Чонгук почувствовал его запах — дорогой одеколон, смешанный с чем-то сладким. — Я знаю, что она любит тебя, — сказал он. — И что ты делаешь ей больно. — Я делаю ей больно? — Чонгук засмеялся, но смех его был горьким. — Это она делает мне больно. Каждый день. Каждую ночь. Ты слышишь это? Слышишь, как она стонет под тобой? Ты думаешь, я не слышу? Тэхён замолчал. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, не обида, а что-то другое. Что-то, что Чонгук не мог понять. — Я слышу, — сказал он тихо. — И я знаю, что это больно. Но я не могу уйти. — Почему? — Потому что она нужна мне. И ты нужен мне. Чонгук замер. — Что? — Я хочу помочь тебе, — сказал Тэхён, и в его голосе появилась странная твёрдость. — Я хочу показать тебе, что мир не заканчивается на этом. Что ты можешь быть счастливым. — Я не хочу быть счастливым, — ответил Чонгук. — Я хочу, чтобы всё кончилось. Тэхён шагнул ближе, и теперь между ними было всего несколько сантиметров. — Ты не хочешь этого, — сказал он. — Ты просто боишься. — Чего? — Себя. Чонгук смотрел в глаза Тэхёна, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он хотел оттолкнуть его, сказать что-то резкое, убежать. Но не мог. Он стоял и смотрел на этого человека, который был старше его всего на несколько лет, но казался таким взрослым, таким уверенным, таким чужим. — Отойди, — прошептал он. — Нет, — ответил Тэхён, и его голос был таким тихим, что Чонгук почти не услышал. — Я не отойду. Я не уйду. Я буду здесь, даже если ты ненавидишь меня. Чонгук хотел сказать что-то, но не мог. Слова застревали в горле, и он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Тэхён коснулся его щеки — осторожно, почти невесомо, и Чонгук вздрогнул. — Не надо, — сказал он, но голос его дрожал. — Я знаю, что тебе больно, — сказал Тэхён. — Я знаю, что ты злишься. Но я не хочу, чтобы ты страдал. Ты слишком молод, чтобы ненавидеть весь мир. — Мне не нужна твоя жалость. — Это не жалость. — А что? Тэхён посмотрел на него, и в его глазах было столько света, что Чонгук почти зажмурился. — Это надежда, — сказал он. — Что ты сможешь быть счастливым. Он убрал руку и ушёл, оставляя Чонгука одного на балконе. А Чонгук стоял и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Что-то, чему он не мог дать названия.

***

Они остались вдвоём. Мать уехала в командировку на неделю, и квартира опустела. Тишина была гулкой, как в храме, где никто не молится. Чонгук сидел в своей комнате и смотрел в стену, чувствуя, как дни текут мимо, как вода сквозь пальцы. Тэхён приходил к нему каждый день. Сначала с едой, потом с разговорами, потом просто так — сидел на полу у его кровати и молчал. — Почему ты приходишь? — спросил Чонгук однажды. — Потому что я хочу быть рядом, — ответил Тэхён. — Тебе платят за это? — Нет. — Тогда зачем? Тэхён повернулся к нему, и в его глазах была та самая мягкость, которую Чонгук ненавидел и боялся одновременно. — Потому что ты мне небезразличен, — сказал он. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? Я был на твоём месте. Я тоже ненавидел всех, кто пытался помочь. Но потом я понял: иногда помощь приходит оттуда, откуда не ждёшь. — Ты не можешь помочь мне. — Могу, — сказал Тэхён. — Если позволишь. Чонгук замолчал. Он смотрел на Тэхёна, и внутри него боролись злость и любопытство. Любопытство побеждало. — Как? — спросил он. Тэхён встал, подошёл к кровати и сел рядом. — Сначала ты должен перестать убегать, — сказал он. — Перестать прятаться. Ты думаешь, что ненавидишь всех, но на самом деле ты просто боишься. — Чего? — Что тебя снова предадут. Чонгук сглотнул. Ком подступил к горлу, и он не мог выдавить ни слова. