Wicked Game

Июльская жара стекала по узким улочками Сорренто, застревала в лимонных деревьях и заставляла даже самые яркие бугенвиллии на балконах поникать. Море, спрятанное за скалами, дышало где-то внизу, обещающая блаженную прохладу, до которой ещё нужно было дойти по крутым каменным лестницам. Гермиона сможет добраться до него только к вечеру. Цикады орали так, что их было слышно сквозь открытые окна кафе. Внутри кафе «SoHo» всегда пахло кофе, выпечкой и лимонной цедрой, даже когда никаких лимонов поблизости не было. Этот запах уже въелся в деревянные балки, в керамическую плитку на полу, в выцветшие от времени фотографии Лондона на стенах, те самые, которые отец развесил в первый год после переезда. Биг-Бен в тумане. Красный даблдекер на Пикадилли. Чёрно-белый снимок Сохо шестидесятых. И единственная цветная фотография — мать и отец на фоне кирпичной стены, молодые, смеющиеся. Двухэтажный дом цвета выгоревшей охры стоял на углу двух узких улочек. Кафе занимало весь первый этаж. Три столика у окна, ещё два в глубине зала, стойка из тёмного дерева, кофемашина, купленная отцом по случаю и работавшая, по его словам, «на честном слове и английском упрямстве». Стены, выкрашенные в цвет топлёного молока, за шесть лет покрылись сеткой тонких трещин, но отец говорил, что это патина. Что старые вещи красивее новых. Что трещины — это история. В разгар дня здесь было тесно и шумно. Гермиона лавировала между столиками с подносом, придерживая локтем меню, которое кто-то уронил на пол. Фартук с вышитыми лимонами съехал набок, белая рубашка, завязанная узлом на поясе, прилипла к спине. Вентилятор за стойкой не помогал от жара, идущего и с кухни и с улицы. — И ещё два корнетто за четвёртый столик! — донеслось из кухни. — Мам, у меня две руки! — крикнула она в ответ, не оборачиваясь. — Я не осьминог! — Ты Грейнджер, — запыхавшаяся мать высунулась из раздаточного окна, — а это значит — справишься. Вместо того чтобы пререкаться с матерью — поторопись. Гермиона фыркнула, схватила тарелки и понеслась к четвёртому столику, за которым рыбаки спорили о футболе. Марко утверждал, что «Наполи» в этом сезоне возьмут кубок, Джузеппе крутил пальцем у виска, а старый Паоло молча пил свой двойной эспрессо и улыбался в усы. — Парни, — Гермиона поставила тарелки, — если вы не прекратите орать, я вызову карабинеров. — Карабинеры за нас, красавица, — засмеялся Марко, — а за «Наполи» — Бог! — Тогда тебе лучше молиться, — подмигнула она и унеслась к следующему столику. Синьор и синьора Росси — пожилая пара из дома напротив, уже допили капучино и теперь собирались уходить. Синьора поправляла шляпку, а синьор отсчитывал мелочь, близоруко щурясь на монеты. — Спасибо, дорогая, — сказала синьора, коснувшись её руки. — Сегодня корнетто особенно удался. Передай матери. — Обязательно, синьора. Она будет рада. Она засмеялась и отошла к другому столику. Потом зашла синьора Амато из дома на соседней улочке, с неизменной корзинкой для покупок. Она тоже взяла капучино и долго рассказывала о внуке, который поступил в университет в Милане. — Представляешь, он будет изучать архитектуру! — синьора всплёскивала руками. — В Милане! Мой внук! — Это замечательно, синьора, — Гермиона подливала ей молоко и думала о том, что через год сама будет поступать. В родную Британию. Наверное. В Кембридж, если повезёт. Или в Оксфорд. Она ещё не решила. Синьора Амато ушла, и за ней, ещё пара туристов, которые искали дорогу к пляжу. Гермиона нарисовала им карту на салфетке. Лестница вниз, потом налево, потом ещё раз налево. И они ушли, благодарные и немного растерянные. Гермиона проводила их до двери, помахала вслед и вернулась к уже опустевшим столикам. Собрала чашки и тщательно протёрла столешницы. От плитки под ногами доносилась едва ощутимая прохлада, и она на секунду замерла, прикрыв глаза. Гул голосов, звон посуды, радио из подсобки. Этот шум уже был частью её жизни почти столько