Тиски дракона

Сознание возвращалось медленно, словно сквозь плотное ватное одеяло. Ноющая, пульсирующая боль в затылке ощутимо давала о себе знать. Еще не до конца понимая, что происходит, Такемичи попытался приподняться и схватился за голову. Воспоминания подступали неохотно, пугливо — подсознание, видимо, отчаянно пыталось защитить и без того расшатанную психику от нового стресса. Дракен… Его крепкие руки, безумный взгляд, горячечные, торопливые фразы. Картинки прошлого складывались в общую мозаику лениво, но подступивший к горлу приступ тошноты неотвратно напомнил о предательском ударе. Судьба, видимо, решила, что он еще недостаточно настрадался. Слова, сказанные Кен-чином словно в бреду, намертво врезались в память и больше не планировали отступать. «Разрушить сильнее», «отобрать больше»… Словно это он, Такемичи, не пытался все исправить и всех спасти. Словно он сам желал чужой смерти. Отчасти, каким-то далеким седьмым-восьмым-девятым планом Ханагаки понимал чужие опасения, но подобного поворота событий не ожидал никак. Истерический смешок сорвался с сухих, потрескавшихся губ. Удар со спины… Это было так не похоже на человека, которого он привык считать образцом чести и справедливости. В следующую секунду уже не просто смешок, а полноценный, безумный хохот рвался из груди. Слез не было. Как иронично: его самая сокровенная, оберегаемая тайна, кажется, похитила его, чтобы в свою очередь сделать тайну из самого Такемичи. Запереть от чужих глаз. Присвоить. Глаза открывать было больно, но даже когда он заставил себя разомкнуть веки, мир вокруг не изменился. Непроглядная, звенящая тьма, ни единого просвета. На фоне этого гробового мрака еще более сюрреалистичным казался матрас, на котором он лежал, и плед — даже на ощупь невероятно мягкий, чистый и теплый. О нем позаботились. Его лишили свободы, но обеспечили комфорт. Когда юноша решил подняться и подвигал ногами, тяжелый металлический скрежет раздался моментально. Отрезвляюще, громко. Похоже, он еще и прикован. Замечательно. Впав в какую-то глухую, отрешенную апатию, Ханагаки продолжал методично дергать ногами. Он не вел счет минутам, не думал о спасении, лишь безразлично слушал звон звеньев и следил, как кожу на лодыжках начинает саднить. Вскоре в сыром воздухе подвала отчетливо разлился резкий металлический запах свежей крови. Но боль не останавливала Такемичи. Наоборот, она парадоксальным образом успокаивала. Только так, через эту тупую, ноющую вспышку в израненных ногах, он все еще чувствовал, что по-прежнему жив. Ожидание тянулось… никак. Мозг просто отключился, внутри воцарилась звенящая, мертвая ти-ши-на. Сколько он так просидел, Ханагаки понятия не имел, но четко знал: кожа вокруг оков содрана до мяса, а воспаленные раны горят живым огнем. Юноша настолько привык к кромешному мраку, что ему искренне казалось, будто он навечно останется его частью. Душераздирающий, тяжелый скрип где-то над головой раздался неожиданно. Такемичи равнодушно поднял взгляд вверх, но ровным счетом ничего не почувствовал. Ни страха, ни надежды. Резкий свет, узкой полоской прорвавшийся сквозь щель в потолке, на мгновение ослепил, заставив зажмуриться, но не более того. Люк открылся. Луч ручного фонаря хаотично прошелся по сырому помещению, и пленник наконец-то сумел рассмотреть свои «апартаменты». Голые, серые бетонные стены, такой же холодный floor, покрытый темными пятнами — то ли въевшейся грязи, то ли старого машинного масла. И всё. Он действительно находился в глухой бетонной коробке, где единственной роскошью оставались матрас и мягкий плед. Дракен спускался медленно, осторожно, словно заходил в клетку к непредсказуемому, раненому зверю. Но никакой истерики или агрессии со стороны его узника не последовало. Поднеся фонарь ближе, Кен окинул Такемичи цепким, сканирующим взглядом. Он сразу заметил и глубокие ссадины, и размазанную по лодыжкам кровь, и абсолютную, пустую апатию в глазах. С собой Рюгуджи принес еду — заботливо, по-домашнему приготовленный его собственными руками омлет с рисом, пластиковую бутылку чистой воды и, что было самым деликатным и оттого жутким, пластиковое ведро. Нужду ведь тоже