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Я тоже боялся. Но я перестал. — Как? Тэхён наклонился ближе, и его дыхание коснулось лица Чонгука. — Я нашёл того, кто не предаст, — прошептал он. — И ты найдёшь. Если перестанешь бояться. Чонгук смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, в которых не было насмешки. Только что-то другое. Что-то, что пугало его больше, чем ненависть. — Я не знаю, как, — сказал он. — Я научу, — ответил Тэхён. — Если ты позволишь. Он коснулся лица Чонгука, и тот не отшатнулся. — Что ты хочешь от меня? — спросил Чонгук, и голос его дрожал. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться, — сказал Тэхён. — Хочу, чтобы ты перестал ненавидеть. Хочу, чтобы ты позволил себе быть счастливым. — Это невозможно. — Возможно, — сказал Тэхён. — Я покажу тебе. Он наклонился и поцеловал Чонгука. Это было мягко, почти невесомо, как первый снег. Чонгук замер, чувствуя, как его тело отзывается на чужое прикосновение. Он хотел оттолкнуть его, но не мог. Внутри него что-то таяло — ледяная корка, которую он носил годами. — Ты... — начал он, когда Тэхён отстранился. — Я знаю, — сказал Тэхён, и в его голосе была такая уверенность, что Чонгук не мог спорить. — Ты думаешь, это неправильно. Но это не так. Это просто то, что есть. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Ничего не делай, — ответил Тэхён. — Просто позволь мне быть рядом.

***

Ночь была тёмной. Чонгук лежал на кровати, чувствуя, как его тело дрожит от предвкушения. Тэхён стоял у двери, и его тень падала на стену, делая его выше, сильнее, страшнее. В лунном свете его фигура казалась вырезанной из тьмы — каждая линия была чёткой, каждый мускул напряжённым, как у хищника, который готовится к прыжку. — Ты хочешь этого? — спросил он, и голос его был низким, как гром вдалеке. — Да, — выдохнул Чонгук, и его голос сорвался на шёпот. Тэхён подошёл к нему медленно, почти невесомо, и наклонился, касаясь губами его шеи. Дыхание было горячим, и Чонгук почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. — Тогда скажи это, — прошептал Тэхён в его ухо, и его голос был как шёлк, обволакивающий сознание. — Что? — спросил Чонгук, и его голос дрожал. — Скажи, кто я. Чонгук зажмурился, чувствуя, как его тело горит от прикосновений, как его сердце бьётся где-то в горле, как внутри него разливается жар, который невозможно погасить. — Ты — Тэхён, — сказал он. — Нет, — Тэхён отстранился, и в его голосе появилась твёрдость, как у того, кто не принимает неправильных ответов. — Ты знаешь, кого я хочу быть для тебя. Чонгук открыл глаза и посмотрел на него. В тёмных глазах Тэхёна плясал огонь — дикий, голодный, и в этом огне было обещание, от которого у Чонгука перехватывало дыхание. — Папочка, — прошептал он, и его голос сорвался на стон. Тэхён улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось. Улыбкой человека, который знает, что он — центр вселенной, по крайней мере, этой маленькой вселенной, запертой в четырёх стенах спальни. — Ещё раз, — сказал он. — Папочка, — повторил Чонгук громче, и его голос окреп, но в нём была мольба. — Хороший мальчик, — прошептал Тэхён, целуя его в висок, в скулу, в уголок губ. — Теперь я покажу тебе, что значит быть хорошим. Он стянул с Чонгука футболку, и та упала на пол, оставляя его обнажённым до пояса. Лунный свет падал на его кожу, делая её серебряной, почти прозрачной, и Тэхён замер на мгновение, рассматривая его, как рассматривают произведение искусства. — Ты такой красивый, — прошептал он, проводя пальцами по его груди, по ключицам, по животу, оставляя дорожки огня. — Ты знаешь, как я хотел этого? — Нет, — честно ответил Чонгук, и его голос был хриплым от желания. — Я хотел тебя с первого дня, — сказал Тэхён, и