же, сколько она себя помнила. С шести лет она вертелась под ногами у матери на кухне, а в одиннадцать, когда они переехали в Италию, кафе стало неотъемлемой частью жизни, если не самой жизнью. Она вернулась за стойку. Обед закончился, посетители постепенно рассасывались, наконец, наступала долгожданный период затишья до вечера. Мать ушла на рынок за продуктами, отец возился в подвале с прохудившейся трубой — снизу доносились его приглушённые ругательства. В кафе стало совсем тихо. Только вентилятор хрустел лопостями, и было слышно как муха билась в окно. Гермиона села на высокий табурет и вытащила буклет, положив его прямо на стойку. Теория вождения. Тест № 17. Экзамен через месяц, она уже давно перешла на практику на занятиях в автошколе, но и к теоретической части продолжала готовиться прилежно. Она уже давно знала почти все буклеты наизусть, но привычки отличницы никуда не деть. Она начала решать тест, но мысли всё уносились куда-то не туда. На календаре было 15 июля. Ровно половина лета. Необъяснимая тоска накатывала каждый раз, когда Гермиона отсчитывала дни до осени. Нет, она безумно любила школу, учёбу и всё, что связанно с подготовкой к экзаменам. И всё же, это её последнее беззаботное лето в Италии. При переезде сюда, она ни за что в жизни бы не поверила, что будет расстраиваться по этому поводу. Одиннадцатилетняя на тот момент Гермиона, родители которой увезли её из родного дождливого Лондона в невыносимо жаркую и пестрящую лимонами Италию, ненавидела здесь всё и вся. Гермиона тогда очень злилась. На отца — за то, что согласился на переезд. На мать — за то, что та вообще затеяла эту авантюру. Целый год после переезда она не могла смириться, писала единственной оставшейся в Лондоне подруге длинные письма о том, как ненавидит Италию, и требовала отправить её обратно к бабушке. Потом бабушки не стало. Слетав на похороны, Гермиона почувствовала ещё большую тоску по Лондону, повзрослела, и решила сменить методы с нытья на действия. Она с двойным упорством засела за учебники, заявив родителям, что как только вырастет — поступит в Англию и уедет прочь. И ни что не заставит её захотеть остаться в их этой Италии. Но она росла, и волей неволей её чувства и интересы менялись. Она не заметила, как это случилось. Плавно, без резких скачков и заявлений вслух, она полюбила Сорренто. И теперь не представляла себе другого лета. Теперь запах кофе, смешанный с солью и лимонной цедрой, казался ей запахом дома. Теперь она знала всех соседей по именам. Теперь она могла пройти от кафе до моря с закрытыми глазами, триста семь ступеней, мимо закрытых ставен и кошек, дремлющих на парапетах. И теперь она почти не вспоминала Лондон. Почти. Вот только и от целей своих не оказывалась. Получить достойное образование и извечно гнаться за знаниями — стояло на первом месте. Мать вечно вздыхала, что Гермионе стоит больше отдыхать, заводить друзей, интересоваться чем-то помимо книг. Но сама Гермиона только пожимала плечами и отмахивалась. Ей не было скучно одной. Ей вообще никто не был нужен. Учеба всегда интереснее любого посредственного общения со сверстниками. При обгоне в дождливую погоду следует… — она задумалась, водя пальцем по строчке. Это был сложный вопрос, один из тех, где интуиция подсказывала одно, а правила другое. Она нахмурилась, пытаясь вспомнить параграф из учебника, и в этот момент звякнул дверной колокольчик. Она не подняла глаз, подумав что его задел ветер, и продолжила вчитываться в варианты ответов, всё ещё витая где-то в своих мыслях. — При обгоне в дождливую погоду следует держаться на достаточном расстоянии, чтобы не ослепить водителя встречной полосы, — произнёс низкий женский голос. — И не убиться самому, так как видимость хуже в разы. Второе — опционально. Гермиона встрепенулась и едва не свалилась с высокого стула. — О, э-э, спасибо! Добрый день! — она поспешно убрала буклет под стойку и подняла глаза. Перед ней у стойки стояла