нужно было где-то справлять. Поставив поднос на пол в противоположном от парня углу, Кен молча выбрался обратно наверх. Он прикрыл за собой крышку люка, чтобы найти в мастерской аптечку. Нужно было срочно обработать эти лодыжки. Такемичи не должен умереть от банального заражения крови или воспаления из-за такой пустяковой раны. Он нужен Кену. Живым. Все еще. Когда Дракен снова вернулся, поза Такемичи не изменилась. Он даже не шелохнулся, чтобы хоть как-то отреагировать на появление Рюгуджи. Аптечка в чужих руках почему-то казалась младшему блондину набором пыточных инструментов, всего лишь замаскированных под медицинскую помощь. Но даже эта нелепая мысль не пошатнула его выстраданного спокойствия. Осторожные, но тяжелые шаги Кена в его сторону отдавались болезненным стуком в ушах, привыкших за это время лишь к звенящей тишине. Хронология здесь больше не имела значения. Дракен присел перед ним на колени, открыл пластиковый замок и приступил к обработке. От дезинфицирующего средства огонь, горевший в оголенном мясе на лодыжках, вспыхнул с новой силой. Но Ханагаки слишком привык терпеть. За десятки прожитых жизней он настолько сросся с физической болью, что теперь даже не подал знака, что ему невыносимо. Разглядывая Кена в тусклом, мертвенном освещении фонарика, он отчаянно искал в его лице, в его бережных касаниях и мощной фигуре хоть что-то от прежнего Кен-чина. И не находил. — Зачем?.. — не до конца оформившийся вопрос слетел с сухих губ раньше, чем юноша сумел его проконтролировать. Он и сам толком не знал, о чем именно хотел спросить. Вопросов в голове было слишком много. Или, наоборот, не осталось совсем. — Зачем я спрятал тебя здесь? — ровным тоном уточнил Дракен, не прерывая своего занятия. — Или зачем я лечу тебя? Такемичи промолчал. Силы иссякли. Он просто смотрел на него снизу вверх пустыми глазами. Рюгуджи тем временем продолжил, сам отвечая на собственные вопросы: — Затем, Такемичи, что ты не герой. Затем, что ты не способен ничего исправить. Ты и сейчас оказался здесь только потому, что Майки не стало лучше. Потому что он потерял сестру, брата, отстранился от последних друзей… Это произошло, потому что ты виноват. Виноват в смерти Эммы. В той оглушающей пустоте, которая осталась после её гибели. В моем одиночестве и моем отчаянии. В моей ежедневной боли. Ты не спас её, хотя столько раз прыгал во времени и клялся всех защитить. Вся кровь на тебе, Ханагаки. Ты повинен. В воздухе повисла удушающая, давящая тишина. Такемичи казалось, что он прямо сейчас задохнется, захлебнется, просто перестанет дышать от ментального удара, который нанесли эти безжалостные слова. До этого момента он наивно думал, что ломать в нем больше нечего. Что внутри всё уже давно разлетелось вдребезги. Но этот спокойный, размеренный тон, которым Кен выносил ему приговор, и чужая уверенность в его вине окончательно сводили с ума. — Ты отнял у меня любимую, Мичи. Отобрал лучшего друга, — Дракен подался вперед, заставляя пленника сжаться. — И теперь ты обязан заменить их. Остаться здесь, со мной, и стать для меня ими обоими. Я никуда тебя не отпущу. Я буду заботиться о тебе так, как заботился о ней. Буду одевать тебя, как её. Буду разговаривать с тобой так, будто перед мной она. Ты больше не будешь Такемичи. Отныне ты — моя вторая Эмма. Большая, мозолистая ладонь ласково скользнула по бледной щеке парня, собирая горячечные, хлынувшие из глаз слезы. Кен медленно поднес пальцы к губам, слизывая соленые капли. Слишком горько-сладкие на вкус. Этот жест, этот надломленный интимный момент внезапно привел самого Рюгуджи в какой-то извращенный восторг. Собственная хватка, резко и грубо запутавшаяся в отросших крашеных волосах Такемичи, принесла Кену пугающее, абсолютное удовлетворение. — Ты не сбежишь от меня, — прорычал он прямо в губы дрожащего юноши. — Ни из этого подвала, ни в свое чертово будущее. И это было обещанием. Не взаимным, сумасшедшим, но оттого не менее волнующим и жутким. Дикий, горячечный взгляд Дракена на несколько мгновений буквально ослепил Такемичи, вынуждая того покорно зажмуриться. Всё, чего он теперь по-настоящему хотел — это просто умереть.