его голос стал тише, интимнее. — Когда увидел тебя на кухне — злого, потерянного, готового сражаться со всем миром. Я понял, что ты — тот, кто мне нужен. Ты — тот, кого я хочу сломать и собрать заново. Чонгук зажмурился, чувствуя, как его тело отвечает на каждое слово, как внутри него разливается тепло, которое он не мог контролировать. — Почему? — спросил он, и его голос дрожал. — Потому что ты не сдаёшься, — ответил Тэхён. — Ты борешься. Даже когда не знаешь зачем. Даже когда всё против тебя. Ты — как дикий зверь, которого нужно приручить. Он наклонился и поцеловал его в грудь, оставляя дорожку из влажных следов, которые горели на коже, как клеймо. Его губы скользнули по животу, по рёбрам, по ключицам, и каждое прикосновение было как обещание, которое он собирался сдержать. — Я хочу, чтобы ты боролся со мной, — прошептал он, и его голос стал низким, почти рычащим. — Но я хочу, чтобы ты и сдавался мне. Чтобы ты позволил мне взять всё, что я хочу. Чонгук почувствовал, как его тело начинает гореть. Он не знал, что делать, но Тэхён вёл его — мягко, терпеливо, не позволяя ему испугаться. Каждое движение было выверенным, как танец, как ритуал, как посвящение. — Ты готов? — спросил он, и в его голосе была нежность и сталь одновременно. — Да, — выдохнул Чонгук, и его дыхание сбилось. Тэхён улыбнулся и потянулся к тумбочке, доставая оттуда маленький флакон и что-то ещё — шёлковый шарф, тёмно-синий, почти чёрный, который мерцал в лунном свете. Его пальцы были длинными, изящными, и когда он развернул шарф, Чонгук почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Что ты делаешь? — спросил он, и его голос дрожал от предвкушения. — Я хочу, чтобы ты доверился мне, — сказал Тэхён. — Полностью. Он взял руки Чонгука и медленно, почти ритуально, обвязал его запястья шарфом, закрепляя их над головой. Ткань была мягкой, но крепкой, и когда Тэхён затянул её, Чонгук почувствовал, как его тело становится уязвимым, открытым, полностью зависимым от того, кто был над ним. — Ты не боишься? — спросил Тэхён, и его голос был тихим, как шёпот ветра. — Нет, — ответил Чонгук, и это была правда. Он не боялся. Потому что в глазах Тэхёна не было жестокости — только желание и забота. Тэхён снова потянулся к тумбочке и достал ещё одну вещь — тонкий, чёрный ремень, который он снял со своих брюк. Он провёл им по животу Чонгука, и кожа отозвалась на прикосновение холодом, который тут же сменился жаром. — Ты будешь хорошим мальчиком, — сказал Тэхён, и его голос был низким, как рокот грома. — Ты будешь терпеть и ждать. И ты скажешь мне, если станет слишком больно. Чонгук кивнул, чувствуя, как его тело напрягается от ожидания. Тэхён наклонился и поцеловал его — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не мог сказать вслух. Его пальцы скользнули по телу Чонгука, касаясь кожи, и каждый след был как обещание. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня, — прошептал он, отрываясь от его губ. — Каждым сантиметром. Каждым прикосновением. Он провёл ремнём по внутренней стороне бедра Чонгука, и тот вздрогнул от неожиданности. Кожа была чувствительной, и прикосновение холодной кожи ремня отзывалось дрожью, которая пробегала по всему телу. — Ты чувствуешь? — спросил Тэхён, и его голос был хриплым. — Да, — выдохнул Чонгук, и его тело выгибалось навстречу. Тэхён улыбнулся и отложил ремень в сторону. В его руках появился маленький флакон с маслом — запах был сладким, как персик, и этот запах окутал их, смешиваясь с запахом кожи и пота. Он смазал пальцы и медленно, с нежностью, которая контрастировала с его твёрдостью, начал касаться Чонгука там, где тот никогда не чувствовал прикосновений. — Ты такой тёплый, — прошептал