женщина. Она была одета не по-курортному, не так, как одевались туристы, фланирующие по набережной в шортах и сланцах, а потому сильно выделялась. Первым, что бросилось в глаза стали волосы. Тяжёлые, иссиня-чёрные, они спускались крупными кудрями ниже поясницы. Не убраны, не собраны, не скручены в дурацкий пучок, как у неё самой. И это на такой-то жаре! Тонкие струящиеся брюки цвета тёмного шоколада, шёлковая блуза с длинным рукавом. Каблуки. Каблуки. Не вычурные босоножки, как носят модные фифы на районе, а классические строгие лодочки. В такую жару. На брусчатке. Тёмные очки были сдвинуты в волосы, открывая лицо, с высокими скулами и острой линией подбородка. В одной руке она держала телефон, в другой кошелёк. И она уже не смотрела на Гермиону. Её взгляд был прикован к экрану, пальцы быстро набирали что-то, кажется, похожее на адрес в навигаторе. Отчего Гермиона сразу подумала, что она не местная. Возможно, в командировке проездом. Женщина не ответила ей той же любезностью, к которой привыкла Гермиона. Всем, от строгого стиля, до такого же выражения лица, она напомнила ей родной Лондон. — Американо, — коротко и сухо сказала она, — без сахара, с собой. Гермиона моргнула. Перевела взгляд на градусник за окном — тридцать четыре в тени. Потом снова на женщину. На её закрытую блузу. На каблуки. — Простите… Американо? Горячий? И вот тут женщина наконец подняла глаза, оторвав их от экрана телефона. Это был медленный, тяжёлый взгляд. Сначала он скользнул по лицу Гермионы, по влажным прядям у висков, по растрёпанному пучку, а затем опустился ниже: по фартуку с лимонами, по завязанной узлом рубашке, по коротким шортам, по босым ногам на прохладной плитке. Пауза затянулась. В этом взгляде читалось всё, что она не сказала вслух. Девочка, я пила американо ещё до твоего рождения. Как ты посмела сбить мой ритм? Это было презрение. Нет, скорее, высокомерное недоумение. Наверное так смотрят на предмет обстановки, который внезапно заговорил. Но хуже всего было не это. У Гермионы что-то ёкнуло внутри. Она читала об этом в книгах, о бабочках в животе, о сердце, которое пропускает удар. Она всегда считала это красивой метафорой. Но сейчас это происходило с ней, и это было совсем не похоже на метафору. Это было похоже на внезапную наэлектризованность током всего вокруг. Она не отвела глаз. Почему-то не отвела, хотя обычно терялась, когда на неё так смотрели. Но сейчас внутри что-то включилось. — Может быть, хотя бы айс? — нерешительно предложила она, пытаясь прервать эту длинную напряженную паузу, словно могла получить резкий удар током, если не сделает этого сейчас же. — В такую жару горячий — это как-то… — Американо со льдом, — вдруг согласилась она, как будто бы, неожиданно даже для самой себя. — Только быстрее. Гермиона кивнула и отвернулась к кофемашине. Пальцы дрожали, когда она насыпала кофе в холдер. Она просыпала его немного мимо, на стойку и прорезиненный коврик. Что со мной такое? Она делала этот кофе тысячу раз. Десять тысяч раз. Она могла приготовить американо с закрытыми глазами, наощупь, в полной темноте. Но сейчас её руки вели себя так, словно она впервые встала за стойку. Машина зашипела. Тёмная жидкость вперемешку с золотом потекла в стакан, и Гермиона смотрела на неё заворожённо, чувствуя, как внутри разливается странное, необъяснимое тепло, не имевшее никакого отношения к жаре. Оно шло откуда-то из самого центра груди и растекалось по телу, добираясь до кончиков пальцев мелким подрагиванием. Она поймала себя на том, что улыбается. Кофемашине. Она улыбалась кофемашине, как дура, и ничего не могла с этим поделать. Лёд. Мне нужен лёд. Она полезла в холодильник и насыпала его щедро, больше, чем обычно. Отчего-то хотелось сделать именно так. То ли из-за образа брюнетки, которую так и хотелось охладить. То ли просто это было желанием сделать заказ на максимум. Угодить ей. Чтобы она вернулась ещё. Гермиона едва заметно тряхнула