Дно

***

«14 марта. Из старых записей. Профессор Ким сегодня опять распинался про мой „уникальный дар“. Сказал, что я двигаюсь так, будто перевожу боль на язык жестов. Красиво завернул, да? Если бы этот придурок знал, сколько во мне этой боли на самом деле, он бы сам меня запер в дурке. Музыка орет в ушах по десять часов. Ноги просто отваливаются. Мама ждет от меня только золото. Все чего-то ждут. А я просто хочу, чтобы в башке наступила тишина. Ну хотя бы на часик». Знаешь, в шестнадцать лет ты реально думаешь, что ты бессмертный. Стоишь такой в центре огромного зала Академии искусств, смотришь на себя в зеркало во весь рост и думаешь: „Да я со всем справлюсь, я же лучший“. Ага, конечно. Я отлично помню тот день. Солнце так красиво падало сквозь пыльные окна, полосами на паркет. Я как раз добивал финальную связку для весеннего показа. Прыжок, резкий поворот, падаю на колени, замираю. Музыка выключается. Я просто завалился на спину и уставился в потолок, дыша как загнанная лошадь. Сердце в горле стучит, аж тошнит. А хореограф наш, даже глаз от планшета не поднимая, кричит через весь зал: — Хёнджин, ну неплохо, но где эмоции? Твой персонаж страдать должен, понимаешь? Ты должен вывернуть себя наизнанку. Иначе роль отдадим Минсону, он фактурнее смотрится. „Вывернуть себя“. Им, блин, всегда было мало. Им нужно было, чтобы я на сцене кровью исходил ради их красивых отчетов и аплодисментов спонсоров. Дома — та же история. Мать только и делала, что поправляла на мне воротничок и твердила: „Хёнджин, отец нас бросил, на нас весь район смотрит. Ты не имеешь права облажаться. Ты должен быть идеальным“. Я лежал на полу, закрыв глаза ладонью, и чувствовал, как внутри разрастается какая-то черная, холодная дыра. Я просто дико устал. От этих вечных „ты должен“, от боли в мышцах, от маминых амбиций. В общем, домой я после репетиции не пошел. Видеть не мог эту нашу правильную, стерильную квартиру. Поплелся на задний двор, за гаражи, где обычно тусовались парни с музыкального крыла — те, кого преподы считали отбросами, но у которых музыка хотя бы была живой, а не вылизанной до тошноты. Там на капоте старой колымаги сидел Минхо. Курил, пускал колечки в воздух, весь такой расслабленный, в поношенной косухе. — О, глядите-ка, наша звезда сошла с небес, — ухмыльнулся он, когда я подошел и с размаху бросил сумку на землю. — Чего перекосило-то так, Хван? Опять замучили твои идеальные пируэты? — Башка раскалывается, — буркнул я, присаживаясь рядом прямо на сырой бетон. — Сил моих больше нет. Ща кони двину от этого давления. Минхо посмотрел на меня. Так, знаешь, с прищуром, внимательно. Без этой дурацкой жалости, которой меня все пичкали, а просто... как будто понимал всё. Он полез в карман куртки, поковырялся там и достал маленькую круглую капсулу. Яркую такую, синюю. — Есть штука получше аспирина, Хёнджин-и. Расслабляет — моё почтение. Музыка сразу станет объемной, движения — легкими, как по воздуху. И вообще плевать тебе будет на хореографа твоего. Попробуешь? Я смотрел на эту чертову таблетку на его ладони. В голове, где-то очень глубоко, орал мамин правильный голос: „Хёнджин, беги оттуда, это грязь!“. Но усталость была сильнее. Мне так сильно хотелось заглушить этот бесконечный гул в башке и стать хоть на вечер свободным, что я просто забил на всё. — Давай, — сказал я и протянул руку.Это был самый легкий шаг в моей жизни. И самый дурацкий...»