Тэхён, и его голос был как пение. — Такой мягкий. Ты готов принять меня? — Да, — простонал Чонгук. Тэхён не торопился. Он двигался медленно, давая Чонгуку время привыкнуть, и каждый его палец был как обещание, как вопрос, на который Чонгук отвечал дрожью и вздохами. — Скажи мне, — прошептал Тэхён, — если станет больно. Чонгук кивнул, но боль не приходила. Только наслаждение, которое разливалось по телу, как тёплый мёд, который нельзя проглотить полностью. — Я хочу, чтобы ты почувствовал это, — сказал Тэхён, доставая что-то из ящика — маленький, изящный предмет, который мерцал в лунном свете. Это была анальная пробка, сделанная из гладкого стекла, прозрачная, как слёзы, и в ней отражался свет лампы. Чонгук замер. — Что это? — спросил он, и его голос дрожал. — Это то, что поможет тебе привыкнуть ко мне, — ответил Тэхён, и его голос был таким же мягким, как шёлк. — Я буду подготавливать тебя. Медленно. Чтобы ты мог принять меня без боли. Он смазал её маслом и медленно, с бесконечной осторожностью, начал вводить её. Чонгук почувствовал, как его тело открывается, принимает чужую плоть, и это ощущение было странным, непривычным, но не болезненным — только тёплым и глубоким. — Ты чувствуешь это? — спросил Тэхён. — Да, — выдохнул Чонгук. — Я чувствую тебя. Тэхён улыбнулся и начал двигать пробку — медленно, ритмично, и каждое движение отзывалось в теле Чонгука дрожью. Это было как обещание того, что будет дальше, и Чонгук чувствовал, как его тело начинает таять под чужими пальцами. — Ты готов? — спросил Тэхён. — Да, — простонал Чонгук. — Пожалуйста. Тэхён извлёк пробку и наклонился, целуя Чонгука в лоб. — Теперь я буду внутри тебя, — прошептал он. — Ты будешь чувствовать меня. Каждым сантиметром. Он вошёл в него медленно, давая время привыкнуть к своим размерам. Чонгук зажмурился, чувствуя, как его тело растягивается, принимая чужую плоть. Боль была — но это была хорошая боль, та, которая говорит о том, что ты жив. — Дыши, — прошептал Тэхён. — Дыши со мной. Чонгук дышал, чувствуя, как каждое движение Тэхёна отзывается внутри него, как его тело подстраивается под чужой ритм. Он сжимал шёлк, которым были связаны его руки, и этот шёлк был как якорь, который держал его в этом моменте. — Я люблю тебя, — сказал он, и слова вырвались сами собой. Тэхён замер на мгновение, потом его лицо озарилось улыбкой. — Я тоже люблю тебя, — ответил он. — Я люблю тебя с того самого дня. Они двигались вместе, и в этом ритме было всё: и боль, и надежда, и обещание того, что они больше не будут одни. Тэхён двигался глубже, быстрее, и каждый его толчок был как крик, как молитва, как обещание вечности. Чонгук чувствовал, как его тело начинает дрожать, как внутри него разливается волна, которая готова разбиться о берег. — Ты близко? — прошептал Тэхён, и его голос был рваным, хриплым, полным желания. — Да, — выдохнул Чонгук. — Я... я сейчас... — Сделай, — сказал Тэхён, и его голос был как приказ. — Сделай вместе со мной. И когда волна накрыла их, Чонгук почувствовал, как его тело разрывается на части и собирается заново. Он кричал — в подушку, в темноту, в руки того, кто держал его так крепко, что казалось, он никогда не отпустит. Они лежали, тяжело дыша, и Тэхён развязал шёлк на его запястьях. Кожа была покрасневшей, но не повреждённой. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Чонгук, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я в порядке. Тэхён обнял его, притягивая к себе, и Чонгук чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с его. — Ты — мой, — прошептал Тэхён. — Всегда. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной. Он больше не был тем, кто ненавидит. Он был тем, кто нашёл.