головой. Я делаю так со всеми клиентами, — тут же оправдалась она перед самой собой. Она судорожно закрыла крышкой, проверила, ровно ли сидит. Зачем-то протёрла стаканчик салфеткой — хотя он был идеально сухим. Ей вдруг стало слишком важно, чтобы всё было безупречно. Пора было отдавать заказ. И тут её накрыло. Сердце забилось быстрее. Без причины, просто от того, что она сейчас повернётся и встретится с ней глазами. У Гермионы пересохло в горле. Ладони вспотели так, что она едва не выронила стаканчик. Она замерла на секунду, почти прижимая ледяной стаканчик кофе к груди, и попыталась понять, что с ней происходит. Но это было что-то совершенно новое. Это совсем не походило на смущение перед красивой женщиной. Она видела много красивых женщин, в Италии это не было редкостью, но никогда её сердце не колотилось так, словно она пробежала три огромных лестничных пролёта вверх под палящим солнцем. На обычное волнение тоже совершенно не похоже. Она волновалась перед экзаменами, перед контрольными, даже перед первым днём в новой школе, это было другое. Это было в разы острее. Как будто весь мир сузился до этой незнакомки. Как странно. Что со мной? — пронеслось в голове, пока она разглядывала собственные дрожащие пальцы на белом стаканчике. Я её вижу впервые в жизни. Я даже имени её не знаю. Почему мне так важно, чтобы она… чтобы она что? Заметила меня? Похвалила кофе? Просто посмотрела ещё раз? Она глубоко вздохнула. Спокойствие. Она просто отдаёт заказ. Она делала это тысячу раз. Обычный заказ. Я отдам ей кофе, она расплатится и уйдет. Нет. Я не хочу. Вдруг она больше никогда не зайдёт к нам? Я хочу хоть что-то узнать о ней, какую-нибудь зацепку… что, что же спросить? — судорожно вертелось в голове, пока она поворачивалась, но как назло вдруг улетучился весь богатый словарный запас, и ни одного вопроса не приходило в голову. Господи, да что со мной? — она резко выдохнула, повернулась и поставила стакан на стойку перед женщиной. — Ваш заказ, — только и смогла сказать она, как телефон, лежащий в руке женщины, зазвонил. Она ответила, наверное, быстрее, чем у собеседника успел прозвучать хотя бы один гудок. Гермиона не слышала ту сторону, так как телефон уже утонул в роскошных черных кудрях, прижатый к уху несколькими пальцами. — Я задержусь, — с сосредоточенным раздражением ответила незнакомка абоненту, — чертов ремонт дороги, объезд через какую-то дыру и в два раза длиннее. Стоящей напротив Гермионе дважды резануло по ушам. Во-первых, такой роскошной и женственной особе крайне не шло ругаться. А, во-вторых, у нас шикарный тихий туристический район с великолепным видом на море. Перехватив телефон плечом и свалив большинство кудрей на один бок, она открыла молнию кошелька и подцепила пальцами карту. Гермиона без слов ввела цифры на аппарате и протянула его женщине. Едва заметное касание карты об терминал стало единственным, самым приближенном к Гермионе жестом. — Совещание перенесите, — продолжала женщина в телефон, забирая карту и стакан. — И скажите Марко, что если он не закончил отчёт — я узнаю. Она развернулась и вышла. Даже не взглянула. Даже не кивнула на прощание. Каблуки процокали по плитке, колокольчик звякнул, и облако тяжёлых тёмных кудрей исчезло за дверью. Гермиона осталась стоять с аппаратом для оплаты в руке. В кафе снова стало тихо. И пусто. Палящее солнце переползло через стойку и теперь тошнотворно грело плитку у её ног в сандалях. И снова захотелось в Лондон. Она машинально положила аппарат на место. Поправила салфетницу, хоть та и без этого стояла идеально. Чёртов ремонт дороги. Объезд через какую-то дыру. В два раза длиннее. Значит, она здесь не по своей воле. Значит, она обычно ездит другим маршрутом — по федеральной трассе, не сворачивая к ним. Значит, если бы не этот ремонт, она бы никогда не оказалась здесь, не вошла бы в кафе, не заказала бы свой дурацкий горячий американо. Гермиона вдруг почувствовала странную благодарность к ремонту дороги. Она одёрнула себя. Это было глупо. По-детски. Она здесь вообще-то тесты решает. Ей экзамен сдавать. Ей в выпускной класс через месяц. Но внутри всё ещё дрожало что-то тёплое, новое, совершенно незнакомое ощущение. Она попыталась вернуться к буклету. Перечитала вопрос и обвела верный второй ответ. Просто потому что она сказала. Просто потому что теперь это было единственным напоминанием о ней, о том что она действительно была здесь, а не померещилась Гермионе от теплового удара. Она отложила буклет и просто сидела, глядя на дверь. Может, она завтра вернётся, — подумала она. — Если ремонт ещё не закончился. Может быть, она снова поедет в объезд. Может, ей понравился кофе. Может, она даже попробовала его в машине и подумала — надо же, а эта девочка была права. Гермиона усмехнулась сама себе. О чём я думаю? Какая мне вообще разница? — спросила она сама себя и тут же попыталась ответить, — я забочусь о репутации кафе моих родителей. Мне важно, чтобы новым клиентам всё понравилось. Чтобы они запускали сарафанное радио среди своих друзей. Чтобы они вернулись вновь… Всё-таки собрав последние крупицы концентрации, Гермиона до решала до конца буклет, переодически, пожалуй, слишком часто поглядывая на дверь. А потом время покатилось к ужину, и думать о незнакомке стало некогда. Мать вернулась с рынка вся раскрасневшаяся, с корзиной, полной персиков, базилика и свежей моцареллы. Отец наконец вылез из подвала, вытер руки о старую тряпку и заявил, что труба «протянет ещё столько же, сколько он сам». А в кафе начался вечерний наплыв. Туристы, вернувшиеся с пляжа, хотели лимонада и холодного пива. Местные семьи заходили на ужин с детьми, с бабушками, с шумными разговорами на диалекте, который Гермиона до сих пор понимала, как ей казалось, не до конца идеально. Кто-то заказал пасту, кто-то салат с морепродуктами, кто-то просто бокал вина. И всем нужно было что-то подать, принести, убрать, повторить. Гермиона закрутилась между стойкой и столиками. Принять заказ, пробить чек, сделать кофе, отнести тарелки, убрать посуду, улыбнуться, повторить. Этот ритм был ей знаком до автоматизма, и она нырнула в него с облегчением. Здесь не было времени на глупые мысли. Здесь не было места дрожащим пальцам и странному незнакомому и пугающему теплу в груди. За вечер она приготовила ещё три айс-американо. Первый для молодого парня в выгоревшей футболке, который даже не посмотрел на неё, уткнувшись в телефон. Второй для женщины средних лет, которая долго рассказывала как прошёл её день и оставила чаевые. Третий для пожилого синьора, который пил его медленно, маленькими глотками, долго глядя на закат из окна кафе. И ни на одном у неё не дрогнули руки. Ни на одном сердце не забилось быстрее. Ни на одном она не поймала себя на том, что улыбается кофемашине. Когда последний посетитель ушёл, а солнце окончательно скрылось за крышами, Гермиона перевернула табличку на двери. «Aperto» превратилось в «Chiuso». Открыто — в закрыто. Этот жест она делала каждую ночь, и он всегда означал одно — день закончен, можно выдохнуть. Но сегодня в нём было чуточку больше. Тонкая нить сожаления о том, что незнакомка так и не вернулась. Хотя если рассуждать, она и не должна была. Возможно, больше никогда. Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — Ты сегодня сама не своя, — заметила она, окидывая Гермиону внимательным взглядом. — Что-то случилось? — Ничего. Жарко просто. Мать посмотрела на неё ещё секунду, тем самым взглядом, который всегда читал больше, чем Гермиона хотела сказать, но не стала допытываться. — Идите ужинать, — позвал отец, выглядывая из подсобки. — Поздно уже. Они поднялись наверх, в жилую часть дома. Маленькая кухня с видом на море, старый деревянный стол, три прибора, простая еда — паста с томатным соусом и базиликом, тот самый персиковый пирог, который мать пекла по воскресеньям. Родители начали садиться за стол и говорить о планах на август — не взять ли выходной и не съездить ли в Неаполь, к тёте Лючии. Гермиона же не спешила садиться за стол. Она направилась мимо кухни, прямо к двери в свою комнату, а ещё через две минуты вышла оттуда, устремленная к выходу. — Милая? — спросил отец, прожевав пасту. — А ужин? — Ты куда? — тут же встряла мать. — Я не голодна, — тут же ответила Гермиона, — просто не могу есть после такой сильной жары. Весь день мечтала искупаться в море, — вдруг сказала она, сама понимая насколько странно от неё звучит эта фраза. — В море? — в один голос переспросили родители. Ни для кого в этом доме, а для них в первую очередь, не было секретом, что Гермиона совершенно не любит море. — Ты же ни разу туда не пошла, когда мы звали, — продолжила мать, почти с упрёком. — Да, но сегодня все вокруг так воодушевленно говорили о плавании, что я подумала, можно и открыть сезон, так сказать, — продолжила объяснять она, в надежде, что звучит уже не настолько абсурдно. — Пятнадцатого июля, ну да, — с сарказмом ответил отец, качнув головой, — ладно. Ты надолго? — Нет, немного искупаюсь и обратно, скоро вернусь, может быть, вы ещё даже не закончите ужин, — обозначила Гермиона и исчезла за дверью, пока никто из родителей не передумал. Нет, она не соврала. И не направлялась искать незнакомку по ночным улицам города, в котором, её, возможно уже даже не было. Она действительно пошла спускаться на море, переодетая в купальник под одеждой, а в руке несла небольшое полотенце. Улочка встретила её тишиной и первым дыханием вечерней прохлады. Закат уже догорал, окрашивая стены домов в оттенки фиолетового и тёмно-розового. Где-то вдалеке лаяла собака, но в остальном Сорренто затихал. Она знала эту дорогу наизусть. Триста семь ступеней вниз. Сегодня каждая из них отдавалась в ногах тупой, ноющей усталостью. Целый день на ногах почти без передышки. К вечеру тело начинало напоминать о себе тяжестью в икрах, лёгким гудением в ступнях, желанием наконец скинуть сандалии и дать ногам отдохнуть. Она перепрыгивала через выщербленные ступени почти на автомате, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. День был очень долгим. И море было единственным, что могло смыть эту усталость. Маленькая бухта, спрятанная между скал, была пуста. Туристы сюда не заходили. Слишком далеко от центрального пляжа, слишком крутой спуск. Только местные знали это место, да и те редко появлялись здесь в такое время. Гермиона скинула рубашку и шорты на большой плоский камень, бросила сверху полотенце и вошла в воду. Холод обжёг разгорячённую кожу, и она резко выдохнула с облегчением. Сделала ещё шаг, потом ещё, пока вода не дошла до бёдер, а потом нырнула. Прохладная вода дарила обволакивающее расслабление, освежала и бодрила одновременно. Потрясающее чувство. Усталость начала отступать. Она почти физически чувствовала, как вода вытягивает напряжение из икр, из плеч, из поясницы, из всех тех мест, которые ныли после целого дня за стойкой. Холод обволакивал кожу, проникал глубже, и мышцы, которые она даже не замечала, что держала в напряжении, начинали расслабляться одна за другой. Когда она вынырнула, мир показался другим. В который раз за этот день. Она легла на спину и раскинула руки. Вода легко держала её, слегка покачивая. Первые звёзды уже загорались над скалами. Небо из фиолетового становилось тёмно-синим, и где-то там, над морем, загорался первый огонёк — то ли звезда, то ли маяк на дальнем берегу. Может, зря я его не люблю, — вдруг подумала она. — Море. Оно ведь и правда помогает. Смывает всё. Это была странная мысль. Она никогда не была морским человеком, в отличие от матери, которая могла плавать часами, или отца, который каждое утро начинал с заплыва. Гермиона всегда предпочитала книги. Но сейчас, качаясь на волнах, она вдруг поняла, что, возможно, была не права. Возможно, всё это время она просто не давала морю шанса. Она поплавала ещё немного, разгружая голову, потом выбралась на берег, растёрлась полотенцем и натянула шорты с рубашкой поверх мокрого купальника. Домой идти было недалеко, высохнет по дороге. Обратный путь всегда казался длиннее. Триста семь ступеней вверх и усталость, которую море смыло, возвращалась обратно, но теперь она была другой. Приятной. Такой, какая бывает после хорошей физической нагрузки, когда мышцы ноют, но ты знаешь, что заслужил это. Дома горел свет. Родители, вопреки обыкновению, всё ещё сидели за кухонным столом. Тарелки были уже убраны, и перед ними стояли чашки с чаем. Они о чём-то негромко переговаривались. Когда Гермиона вошла, они переглянулись. — Милая, — начала мать, и тон у неё был каким-то не таким, — мы тут подумали с папой… Гермиона, уже направлявшаяся к двери в душ, остановилась. — Может быть, тебе взять выходной завтра? Что-то было не так. Взгляд матери слишком внимательный, слишком осторожный. И отец, который обычно в такие разговоры не лез, теперь смотрел на неё с тем же выражением. — Папа выйдет на кассу, и мы спокойно справимся. Гермиона всё ещё не понимала, что происходит. Чётко она понимала только одно — выходной она брать не хочет. А вдруг она снова поедет в объезд? И мы разминёмся? И больше я её никогда не встречу? — Мам, я не устала работать, думаю, не стоит. Всё хорошо. — Ты работаешь без выходных, отлучаясь только на автошколу и вождение, а как же отдыхать? Видеться с друзьями? — настаивала мать. — Но я не устаю, — опровергла Гермиона. — Я же сама согласилась работать весь сезон, чтобы мы не брали второго сотрудника, прекрасно зная, на что шла и чего мне придётся лишиться. И нисколько об этом не жалею. — Мы знаем, дорогая, — вступил в разговор отец, — но меняются времена, обстоятельства… — Папа хочет сказать, — снова взяла на себя инициативу мать, видя, что отцу сложно подобрать слова, — что в твоём возрасте мы уже познакомились с ним и летом гуляли днями напролёт. И раз ты начала… — она и сама подбирала слова с трудом, — любить вечернее купание, то, может быть, тебе нужен выходной? Мы совершенно не будем против. О боже. Неужели… Они правда подумали, что я пошла с кем-то? Да, желание искупаться — это и правда странная перемена в моём поведении, но не настолько же! — Мам, — с нервным смешком начала Гермиона, сильно смутившись, — я пошла купаться, чтобы освежиться после этого очень жаркого дня. Это совершенно не то, что вы подумали. — Мы всё понимаем, если ты не хочешь нам рассказывать сразу. У тебя есть право на общение с мальчиками в этом возрасте, это нормально. И всё же… — Ма-а-ам, — окончательно смутившись, покраснела Гермиона, — мне не нужен выходной, правда, спасибо. — Она двинулась к двери в ванную. — И у меня нет никаких мальчиков. — А жаль, — услышала она, уже закрыв дверь. Краснота всё ещё жгла щёки. Такие разговоры с родителями были явно не по её части. Она приняла теплый, почти прохладный душ, чтобы смыть остатки морской соли и этого трудного дня с кожи. Переоделась в пижаму и прошмыгнула в свою комнату, пока родители снова не завели разговор. В комнате было тихо. За окном всё еще неустанно стрекотали цикады. Лёгкий ветерок шевелил занавеску. Она забралась в кровать, выключила свет и уставилась в потолок. Никаких мальчиков. Мысли, которые она весь день гнала прочь, наконец заполнили голову. Чёрные кудри. Низкий голос. Взгляд, который сначала скользнул по ней с презрением, а потом задержался — с интересом. Акцент. И красивый тембр. «Чёртов ремонт дороги». «Объезд через какую-то дыру». Она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и приказала себе спать. Но перед глазами всё ещё стоял этот образ. Такой выделяющийся из всех. И каблуки на брусчатке. И пальцы с картой, которые почти коснулись терминала. Почти коснулись её. Может, завтра она вернётся. Может, завтра она снова закажет айс-американо. Может, завтра она посмотрит на неё снова, и на этот раз задержит взгляд чуть дольше. Вот бы ремонт дороги затянулся.